Tenebris. Люция

Ночь выдалась не очень спокойной для Люции. Девушка то переодически просыпалась, тяжело вздыхая, то снова погружалась в глубокий сон, из которого её снова и снова что-то вытаскивало. В моменты изнуряющего ночного бодрствования всё вокруг становилось зыбким и призрачным, а потом опять оказывалось на своих местах. Иногда у Люции в голове мелькали мимолётные, и, как ей самой казалось, глупые мысли о том, чтобы разбудить кого нибудь, чтобы рассказать про свои беспокойные сны или просто поговорить, скрашивая изнуряющую ночь, но всякий раз она решительно отгоняла их прочь. Надо было ждать, когда она окончательно успокоится и забудет про свои волнения. Ждать можно было бесконечно долго, потому что к ней не мог придти никто. "Отчего же меня так мучит эта ночь? - думала Люция, которую терзал то жар, то холод. Она путалась в одеяле, пытаясь разобраться в ткани и собственных конечностях, скидывала его с себя, то накрывалась простынью, чтобы было не жарко, то куталась в одеяле вновь, пытаясь укрыться от внезапно напавшего холода, - какая страшная же всё-таки это вещь, бессонница. Я сама довожу себя до безумия, даже не замечая того. Надо попробовать заснуть ещё раз, и, может, тогда всё как- нибудь пройдет". Люция натянула на себя одеяло с головой. Ей показалось, что она снова проваливается в сон, но это продолжалось совсем недолго. Спустя несколько минут желание спать снова отступило. "Да чтоб его!.. Этот сон, - сказала Люция шёпотом и снова перевернулась на другой бок, - может быть, мне и не спать вовсе? Может, просто подождать до утра? - Она закрыла глаза и подождала несколько минут, - делаю ставки, я всё равно не усну." Люция поднялась на кровати. Она обхватила тонкими, не побоюсь этого выражения, костлявыми изящными руками немного полные ноги. Одеяло медленно сползло с неё, будто его кто-то стянул, а она не успела подхватить его, и теперь оно лежало на полу у её кровати. Теперь девушка точно понимала, что в комнате жарко, а эти метания из жара в холод лишь игра её разволновавшегося организма. Тем не менее спать не хотелось совершенно. Кроме уже известного раздражающего желания во что бы то ни стало подняться с кровати, её увлекла ещё и та мысль, чтоб зажечь свечи. Девушка спустила босые ноги на пушистый ковёр, лежащий перед её кроватью. Из него торчали волоски, вплетённые в причудливую вышивку, на которой были изображены красные и розовые цветы разных размеров, но все они были похожи на розы. "Чего только не пережил это ковёр, - подумала Люция, водя по вышивке ногами взад и вперёд, - разве что войну... Делаю ставки, войну он точно пережил бы. И цветочки эти бы даже сохранились. Интересно, кто их вышивал? Наверное, отец выкупил его у какого-то искусного мастера. Или этот ковёр вообще был заказан". Так Люция сидела и думала великие думы о ковре с цветочками около пяти минут, пока до неё не дошло, что перед тем, как красивая тряпка успела её увлечь, она хотела встать и зажечь свечи. Надо сказать, что в таких случаях, когда Люция хотела встать, ей требовалось немало мужества и сил. В общем, тяжёлый случай. В доме было непривычно тихо. Девушка никогда ранее не была в столь тихом месте. Даже в саду на заднем дворе, который она посещала изо дня в день, было не так тихо. Птички пели свои хрустальные песенки, резво и беспорядочно прыгая с ветки на ветку, словно мысли, которые иногда устраивают мозговой штурм, были слышны голоса людей, находящихся где-то за оградой. В общем, это не совсем похоже на тишину. Скорее на звуки, которые, будучи спокойными, хоть и не всегда тихими, были всегда какими-то умиротворяющими. Хотя... Однажды Люция всё-таки была в тихом месте. Это тоже была бессонная ночь. Тогда девочке было меньше десяти лет. Сейчас это кажется запутанным сном, и Люция помнила тут ночь лишь урывками: одеяло, жар, странное ощущение того, что лежать надоело настолько, что представить страшно. Люция решила не перечить своим желаниям и встала с кровати. Как только её ноги коснулись пола, девушку побрал холод. Пол был ледяным в отличии от ковра. Просто страшно ледяным. Иногда лёд бывает жгучим. Допустим, когда в мороз - 30°С мы берём голой рукой металлическую ручку. Это настолько холодно, что становится больно. Конечно, в случае с полом в комнате Люции всё было не так печально, но так или иначе девушка поспешила к своему туалетному столику. Ловко закинув всё свое тело на стул, она принялась искать в полочках серники, чтобы зажечь свечи. Люция, если честно, никогда не думала, что открывание и закрывание полочек может быть настолько громким, поэтому она стала искать серники куда медленнее, чтобы никого не разбудить. Увидев свои серники на туалетном столике, она страшно обрадовалась и одновременно почувствовала досаду. "То есть так? Вы хотите сказать, что я могла и не стучать полками, как будто у меня в комнате разразился весенний гром? " - недовольно и агрессивно спросила Люция сама у себя. Девушка чиркнула серником по коробку и палочка загорелась. Это был маленький живой огонёк, играющий в руках Люции то бледно-жёлтым цветом, то алым, шатающийся из стороны сторону и постоянно меняющий свою форму. Чем-то он напоминает человеческий жизненный путь. Сначала огонёк маленький, как горошек, а потом распускается, словно алая роза. Иногда кажется, что вот, ещё чуть-чуть — и он потухнет. Но он разгорается пуще прежнего. "До меня и после меня люди сравнивали и будут сравнивать огонь с жизнью. Они видят в нём что-то загадочное, непривычное для человеческого глаза. То, чего маленькие дети явно не поймут. А на самом деле у жизни от нас тайн нет. Это мы привыкли искать везде скрытый смысл. Мы ведь сами его и придумываем, - думала Люция, смотря на серник. Огонь отражался в её глазах, словно в глади озера, - и дети... Они куда проще взрослых. У них всё так легко, и, я думаю, это правильно. "А тебе правда нравится зелёный цвет? — Правда, — А мне красный". И всё! И никаких гражданских войн." Девушка поняла, что пока она размышляет о чём-то своём, серник может вскоре сгореть и потухнуть. Поэтому она поднесла деревянную палочку к первой, ко второй, затем и к третьей свечке, и подсвечник был успешно украшен огоньками. "Я совсем не помню Вюрм. Интересно, насколько сильно изменился этот город? Говорят, чем больше город, тем больше в нём преступности. Но Вюрм - это же культурная и государственная столица! Как там вообще могут допускать всякие преступные вещи? Мне кажется, что даже в Вюрме я не найду себе места. Что здесь, что там... Какая разница? - Люция смотрела на свечку, будто заколдованная, - везде есть свои неприятности. Пожалуй, я сама с собой вдвоём и так неплохо живу. Я - прекрасная компания. Может быть. " Начало светать. Солнца ещё не было видно, но горизонт уже начал свою красочную игру. Приближались утро. Люция взглянула на часы. Часовая стрелка указывала на цифру "шесть", а минутная - на "три". "Невероятно. Я пережила целую ночь, - подумала Люция и улыбнулась, поаплодировав в мыслях самой себе, - и даже не сошла с ума". Девушка сидела около подсвечника с печальными свечами ещё некоторое время. Солнце уже полностью вылезло и освещало всё своим изжелта-белым светом. Косые тени падали на пол. С утра они кажутся холодными. Если выйти на рассвете даже летом на улицу, будет прохладно. Это такая тёплая прохлада. Летняя. Её можно представить у себя в голове, но объяснить невозможно. Это когда в пижаме выходишь на улицу, а по телу бегут мурашки от холода, и всё равно тепло. Такой вот утренний парадокс. Утро было сонным. После довольно долгого размышления о Вюрме при свечах, Люция решила больше не томить себя одинокими посиделками или попытками уснуть, и поэтому вышла из своей спальни. В доме было тихо. Что слуги, что родители ещё спали. Полная тишина, которая уже измотала девушку. Конечно, когда тишина необходима - всё становится куда проще. Можно зайти в свою спальню, никого не пускать и сидеть, не двигаясь, пока не надоест. Другое дело, когда тишина перетекает в одиночество и полную скуку. Тогда беззвучие становится чем-то по типу наказания. Эту вещь можно сравнить со школьным временем, когда идёт никому не интересный, сложный и непонятный урок. Время тянется медленно и мучительно. Люция, потирая глаза руками, направилась в трапезную. Там, конечно, было не менее одиноко, но зато это хоть какая-то смена обстановки. Сев за угол длинного трёхметрового стола, девушка тяжело вздохнула взглянула на настенные часы. Всё ещё утро. Всё ещё раннее. Тени всё ещё косые. В коридоре послышались чьи-то шаги. Они были довольно уверенными, но не громоздкими, и Люция точно знала, что именно так звучат шаги матери. Джоанна Леа зашла в трапезную. Она не ожидала увидеть дочь в такое раннее время: — Доброе утро, Люция. Почему ты так рано проснулась? Времени ведь ещё... Всего ничего, - сказала Леа, подходя к столу. — Доброе утро, мама. Я всё никак не могла уснуть. У меня была бессонница. Всю ночь ворочалась, представляешь? - жестикулируя, красноречиво начала рассказывать Люция, - мысли атаковали мой ум, я совсем не знала, что делать! Сначала я долго-долго лежала, потом я ворочалась, а потом я решила встать и зажечь свечи. И я сидела при свечах ещё какое-то время. Знаешь, что? Я искала серники в полочках туалетного столика, громко открывая и закрывая полочки, а они лежали знаешь где? На столе! Я боялась, что разбужу кого-нибудь! - мать посмеялась над таким эмоциональным рассказом дочери о бессонной ночи, но тут же по какой-то причине поспешила сделать замечание: — Люция, будь сдержаннее, не маши руками во все стороны. Ты ведь всё-таки девушка, - как можно безэмоциональнее попыталась сказать Леа, но скрыть то, что она всё ещё посмеивалась с рассказа дочери, было, пожалуй, почти невозможно. — А, да, точно... – Люция опустила взгляд , посмотрев на мать так, будто девушка действительно была в чём-то виновата, – я слишком эмоциональна для девушки, так? – Можно сказать и так, – ответила Леа, смотря на дочь. – Тогда… – та самая маленькая, еле заметная капля вины сошла с лица Люции и разбилась, будто хрусталь, – я не обязана вести себя, как девушка. Что это значит?! Я не могу выражать свои эмоции? А зачем они тогда нужны человеку? Знаешь, мама, если бы нельзя было бы выражать собственные эмоции, их бы вообще не существовало. Леа посмотрела на Люцию с некоторым сожалением. Очевидно, что девушка права. Очевидно. Слишком. – Знаешь, Люция… – тяжело вздохнув, сказала Джоанна, – то, что ты говоришь… Это правда. Я подписалась бы под каждым словом, но… – взгляд Леи стал ещё тоскливее. Именно так выглядят глаза людей, которые разочарованы. Они разочарованы в мире, в обществе, в жизни. Это глаза, наполненные океаном пустоты, и кроме него там ничего нет. Это глаза, видящие свой свет в конце туннеля, потому что жизнь этих глаз и не сказать, что пуста, она полна чего-то… Но эта жизнь глуха и нема, она полная молчания. Словно немое кино. – Что «но»? – начала напирать Люция. Девушка ожидала, что мать просто мягко намекнёт ей на то, что эмоции – это правильно, но неприлично, но Леа сказала кое-что иное: – Мир не готов к эмоциям, вот, что я тебе скажу. Дочь, каждый день я вижу в тебе огонь, который растёт, рвёт и мечет. Мир старается подогнать всех под определённый строй. Кто-то просто решил, что все люди должны быть идентичными по сути своей – тихие, ничего не требующие. И все стали этому строю подчиняться. Я тоже думаю, что это неправильно. Но на самом деле, милая, я просто беспокоюсь за тебя. Ты очень сильная девушка с характером, но представь… Ты против всего мира, ты против множества сложившихся порядков. Одна. Я знаю, что когда-нибудь ты бросишь вызов этой серости, но сейчас… Ты ещё слишком мала. Много что может сломать человека. Слишком много…. Люция опешила. Теперь она точно чувствовала себя виноватой. На самом деле она и до этого догадывалась, что её мать придерживается далеко не консервативных взглядов, и родители часто ссорились по поводу их мировоззрения, но, как и большинство подростков, которые, как мы привыкли знать, импульсивны, агрессивны и прогрессивны, девушка почему-то считала, что даже если мать одобряет её действия и мысли, она всё равно… Не права. Какие-то странные границы сковали её разум в этом отношении. – Но мама… Почему же ты тогда сказала мне, что девушки так себя не ведут? – Люция обратила внимание на это странное противоречие. – Твой отец… Мы живём в мире, где главные – мужчины. По какой причине всё сложилось именно так много лет назад – я не знаю, да и гадать не берусь. И пока твой отец является главным человеком в нашей семье, всё, что ему может не понравиться, может быть наказано, лишено обеда, выставлено на улицу… Он стал жестоким консервативным человеком. Для него человеческая жизнь и гроша не стоит. Я просто хочу, чтобы ты привыкла сдерживаться при нём. Кто знает, что сделает этот человек в следующую секунду… Мужчины жестоки и непредсказуемы. Просто будь аккуратна и знай, что я сделаю всё, что будет в моих силах. Люция была приятно удивлена. Мать открыла ей некоторую капельку правды об этом мире. А всё остальное уже за самой девушкой. Пустота в животе. Бабочки. Взгляд матери. Теперь было понятно, почему он так тосклив. Эту женщину, по природе своей яркую и эмоциональную, закрыли в клетке общественных норм. Люция была такой же. К счастью, люди размножаются не делением надвое, поэтому от отца девушке тоже кое-что досталось. Это несокрушимая решительность. Это не та решительность, которая сподвигает убивать ради собственной выгоды, командовать, управлять и шантажировать, а та, что в конце концов донесёт свет до мира, чего бы это человеку не стоило. Люция ухмыльнулась. Подумав об этом качестве, за секунду прогнав в своей голове образ отца, она приняла к сведению тот факт, что эта несокрушимая решительность – это её туз в рукаве. Это её оружие. И она, опять-таки, была бесспорно в этом права. Моральные привилегии есть моральные привилегии. – Хорошо, мама, – всё с той же ехидной ухмылкой ответила Люция, – я тебя поняла. Быть осторожной, да. Люция вышла из трапезной. Теперь она понимала, что всё, что придумало человечество – это всего лишь иллюзия норм. А их, в большей степени, не существует. Было заказано две кареты. Одна, очевидно, та, что подороже – для Штейнеров, а та, что немножко невзрачнее – это для слуг. Белые кони били копытами о землю. Пыль стояла столбом. День был солнечным, на небе ни единого облака. Солнце находилось почти в зените и палило довольно сильно для середины весны. Оно сияло и било по глазам, словно нежданный взрыв, словно тот свет в конце туннеля, то согревало, то жарило, то, казалось, потухало, хоть и было единственным видимым объектом в небе. Небо было сними-синим, бездонным, словно океан, глубоким и неизвестным, даже немного пугающим. Казалось, в этой пучине живёт что-то невероятно огромное, неизвестное, угрожающее. Эта гладь завораживала, на неё можно было смотреть часами, но никому доверия не внушала. Никому. Иногда казалось, что небо прямо-таки давит, что оно вот-вот рухнет, ударится о землю и неизвестно, что будет дальше. Может, звёздный хаос, а может быть, ничего от этого мира и вовсе не останется. Совершенно ничего. Люцию, как и всегда, привлекла эта, казалось бы, мелочь. «Что находится за этой небесной гладью? Что внутри неё? Вероятно, она скрывает слишком многое, раз молчит и тихо, тихо висит над людскими головами день за днём, то темнея, то светлея, то погружаясь в тучи и капая на землю проливными дождями, то кучкуясь в пушистые облака, что летят где-то невероятно высоко, и человеку до них настолько далеко, насколько это вообще возможно», – думала Люция, задрав голову к небу. Со стороны девушка выглядела, как умалишённая. Отчасти это было действительно так. Ведь, пожалуй, далеко не каждый человек, выходя на улицу, думает о том, как же, всё-таки, всё «там» неизвестно и далеко от человеческих умов. Тем временем кони с каретами уже были на подходе. Вдали скакали эти белые гривастые мускулистые княжеские красавцы, поднимая за собой столбы пыли. Каждый их шаг был широким и энергичным, несмотря на то, что кони были тяжёлыми и, мягко говоря, огромными. За конями тащились кареты. Их колёса стучали так, будто ещё чуть-чуть – и развалятся, роняя наземь и сами кареты, и кучеров, а кони заржут в недоумении, взбесятся, встанут на задние копыта и будут ждать, пока за ними кто-нибудь не придёт. Но колёса были крепкими, и это не могло не радовать. С такими сильными конями и их скоростью… Конечно, и кучер должен быть в своём уме. Это ведь, всё-таки, не неизвестный доселе никому человек с улицы, это княжеский наёмный слуга. Ему платят и он выполняет свою работу. И он должен делать это настолько качественно, насколько это возможно. Ведь в его руках целостность кареты, кони, жизни других людей. Мало ли было аварий, где кареты сталкивались друг с другом, или кучер засыпал, или был не в себе?.. Немало. Человек такой важности должен понимать весь масштаб своей работы, своих возможностей, ответственности. У него на кону много чего стоит. Честь, здоровье, работа… Вся жизнь, можно сказать. Вся жизнь. Кучер, на самом деле, не просто перевозит людей из одного места в другое. Он меняет жизни. Он меняет обстановку, людей, города, друзей, поместья. Он вообще за многое в ответе в этом плане. То место, куда он человека доставил, может стать как и местом конца жизни, так и местом начала великого праздного пути. Переезды – это, определённо, существенные изменения в жизни человека. А вот Люцию почему-то куда больше заинтересовало небо. Княжеская карета подъехала к воротам поместья Штейнеров. Княжеские слуги, которые, к слову, на слуг похожи не были, принялись загружать вещи семейства и слуг в отдельную повозку, которая была прикреплена к карете слуг Штейнеров. А эти княжеские слуги выглядели довольно прилично. Не сказать, что Хельга, Элиас, Тереза или Хартмут слишком сильно от них отличались, но без труда можно было понять, кто здесь чей слуга. Например, княжеские люди носили на шеях бардовые галочки, которые сзади застёгивались на красные пуговички, которые были похожи на какой-то полупрозрачный жемчуг или кварц, а их обувь была по краешкам расшита золотыми ленточками. Узкие брюки придерживали ремни, застёжки которых тоже выглядели недёшево. Приближенные слуги Штейнеров чувствовали себя на фоне этих «княжеских людей» нищими, хотя одеты они были почти как городская интеллигенция. Родители Люции, проконтролировав свой «багаж» и убедившись, что ничего не забыли, сели в карету, дверку которой, поклонившись, им открыл княжеский слуга. «Всё как у людей, – подумала Люция, глядя на эту картину, – ничего не скажешь. Всё-таки мне повезло в этом плане. Родиться у помещиков. Определённо, я одна из тех, кто выиграл эту лотерею, которая заставляет тебя играть, даже если ты не хочешь. И что же, делаю ставки, но если в Вюрме будет казино, то, полагаясь на удачу, я буду стараться выиграть и там. Вдруг я смогу урвать крупную сумму и…» – Люция! Садись в карету. Князь не ждёт, – сказала Леа, выглядывая из кареты. Люция вздрогнула от неожиданности. Каждый день одно и то же, кто-то считает своим гражданским долгом вытащить неожиданным криком девушку из раздумий. Княжеский слуга сделал классический мужской реверанс и, приглашая девушку в карету, подал ей руку. Люция отрицательно помотала головой, отказавшись от предложения, и сказала: – Нет, благодарю вас, господин… – Вронхет, – тихонько сказал слуга. – Господин Вронхет, да… Благодарю вас ещё раз. Я поеду в карете со слугами. Слуга вопросительно посмотрел на Штейнер. Он ещё ни разу не слышал такого странного и смелого утверждения. Это тот самый классический пример человека, который считает себя лучше или хуже кого-то и делает выводы, основываясь лишь на этом. Именно таких людей Люция никогда не понимала. Для неё все были одинаковы, будь ты князь или крестьянин, ты – человек. А всё остальное – это фортуна жизни. Люция умела видеть даже в преступниках кого-то, кому чего-то не хватило. Богатства, любви, удачи… это не важно. А слуги, которые всю жизнь на кого-то работают, не видя самого себя в потребностях человека, который ими управляет… Они редко бывают в чём-то грешны. Они всего лишь те, кому не далось родиться богатым. Истина, казалось, очевидна, проще некуда. Но люди так любят всё усложнять. Девушка, задрав нос, обошла стороной княжеского слугу и направилась к дверце кареты, где уже сидели четыре приближенных слуги. Вронхет подбежал тогда к той карете и уже было собирался открыть дверку и помочь девушке сесть. Но тогда Люция лишь сказала: «Благодарю не стоит. Я сама», открыла дверку, хоть и с некоторым усилием, но «забралась» на высокую ступеньку кареты и села на одно из сидений, которых в карете в сумме всего было шесть. Леон, как обычно, возмущался «очередной выходкой» дочери и надеялся, что известие о том, что госпожа Люция ехала в карете со слугами, не дойдёт до кого-то свыше, иначе… Ну-у-у! Иначе – всемирный позор, конечно же. Правда, он не подозревал, что из всех последующих выходок это будет самая незаметная и незначительная. Но он, как человек с настроением кирпича, уже успел разочароваться в дочери. День становился действительно жарким, почти невыносимым. Единственное, что спасало Люцию от нежданной весенней жары – это её веер, который она, по случаю, взяла с собой. Не прогадала. Элиас же предпочёл другой способ спасения от кипячения – он высунулся из окошка кареты. Остальные же, видимо, смирились со своей судьбой и решили свариться заживо. Эту беду Люция и её слуги разбавляли шутками и разговорами. Так было не только не скучно ехать, но это ещё и отвлекало от жары. Ненадолго, но всё же. Хоть что-то. Коням тоже было тяжело. Их шаги стали грузными, громкими. Это даже создавало иллюзию того, что время стало тянуться в несколько раз медленнее, чем оно тянется на самом деле. Кучерам тоже пришлось нелегко. Их голоса перестали громко подбадривать коней. Хотя бы потому, что говорить тоже было очень нелегко. Да и кони… Что им теперь эти крики? Им бы дойти до ближайшей остановки, напиться воды, как следует, и прилечь, отдохнуть. Ведь как-никак, а они тащат за собой эти кареты уже около трёх часов! Они устали. Они голодны и их мучит жажда. В принципе экипаж кареты от коней не многим отличается. Голодны все. Пить хотят тоже все. Все хотят зайти в помещение и ощутить прохладу. К счастью, между Вюрмом и Мёрнином есть много небольших городков. Все они снабжены и водой, и едой, и, естественно, помещениями, в которых можно укрыться от жары. В одном из таких городков под названием Берталь и остановились кареты. «Наконец-то, долгожданная остановка!» – порадовалась про себя Люция, выпрыгивая из кареты. Она схватила подол платья и, тяжело дыша, пошла вслед за родителями, которые уже успели найти придорожную трапезную и направлялись к ней. Девушке было всё равно, как она в данный момент выглядела и на что была похожа. Всё, что её в тот момент волновало – вода и тень. Её мысли были заняты только этим. И не только её мысли. Весь каретный экипаж думал о тени и воде. В придорожной трапезной было многолюдно. На самом деле множество людей переезжает из одного места в другое каждый день. И такое количество душ в придорожном помещении – не исключительный случай. Такое там происходило каждый день. По залу были «разбросаны» небольшие столики, каждый из которых был окружён четырьмя стульчиками. На столиках красовались белоснежные скатерти, на которых были вышиты розовые и красные цветы. Люция, смотря на них, вспомнила свой ковёр около кровати. Действительно, узоры были очень похожи. В углу зала стояло много графинов с водой. Люция, сообразив, что вода бесплатная, кинулась к ней. Рядом с графинами стояло не меньшее количество прозрачных стеклянных стаканов, на которых были нарисованы узоры в виде тех же цветов под стать скатертям. Ну или ковру Люции. Схватив первый попавшийся стакан, девушка начала лить в него воду из графина, обливая всё вокруг. Руки тряслись и двухлитровый графин с водой был для них чем-то типа слона, но что только не сделаешь, когда действительно чего-то хочется. Когда стакан был наполовину полон, вокруг Люции уже образовалась лужа из-за трясущихся рук. Девушка залпом выпила воду и тут до неё дошло, что это не вода. Во рту начало немного горчить, девушка почувствовала едва уловимый вкус ржаного хлеба. От неожиданности девушка чуть не вскрикнула, а странная вода чуть не пошла носом. К этому моменту в толпе людей Элиас наконец-то нашёл хорошо знакомую фигуру Люции и, таща за собой за руку Хартмута, пробираясь сквозь тела, случайно толкаясь и извиняясь, юноши подошли к девушке. – Что это такое?! – с трудом проглотив горчащую воду, спросила Люция только что подоспевших к ней Элиаса и Хартмута, которые вообще ничего не успели понять. «Дорогие друзья! – громко объявил полный мужчина с другого конца зала, – специально для наших гостей сегодня бесплатна огненная вода! Проходите в правый угол зала». – Это водка… – тяжело и огорчённо вздохнув, сказал Хартмут, поправляя рукой довольно длинные чёрные волосы. – О нет… - не менее разочарованно отвесила Люция, хватаясь рукой за лоб, – теперь я ещё больше нуждаюсь в воде. Ещё пара секунд – и моя душа покинет тело! – Госпожа, я вас умоляю… Вы не могли подождать нас хоть немного? – причитал слуга, хватая девушку за руку и ведя за собой, как это с ним делал Элиас несколько мгновений назад. – Не могли… Хартмут, какая разница?! Мне нужна помощь именно сейчас! – Потому что кто-то только что перепутал воду с водкой… Вода находилась в противоположном конце зала. Люция об этом узнала поздновато. Со стороны хозяев заведения было странным вот что: хоть и в другом конце зала, но всё же наливать воду в аналогичные графины и ставить рядом аналогичные стеклянные стаканы с узорами. Единственное, что помогало отличить воду от водки – это запах, который в порыве желания попить Люция проигнорировала. Так или иначе жажда была утолена. Девушка думала, что сразу после того, как экипаж и кони попьют воды, путь сразу же продолжится. Но родители Штейнеры сочли не лишним перекусить перед второй частью поездки. С этим согласились и кучера – они тоже были голодны. Если бы кони умели говорить, то, вероятнее всего, они бы тоже сказали о том, что не против перекусить и отдохнуть. Они ведь во всём этом выполняют самую трудоёмкую работу. Девушка была не очень голодна. Точнее, она была голодна, но аппетита не было совсем. Умяв пару бутербродов с маслом и красной икрой, Люция принялась ходить по залу в поисках чего-нибудь интересного. А интересного было мало – лишь проезжие да хозяева этого заведения, которые слишком поздно оглашают такие вещи, как то, что водка, стоящая в углу зала – это никак не вода и водой быть не может. Все люди были друг на друга неимоверно сильно похожи. Как по шаблону. На женщинах, девушках и девочках были надеты расшитые жемчугом и золотом платья, такие пышные, как булочки-ураганы, внутри которых ещё есть кремово-творожная начинка и изюм. Волосы дам были собраны в высокие пышные причёски, а концы или локоны по бокам, как правило, были подкручены и вились, как редкие большие пружины. У нашей героини волосы были лишь по бокам собраны и украшены двумя маленькими заколками с белыми цветами. В середине каждого цветочка была расположена маленькая, едва заметная жемчужинка, сияющая своим скромным матовым блеском. Мужчины были одеты, как, в принципе, им и полагалось – тугие штаны, гольфы, обтягивающие голени, у большинства, если быть точнее, у тех, кто был побогаче – были и парики на головах. Все они были похожи на Леона. Да, отец Люции, что ни странно, предпочитал быть, как все и не терпел каких-то экстраординарных изменений во внешнем виде. Его смущало даже то, что на волосах дочери заколки бывают не традиционно белые, якобы, как всем дамам положено, а красные или бледно-розовые. Для него существуют только два официальных цвета – это белый и чёрный. А все остальные, по его словам, – это цвета всяких выскочек, которых общество затопчет при первой же попытке выйти за рамки положенного. Однажды он очень сильно на этот счёт прогадал, когда впервые увидел жену князя Вальтера. На ней было надето, и, к слову, очень даже хорошо сидело красное пышное платье, самое что ни на есть «выделяющееся»: жемчуга, кружева, оборки. Эта, казалось бы, довольно грубая, исходя из предубеждений Леона, ошибка, всё равно не остановила его от странных, ничего не имеющих с реальностью, предрассудков. Вдруг загадочная фигура привлекла внимание Люции. Это был мальчишка. Не сказать даже, что и мальчишка, скорее подросток. Юноша. Чем-то он напомнил ей Элиаса – такой же тоненький, как липовая веточка, в рубашке с широкими рукавами, волосы тоже светлые и растрёпанные, будто это и не волосы вовсе, а гнездо какого-нибудь скворца или шебутного жаворонка. Но черты лица у юноши были другие. Они были мягкими и чистыми, а кожа бледная, словно снег. Губы юноши были похожи на те самые красные яблоки на снегу из сказок, а глаза – кристально-голубые! Как байкальский лёд…. Что-то необычное было в этом юноше. Первое, конечно, то, что он не носил парика, хотя его одежда выглядела довольно-таки богато. «Ну не может же он быть слугой! – думала Люция, наблюдая за юношей, который стоял около одного из столиков и перекидывался с кем-то словами, изредка посмеиваясь, – ну не может… Может быть, это я чего-то не смыслю? Что же, если я чего-то всё-таки не смыслю, значит, нужно подойти и выяснить». Девушка, откинув все сомнения, предположения и прочие интересные вещи, касающиеся процесса размышления, направилась к столику, около которого стоял загадочный незнакомец, по неизвестной причине привлёкший её внимание. – Добрый день, – сказала Люция, стараясь быть как можно сдержанней, и сделала лёгкий реверанс. – Добрый день, – ответил юноша, и эти слова окончательно запутали Люцию и сбили столку. А всё потому, что голос у незнакомца был… Женский, – прошу прощения, чем я вам обязана? Люция опешила. Теперь она поняла, что с этим незнакомцем было не так. Это вовсе не незнакомец, а незнакомка. Это девушка с очень короткой стрижкой, в узких штанах и… без парика. Люция, поборовшись с приступом внезапно нахлынувшего зрительного диссонанса, поморгала, помотала головой в разные стороны, будто она только проснулась и совсем не может собрать все свои мысли не то, что в порядок, а хотя бы в кучу, ну… или в её подобие. – Э-э-э… – девушка попыталась что-то ответить, но слова застряли то ли в горле, то ли ещё где похуже, – извините, не сочтите за грубость, но… Вы выглядите весьма… – Весьма не так, как обычная девушка, вы хотите сказать, я полагаю? – вопрос незнакомку совершенно не смутил, а даже вызвал лёгкую насмешку. Видимо, с подобного рода комментариями она встречалась не впервые. – Да, именно это я и хотела сказать… – Люция снова замешкалась и не могла предположить, как бы продолжить разговор. Исходя из такой необычной для дамы внешности, Люция решила, что девушка окажется весьма интересной для неё собеседницей. – Что же, это я, что ни странно, знаю. Вижу в зеркале вот такую фигуру каждый день, и знаете, каждый день и восхищаюсь. – Ох… Я очень за вас рада. Быть довольным собой – это одна из основ жизни, я полагаю. Если вы изволите, то могу ли я задать вам несколько вопросов? Уж очень мне интересно о жизни с таким образом узнать, – глаза Люции округлились, словно две блестящие монетки, и заглядывали прямо в глаза незнакомке. Девушка утопала в глазах Люции, и, увидев в них неподдельный глубокий интерес, решила не отказывать. – Хорошо, что же, задавайте ваши вопросы. Но для начала дайте мне знать хоть какое-то представление о вашем имени, если вы не храните его в тайне, разумеется. – Ах да, простите, я не представилась. Я Анна Люция Штейнер. Я и моя семья остановились здесь ненадолго. Мы просто переезжаем в Вюрм. Ладно, думаю, я сказала даже больше, чем вам от меня требовалось, вы уж меня извините за многословие, – Люция торопилась и заикалась, повторяя и глотая слова. Незнакомка смотрела на девушку с улыбкой, как на нашкодившую младшую сестру. – Нет, ничего в этом страшного нет, не извиняйтесь, фрау Штейнер. Моё имя Луиза. Думаю, дальше вам об этом знать не обязательно. Что же, вы хотели, чтобы я ответила на парочку вопросов, ведь так? Я постараюсь ответить честно, хоть я и не понимаю, кто я такая, чтобы вызывать чей-то интерес, – улыбка девушки была ехидной и властной, она действительно смотрела на Люцию хоть и заботливо, но всё же как-то «свысока». Её жесты, её мимика, всё казалось Люции таким необычным и новым. Она ни разу доселе не встречала таких людей. Эта девушка так похожа на обаятельного юношу, и что же, этот её образ просто чарует и лишает дара речи. Настоящее восьмое чудо света, или же… Или же такими будут люди в будущем? – Да, конечно, раз вы не возражаете, тогда… Я бы хотела узнать, как вы… То есть… – Люция, даже успокоившись, не могла собрать мысли воедино, – То есть… Как вы решились на… На такой образ? – Ох… – вздохнула девушка и потёрла рукой подбородок, будто вспоминая что-то, – Просто однажды мне сказал кто-то, а может быть это было адресовано не мне, но так или иначе, насколько я поняла эти слова, говорят, что волосы женщины – это её гордость, это вся её сущь и мощь. А я думаю, что гордость любого человека, что мужчины, что женщины – это его душа. Это не то, что можно увидеть. Это что-то неосязаемое, что-то, что витает в воздухе, когда находишься рядом с человеком. Это как аура, понимаете? Только такая, что несёт в себе и характер, и поступки, и все человеческие качества. И в качестве доказательства я попросила местного мастера моего города сделать так, чтобы эти предубеждения опровергнуть, но чтобы всё было на высоте. И вот, каждый раз в зеркале я вижу исключение из этого странного правила про волосы. Казалось бы – исключение из правил только подтверждают его существование. А я считаю, что таких правил вообще существовать не должно. Но это лишь мои мысли на этот счёт, и ваше право, если вы с ними не согласны. Да и эти штаны… Это всё тоже моя попытка разорвать в пух и прах предубеждения о том, что дамы являются дамами только в платьях. Я, простите, не становлюсь мужчиной или просто каким-нибудь человеком только оттого, что ношу мужские одеяния. Ну вот скажите мне, разве я не права, фрау Штейнер? – И правда ведь, – Люция начала думать куда усерднее, чем обычно. Для неё слова Луизы были чем-то типа пищи для размышления. Да еще какой глубокой! Это вам не небо, что можно часами напролёт созерцать каждый день, это живой человек, это его живые, подвижные мысли, чувства, мотивы. Это целый новый мир. Люция будто посмотрела на всё вокруг чужими глазами, и она прекрасно понимала, что в карете будет заниматься именно этим, параллельно делясь своими мыслями со слугами, – невероятно смело с вашей стороны. Даже и не знаю, какие слова можно подобрать. Ваш вид так необычен, но всё это вам так идёт. Вы бесподобны! – Люция не скрывала своего восхищения, и снова, забыв об утренних откровениях матери, начала эмоционально жестикулировать, а в её голосе иногда мелькали хрустальные высокие нотки, похожие на визг. Люция сложила руки в замок на груди и склонила голову набок, то ли умиляясь, то ли восхищаясь ещё сильнее, а Луиза лишь неловко благодарила её, то краснея, то бледнея, – ах, извините меня, хочу задать вам ещё один вопрос. А как же к вашему нестандартному вкусу относятся люди вокруг? Вы уж меня ещё раз извините, если я вас чем-то задела. Вы не бойтесь, говорите, я же не тиран, всё-таки. – Что вы, что вы! В ваших словах нет ничего оскорбительного, госпожа Штейнер. А про людей… Все относятся по-разному. В основном их души мною недовольны. Они говорят, мол «всё бы в тебе, милая Луиза, прекрасно, будь ты настоящей женщиной». А я ведь понимаю с какой интонацией они всё это говорят. В этих словах я слышу агрессию, потому что я не та дама, которой они хотят меня видеть. Может, они злятся, потому что тоже хотят многое в себе изменить, и не могут, потому что их будут осуждать, как они сами меня, а может, просто, должно быть, им такая форма свободы не по душе. Это, конечно, не этих людей дело, но почему-то они считают своей обязанностью сказать мне, что то, что я с собой делаю – это неправильно. А правильных и неправильных путей, я полагаю, нет и быть не может. Всё в нашей жизни так текуче, что сначала выбранный путь кажется таким неверным, что жалеешь обо всей своей жизни. А потом – раз! И вмиг понимаешь, что такой исход был наиболее благоприятным для всех. Всё изменчиво, нет правильного и неправильного, я думаю. – Да, я думаю вы в этом безусловно правы… – столько пищи для размышлений за какие-то пару минут Люции ещё никто не подкидывал. Её ум кишил новыми мыслями и идеями, о которых она раньше, может быть, и думала, но не настолько глубоко, как в данный момент. Перед ней в лице девушки с короткой стрижкой стоял неизведанный и доселе ей неизвестный новый мир, который был так богат и могуч, а его потенциал, казалось, стремился вырваться наружу и реализовать все эти замыслы чего-то нового и нестандартного, чего-то того, к чему люд не привык, – спасибо вам за ваши откровения, Луиза. Я очень рада, что встретила вас, вы просто не представляете! Вы очень необычная девушка. И ваш образ прекрасен, я думаю, вы не должны сомневаться в этом ни на секунду. Я полагаю, множество людей будет убеждать вас в обратном, но вы не поддавайтесь этому гонению. Недовольные будут всегда, что печально. – Это вам спасибо, фрау Штейнер, – неловко посмеявшись, ответила Луиза. Она смущённо отвела взгляд в сторону и дотронулась рукой до своего затылка. Вероятно, никто еще до Люции не говорил подобного рода слов о её внешнем виде. Но девушка гордо держалась от такой нежданной лести, хоть и её щеки заметно раскраснелись, а уголки губ растянулись в простой добродушной улыбке. Девушка решила сменить тему, – а вы из какого города едете? – Мы едем из Мёрнина. Мой отец заинтересовал кое-каким договором князя Вальтера, поэтому мы переезжаем. Неудачный денёк для поездки, не правда ли? – Ох, это точно, – согласилась Луиза, – жара просто невыносимая! Как же там бедные кони? Совсем измотались, наверное… – А вы, Луиза, откуда и куда? – поинтересовалась Люция приличия ради. На самом деле её мысли были заняты только необычным образом Луизы и её бесстрашием перед обществом. Это сражало ум Люции наповал. – А мы едем из Вюрма в культурную столицу, – с неким хвастовством и задором ответила Луиза. – Неужто в Тоберг? – удивилась Люция. Она ни разу не была в этом городе, но родители, некогда там бывшие, часто рассказывали об этом месте. Этот город стоит прямо на берегу реки Аланы, одной из самых длинных и широких в Картанесе. Там, в основном, проживает только интеллигенция. Тот, кто стремился получить хорошее образование, всегда знал, что прекрасный культурный город в этом поможет. Там любой человек либо усердно учится, либо слишком много знает и от этого же страдает. Там и знаменитые картанесские философы, и художники, и учёные, там лучшие учителя и лучшие учебные заведения, в общем и целом, всё, как у культурных Людей. Поражает не только изобилие в этом городе интеллигенции, но и архитектура. Здание там по-особенному прекрасны. Такую архитектуру в Картанесе принято называть классикой, потому что все те здания действительно образцовые. Эти белокаменные стены, эти колонны, позаимствованные из римского стиля, эти институты и школы… завораживают своей утончённостью и атмосферой. Воистину прекрасное место. Это столица книг и картин, это столица музыки и науки. Люция, когда слушала рассказы родителей об этом городе, не раз задавалась вопросом: «почему столица Картанеса – огромный, но во многом непримечательный Вюрм, а не Тоберг? Он ведь ни чуть не хуже. Даже лучше». Но точного ответа на этот вопрос никто Люции дать не мог. Хотя было одно очевидное объяснение, и оно было неимоверно скучным и незамысловатым, будто большая история без сюжета. «Так решил князь» – отвечали взрослые. А раз он так решил, значит, так и должно быть. Не знаю, кто придумал это странное правило. Почему-то оно всех устраивало. Может, так и действительно должно быть. – Да, мы едем в Тоберг. Всю жизнь мечтала его посетить! Мне столько о нём рассказывали! Надеюсь, он оправдает мои ожидания. – Да, я тоже буду надеяться на это вместе с вами. Я бы тоже хотела посетить этот город, но, видимо, это вовсе не в планах моей семьи. А жаль. «Фрау Штейнер! – прозвучал голос из глубины зала, – фрау Штейнер, нам пора!» Люция поняла, что обращаются к ней, и что это голос Терезы. Редко можно было услышать голос этой девушки громким, и даже сейчас, вероятно, она кричит через силу, потому что кто-то ей приказал, и, чтобы не утруждать совершенно асоциальную служанку, Люция начала спешить: – Ох, простите, Луиза, видимо, мне пора продолжать свой путь, – с некоторой печалью в голосе сказала Люция. – Я вас понимаю. Спасибо вам большое за эту беседу. Вы подарили мне капельку уверенности. Я очень рада, что вы подошли поговорить со мной. Спасибо. Девушки смотрели друг на друга, как близкие подруги, которым, по несчастью, суждено расстаться навсегда. Их теперь связывало что-то. Они будто были знакомы очень давно. Их взгляды были прикованы друг к другу. Люция смотрела на девушку, и ей казалось, что на её глазах скоро появятся горячие хрустальные слёзы, такие горькие, приправленные тоской и карамелью. И, по случаю, водкой. Они обе улыбались. Они точно понимали, что теперь между ними очень прочная, хоть и еле заметная связь, которая образовалась за считанные мгновения. И расставаться было так же тяжело, как и с человеком, которого знаешь очень давно. – Прощайте, Луиза, – улыбнувшись ещё печальнее и безнадёжнее, сказала Люция. – Прощайте, Люция. Чтобы точно не разреветься, Штейнер быстро отвела взгляд, развернулась и ушла, стараясь как можно скорее скрыться из поля зрения Луизы. Люция смотрела себе под ноги. Она не хотела приковывать к себе внимание своими покрасневшими щеками. Она чувствовала одновременно какое-то душевное благо и смущение одновременно. Не видя ничего впереди себя, она столкнулась с Терезой около выхода из трапезной. – Госпожа, простите, вас не заметила! Вы не ушиблись? – заботливо спрашивала шебутная, вечно чувствующая себя виноватой Тереза, кропотливо держа руки Люции в своих руках. Штейнер подняла взгляд на служанку, – с вами что-то случилось? Вы так печальны… – Нет, Тереза, ничего не случилось. Это я в тебя врезалась, совсем по сторонам не смотрю, прошу прощения, – опять без энтузиазма сказала Люция. Девушка снова села в карету слуг. Она думала, что будет громко и насыщенно вслух рассуждать о девушке из трапезной. На удивление самой себе, Люция была очень задумчива и молчалива. «Надо же, – думала девушка, – я и пятнадцати минут с этой дамой не провела, а уже чувствую такую пустоту от одного только прощания. Что-то в ней такое есть, несомненно. Я тоже… Я тоже хочу обладать такой аурой. С ней было так легко и хорошо. Наверное, очень повезёт людям, которые будут находиться рядом с ней. Делаю ставки, им точно повезёт. Эта сила меня завораживает. Такая утончённость, необычность… Что-то совершенно новое, на что можно надеяться. Это сильно. Это очень сильно…» Эта странная пустота атаковала Люцию на протяжении почти всей поездки. Приближенные слуги это, естественно, заметили. Никогда, пожалуй, девушка не выглядела настолько… даже и слов не подобрать. «В такой короткий срок разрушенной», вот какой она была. Действительно: когда ты делаешь из себя того, кем ты являешься на самом деле, люди начинают в тебе нуждаться. Очень даже сильно нуждаться. Как люди нуждаются во сне или в пище. Жить можно, но… Так тошнотно. Будто в полной картине жизни не хватает всего одной детали. Всё-таки Люция решила отвлечься от своей печали и почти под конец поездки начала думать больше не о прощании с Луизой, а о её внешнем виде. Это точное описание свободы. Кому-то нравится, кому-то не очень, кому-то нужен будет тазик, а вот Луизе нет до этого дела. Она понимает, что кто бы что ни говорил, она всё равно еще женщина, и она всё равно еще человек, всё ещё личность со своими ценностями и взглядами, а не какой-то баламут, решивший делать со своим телом неясные вещи. Они могут быть неясными для кого-то, недопонимание – это нормально, это у всех такое бывает. Ведь, по сути, то, как она выглядит, делает её счастливее, чем она могла быть, подчиняясь социальным рамкам, без конца утверждающим, что женщины могут носить только платья, а волосы им резать нельзя, иначе это уже не женщина вовсе. В этот строгий век мужского и женского дресс-кода, конечно, делать такие вещи – за гранью приличного и нормального. Но век сменяет век, просто когда-то люди поймут, что все эти рамки и запреты были совершенно ни к чему. Как они появились, так они навсегда и уйдут, вслед за временем. Если, конечно, кто-нибудь потом не изобретёт машину времени. Но это тогда уже будут проблемы изобретателя. А время стоять на месте никогда в целом и прочем не будет. Оно постоянно движется, и люди изо дня в день прогрессируют. Когда-нибудь этих рамок не останется совсем. От них не останется и следа. Когда-нибудь это точно произойдёт… Но, видимо, не в этот день. Не сегодня. Но обязательно когда-нибудь люди обретут свободу. И не только в этом плане… Много других сфер нуждаются в свободе. Остается надеяться только на время. Не сказать, что оно лечит от того, что кому-то что-то когда-то было не позволено. Оно вообще не лечит, скажу так. Оно имеет другое свойство – всё менять. Время может перевернуть с ног на голову всё за считанные минуты. Нужно только уметь ждать и выбирать подходящий момент. Меняться будет всё. В нашем мире ничто не постоянно. На горизонте близился Вюрм. Это было действительно с первого взгляда понятно – какие-то высокие колокольни, много длинных многоэтажных зданий, тянущихся вдоль и поперёк, да и вообще город массивный. Чистое небо нагоняет тревогу, будто весь мир ненастоящий, поддельный, будто во сне. Люцию это немного напрягало. По мере приближения к столице всё усиливался классический городской шум, который мы можем даже сейчас услышать, выйдя на оживлённую улицу. Тот шум и наш, современный, на самом деле, мало чем отличаются. Разве что теперь у нас есть сигналящие машины и звуки десятков сотен моторов. Зато мы не слышим топот копыт и такой жизни, артистизма, не слышим чего-то по-уличному творческого, как это обычно бывает на, допустим, том же Арбате. Кареты преодолели границу между почти полным «бездушьем» и оживлённым городом. Шум становился просто невыносимым. А такой шум, на самом деле, довольно приятен. Он расслабляет и погружает в атмосферу некой «занятости». Это такая эстетика будней, когда все о чём-то говорят, над чем-то работают, гул машин, шёпот деревьев. Только в нашем случае эта вещь является более праздной и невыносимой одновременно: в город вернулся князь Вальтер! А ещё погода оставляет желать лучшего… Казалось, что плавится всё вокруг. Каждый звук, каждый шаг, каждое падение пылинки раздавалось в голове как пьеса для гобоя и бубна, но заткнуть каждого человека, роняющего слово где-то рядом, или заставить всех стоять на месте и вообще не двигаться было невозможным. Пришлось терпеть и разговоры, и топот, и ржание лошадей, и немыслимую весеннюю жару, приправленную болью в голове. Самым впечатляющим зданием города, был, конечно же, дворец Князя. На самом деле он был довольно небольшой, но и не сказать, что скромный, а очень даже стильный и богатый. Это был не дворец даже, а просто приличный дворчик, какой и, я полагаю, должен быть у настоящего ответственного правителя. Не бедный, не богатый, просто приличный. На территории, по закону княжеской, было довольно много всяких арок и колонн. Видимо, такие вещи князь очень любил – что-то такое античное, что сразу заставляет вспоминать и прокручивать у себя в голове всю древнегреческую мифологию. Жёлтый, голубой и красный цвета кидались в глаза. На белом фоне простеньких стен, которые были украшены строго, в минимализме, но со вкусом, этими цветами были выложены узорчики из цветного камня. Волны, паутинки, палочки – всё там было. Это такая узорчатая солянка. Встречать кареты вышло несколько человек. Все они, очевидно, были слугами. И все они, конечно же, одеты были как с иголочки. Все в паричках, в брюках, гольфах – ну все как один! Слуги выстроились в рядок и стали ждать полной остановки карет. Кони сбавили свой ход и бежали лёгкой-лёгкой трусцой, и двигались они так, будто они и не кони вовсе, и будто они не везут никакие кареты, а как пушинки плавно и легкомысленно скользят по глади дороги, а от лошадиного тут остаётся только стук копыт. Кареты остановились. Кучера с важным видом поглядели по сторонам. Кони тихонько заржали, топот копыт затих. Люция вспряла, оторвав своё скучающее лицо от собственной ладони и посмотрела в окошко. Вот и долгожданный княжеский дворец. Вот и Вюрм. Столица. «Господа Штейнеры и подданные, мы прибыли» – сказал кучер, что был в ответе за карету, где сидели родители Люции. Оба кучера отворили дверцы карет, подавая руки в них сидящим. Даже Элиас, выпрыгивая из кареты, неловко опёрся своей белоснежной ладонью о ладонь княжеского кучера, который к его приветливости отнёсся явно недружелюбно, но Люция от такой услуги, величаво хмыкнув, отказалась. – Как-то не по-помещичьи вы… От руки-то отказываетесь, – усмехнулся кучер, видя, что его помощь девушке совсем не нужна. – Как-то не по-княжески вы… Комментарии-то свои не сдерживаете, – Люция посмотрела на княжеского кучера настолько тяжело, насколько вообще человек может посмотреть на что-то. Её взгляд был десятитонным, неподъёмным, ужасно давящим. Кучер смотрел на девушку вовсе не как на девушку, а как на петлю на виселице или на гильотину, – Как, интересно, князь Вальтер вас ещё не казнил? Вы, наверное, очень интересный собеседник, – Люция в момент переменилась в лице, нехило испугав кучера своей беспорядочной непредсказуемостью, и, вскинув брови, уже легко и насмешливо сказала ему, – Я – Анна Люция Штейнер. Будем знакомы. Если вы когда-нибудь захотите пожаловаться на жизнь, то я всегда буду рада пожаловаться на неё в ответ, – и протянула мужчине руку. – Ох… – смутился кучер, смотря на ладонь девушки, – Знаете, госпожа Штейнер, это, прошу заметить, мужской жест… – Да что вы?! Ещё и жесты будете на мужские и женские делить? Неужто тут так много интеллигенции? А я думала, что тут только торговцы, горе-манипуляторы и преступники. Так, ладно, мы отошли от темы. Вы кому-нибудь на жизнь жаловаться собираетесь? А хотя… уже неважно. Просто теперь вы знаете, к кому обратиться. Люция с каплей брезгливости посмотрела на кучера и одёрнула руку. Придворный лишь спустя пару мгновений понял, что ничего не сделал, а уже успел вызвать у госпожи не очень хорошие впечатления. Да, такую даму не каждый день видишь – странную, импульсивную и совершенно… непредсказуемую. Кучеру, видимо, ни разу не доводилось узреть подобное поведение. А может быть, его кругозор просто ограничен дворцом, лошадьми и каретами. И, естественно, воротами всяких помещиков, которых он видит впервые. Так или иначе – Люция для этого человека являлась чем-то новым и незнакомым, а потому и пугающим. Ведь все мы знаем про то, что человек всегда боится вещей, которые ему неизвестны. Космос, глубина, темнота. Одним словом, всё это непредсказуемо. Люция – она и есть своеобразная темнота. Но мы не боимся темноты. Мы боимся того, что в ней. А в ней может быть всё, что угодно. И это ровно та же ситуация – конечно, кто же будет бояться девочку? Никто. Страх вызывает то, на что эта девочка может быть способна. Может быть, она умеет петь ангельским голосом, а может быть, она террористка. Кто знает. – Люция! – крикнул Леон, видя, что дочь опять с кем-то перепирается, извлекая причину лишь из одного только воздуха, – не дерзи! Будь леди. Штейнер подошёл к дочери со спины и положил руку ей на плечо. Он стыдливо посмотрел на кучера и сказал: – Извините, прошу вас. Моя дочь немного грубовато привыкла со всеми беседовать. Видите ли, в учебных заведениях… – Спасибо, папа. Не стоит за меня вступаться. Ах да, спешу тебе напомнить, что моя грубость не делает меня по неизвестным мне причинам юношей. Я всё ещё леди. Кучер, понимая, что «семья весёлая, но доверия не внушает», как он прокрутил в своей голове, лишь поклонился и направился в сторону кареты уводить лошадей. Люции казалось, что отец был готов взорваться в ту же минуту и отправиться туда, в небо. Может, узнал бы хоть чего интересного. – Люция, – Леон старался быть настолько спокойным, насколько мог, и вулкан в его голове начал постепенно гаснуть. Так или иначе, заведомо было понятно, что он когда-нибудь начнёт извергаться, и как именно – неизвестно. Это пугало, – Я тебя прошу, как отец дочь. Пожалуйста, веди себя прилично. Ты выросла в приличной семье. Веди себя достойно. – Достойно – это как? – язвительно спросила Люция, будто напрашиваясь на спор, – всю жизнь молчать, потому что болтать со слугами – неприлично? Да в них толку больше, чем в помещичьих мордах. – Весьма самокритично, Анна Люция, – ответил Леон, закатывая глаза и скрещивая руки на груди. – Ты сказал, что я веду себя недостойно. Значит, к помещикам я не отношусь, –сказала Люция и направилась к матери, которая всё еще стояла у одной из карет, к которой был прицеплен груз с вещами Штейнеров, так и не дав отцу договорить. К слову, договаривать было нечего. Нет, Леону, конечно, было, что сказать, но он не видел в этом смысла, потому что понимал, что дочь будет отстаивать свою точку зрения, чего бы ей это не стоило, и чем бы спор не закончился, она сама для себя всё равно осталась бы права. Кучер, забравший вещи Штейнеров, направился к дворцу. Вальтер, видимо, заранее сообщил ему о том, где нужно эти вещи оставить. А навстречу Штейнерам шёл сам князь. Шёл он, как это обычно бывает у людей особой важности, величаво, медленно. Он был не не слишком толст и не тонок – обычный мужчина. Но какая-то невидимая власть придавала ему веса. И по этой причине Люция не сразу заметила рядом с князем тонёхонького юношу в аккуратном, пепельного цвета парике, одетого так же дорого, как и князь, но больше, чем «шпаной» девушка идущего рядом с князем парня назвать не могла. Мальчишка мальчишкой. Разве что лицом на Вальтера похож – хорошо видно эти строгие скулы, длинный нос, какие-то каменно-равнодушные глаза. Князь остановился в метре от матери Люции и широко улыбнулся. Его восторг от приезда Штейнеров невозможно было скрыть. Юноша, стоящий рядом, внимательно рассматривал Люцию, да настолько, что девушка почувствовала его взгляд на себе. Этот взгляд был подобен змее – такой ползучий и противный, что его хотелось с себя «скинуть». – Фрау Штейнер, – обратился он к Лее, – как же я рад вас видеть… Его голос был загадочно спокойным и сдержанным. Хоть он и выглядел куда серьёзнее парнишки, стоящего рядом, что было очевидно, всё равно в его взгляде тоже было что-то змеиное, но не такое явное, а скрытное и осторожное, будто собирающееся прыгнуть, ухватиться мёртвой хваткой и задушить. – Герр Вальтер, какая честь… – смутилась Леа, смотря то в сторону, то в пол. Люция же закатила глаза и уставилась на парнишку так же нагло и укоризненно, как и он на неё. Он не ожидал такой зрительной атаки, замешкался и отвёл взгляд. «Думал, что победишь меня? Испугался одного только моего взгляда. Весьма… Весьма и весьма мило. Интересно, а все «важные шишки» такие?» – подумала Люция, не скрывая ухмылки, означающей негласную победу. – Господин Штейнер, рад видеть вас и вашу семью. И… и ваших подданных, само собой разумеется, эхе-хе… – замешкался Теодор. Он смотрел куда-то за спину Люции, где стоял Леон. – Мы тоже очень рады вас видеть, – ответил Штейнер, подходя ближе к князю. Он остановился в полуметре от Теодора и протянул ему руку, – мы здесь, в столице, только благодаря вам. Это большая честь для нас. Благодарим вас. Князь пожал руку Штейнеру и отшатнулся. Казалось, что юноша, стоящий рядом, уже пытался спрятаться за его спиной, но теперь он был на виду у слуг и семейства. По выражению лица Вальтера было понятно, что в некой трусости парнишки он разочарован. «Что же, – заметив это, подумала Люция, – у нас с тобою есть кое-что общее. Мы – безусловное разочарование». – А это мой сын, Эрих Феликс Вальтер. Эрих, будь добр… – Добрый день, – сказал парнишка. С его лица пропало некое стеснение, главенствующее над ним ещё пару мгновений назад. Казалось, что он поменял своё настроение по щелчку пальцев. Анна Люция просекла в нём эту черту. Не сказать, что он был похож на человека эмоционально ненастоящего, скорее, он просто искусно умел управлять своими эмоциями. Хотя просто «управлять» – это ещё довольно мягко сказано. Манипулировать – вот верное слово. Будто эмоции эти были вовсе не его частью, а, скорее, его врагами, которыми он мог управлять, соперничая с ними, ведя еле заметную, микроскопическую, глубокую войну, которую нельзя просто взять и увидеть, – рад приветствовать вас в нашем имении. – Приятно, Феликс, спасибо. Нам тоже, – ответил Леон, отвечая за всю семью Люцию это возмутило, но в этот момент она чувствовала себя скованной цепями порядочности и манерности, подавляя в себе желание закричать «А мне неприятно! Он смотрит на меня, как маньяк!» на всю улицу. Хотя не сказать, что взгляд Люции в этот момент выглядел как-то иначе. Она в своём выражении лица тоже имела что-то маниакальное. Но это что-то было скорее пассивное, ленивое, как что-то подобное во взгляде толстого злого кота, – что же… Я полагаю вы продемонстрируете нам ваш… Дворец? – Ах, да, конечно, я покажу вам ваши места проживания и… И всё остальное. Князь развернулся и направился к, как это обычно бывает, некрепким, но красивым воротам. Очевидно, за ним нужно было следовать. Семья Штейнеров пошла кучкой за Вальтером. Люция плелась позади всех. Дворец был трёхэтажный. Чем-то он напоминал то ли храм, то ли некоторое античное построение, то ли всё сразу. В стенах красовались мелкие, выложенные в линии и петли камушки жёлтого, голубого и красного цветов. Если лучи солнца мельком «пролетали» по этим камушкам, то отскакивали в разные стороны, уже имея какой-то оттенок, который ранее не имели. Иногда они отскакивали прямо в глаза Люции, и это очень раздражало девушку, да так, что она готова была кинуться в схватку с этими стенами, с камушками, и, скорее всего, после этой попытки ликвидировать свет, она бы рассмеялась, поражаясь самой себе но… В рамки приличия такие спектакли не входили. Плиточная дорожка тянулась от самых ворот к разным местам княжеского двора – к беседкам, придворным домикамприм., к довольно большому саду, который сразу привлёк внимание девушки своим обилием цветов, которых она ранее не видела или видела довольно редко. Но самая главная широкая дорожка, разумеется, вела ко входу во дворчик. В общем и целом, всё было симпатично и аккуратно, но не до ужаса богато, как это бывает. Иногда. Люция заметила, что Эрих начал отставать от отца, приближаясь к ней. Девушка напряглась, сжала подол платья в костлявых кулаках. Губы от раздражения уже сами сомкнулись крепко накрепко, а Люция так и не поняла – это естественная реакция на раздражение или попытка сдержать себя от ругательств. А Эрих отставал от отца всё больше и больше, что вгоняло Люцию в ступор. Эрих вёл себя как-то беспорядочно и странно, но у него не было такой горячей страсти непредсказуемости, а, скорее, это были какие-то метания, которые парнишка сам не мог контролировать. – Добрый день, госпожа Штейнер, – вдруг сказал Феликс, поравнявшись с Люцией и идя с ней шаг в шаг. От неожиданности Анна вздрогнула. – Добрый день… – неуверенно ответила девушка. «Что-то этот день ни капельки не похож на добрый. А теперь уж тем более...» – крутилось в голове у Люции. – Как вам наши имения? Впечатляют ли? – с незаурядным интересом спросил Примечание: Придворные домики – домики для проживания в них слуг. юноша, – отец вложил в них достаточно много денег. Все эти здания довольно дорого обошлись, но в этом и заключается их фишка. Славные, правда? – Имения? Ох, конечно, впечатляют, – с укором сказала Люция, понимая, что без того, чтобы снова выразиться как-то сатирично, она просто не может, – в отличии от того, что вам действительно больше нечем похвастаться, все эти построения весьма и весьма превосходят, как минимум, ваш мозг. Делаю ставки, он бы стоил меньше. Феликс, явно не ожидая язвительного ответа на свой незамысловатый вопрос, с одной стороны согласился со сказанным, но с другой стороны… Возразить, поспорить? Стоит попробовать: – Боюсь вас разочаровать, леди, но людям не нужен мой мозг, – надменно, будто бы возвышаясь над девушкой, которой, к слову, всегда есть, что сказать, ответил парень. – А вы знали, что есть много болезней, связанных с головным мозгом? Это пока мозг никому не нужен, а времечко-то на месте не стоит. Когда-то же наука научится мозги людям менять, я в этом уверена. Хотя… Я не думаю, что ваш мозг бы кому-то понадобился даже в случае острой необходимости. А если вы не поймёте, почему, то вам бы самому этот мозг предложили заменить. – Да что вы? – попытался снова что-то ответить Феликс, применяя «запрещённую» технику спора – задавать вопросы, не оставляющие ничего для ответа. – Я – ничего. А вы что? Ладно, насколько я поняла, у вас дефицит аргументов. Можете больше не тратить своё время и мои нервы, – ответила Люция и ускорила шаг, равняясь с о чём-то тихо беседующими слугами. Оставив Феликса в лёгком недоумении, Люция не заботилась о том, что он может о ней подумать или сказать. Эрих же в свою очередь был поражён такой, казалось бы, невоспитанностью и прямолинейностью девушки. Но Люция не считала себя невоспитанной. А вот прямолинейной – ещё бы. Вскоре Люция, спустя мгновение, опять задумалась о чём-то своём и отстала от приближенных, отходя немного дальше от них. Эрих решил не терять времени и снова подошёл к девушке, дабы спросить, в чём же причина такой грубости: – Фрау Штейнер, позвольте спросить… – Не позволяю, – перебила юного князя девушка, нервно ускоряя шаг. – А я всё равно спрошу… – Раз уж хотите уважительного отношения к себе, – вдруг Люция остановилась и с тяжёлым укором посмотрела на Феликса. Он остановился тоже, – уважайте мнение дамы. Я сказала: не позволяю. Спасибо за понимание. Люция снова ускорила шаг, опять равняясь со слугами. Феликс, ему казалось, впервые встречает такую грубую девушку, хотя он понимал, что где-то в глубине понятий морали она права, и, может, вовсе не стоит навязываться. Но в голове парня всегда, когда он думал отступать даже от совершенно ненужной ему мелочи, возникал голос отца, говорящий, что отступать ни в коем случае нельзя, даже если кажется, что уже пора. «Отец старше, отец умнее, и, я думаю, он прав. У меня ещё нет жизненного опыта, а у него есть, да ещё сколько… – думал Эрих, плетясь где-то позади, – всё-таки родной человек плохого не посоветует… Разве он хочет, чтобы у меня всё было плохо? Я так не думаю». Князь, его сын и семья Штейнеров подошли к самому дворцу. Две его двери открывались нараспашку в разные стороны. Двое придворных сторожей отворили их. Князь прошёл во дворец, и, обернувшись, сказал: «Чего ж вы ждёте, гости дорогие? – он улыбнулся немного устало и наигранно, будто скрывая желание прямо в данный момент полежать, – проходите, не стесняйтесь». Штейнеры прошли в прихожую. Сразу же около двери были размещены позолоченные крючки для верхней одежды, вокруг основания которых сияли матовым блеском белые жемчужинки. Под ногами стелился длинный красный ковёр, краешки которого были расшиты золотом. Князь прошёл дальше. Стразу за прихожей располагался огромный круглый коридор, разветвляющийся в несколько других помещений, которые представляли собой зал, предназначенный бог знает для чего, выход в сад, который ещё во дворе привлёк внимание Люции, костюмерную и лестницу, ведущую на второй этаж. Пока семья бродила по дворчику, как княжеский хвост, Люция тащилась опять где-то позади и думала о чём-то своём, попутно рассматривая самые мелкие детали княжеского дворца: узорчатые каменные стены, на которых были выгравированы какие-то узоры, блестящий пол, ту самую слегка закруглённую лестницу с лакированными перилами, ступеньки. Всё одновременно привлекало внимание девушки и было так безразлично, что она путалась в своих мыслях. На втором этаже располагался зал с большим столом, видимо, для каких-то бальных мероприятий. Князь говорил что-то про придворных музыкантов, которых он иногда собирает на балах, про поэтов и художников, но Люцию, опять-таки, это всё не особо интересовало. Она рассматривала всё собственными глазами, пока слова были для неё лишь пустым звуком. Третий этаж. Здесь располагаются несколько спальных комнат. Все комнаты немного отличаются по размерам и цветовой гамме. Одна – довольно тёмная, с плотным тюлем, защищающим от дневного света, в общем и целом, комната с интимной обстановкой. Две другие довольно светлые и нейтральные по своему стилю – резные туалетные столики, заправленные белым бельём кровати, шторки светлые. Была там и четвёртая комната – она была похожа на первую, тоже темновата, уютна, но всё же она была куда светлее. Тюль в этой комнате висел коричневый, бельё на кровати – бардовое, а мебель, в основном, дубовая, лишь некоторые её элементы были берёзовыми. Люция оценивающим взглядом пробежалась по комнатам и поняла, что ничего удивительного в них нет. Это то же самое поместье, чуть больше, чем было у самих Штейнеров, но в нём нет абсолютно ничего сверхъестественного. Есть какие-то дорогие элементы мебели, но что они значат? Ровным счётом ничего. «Впустую потраченные деньги, – думала девушка, снова закатывая глаза, – медведя бы купили, что-ли. И того интереснее бы было». До вечера Люция с семьёй разгружала вещи. Оказалось, разбор вещей – не такая уж и простая вещь. Да и не сказать, что сложная, скорее очень долгая и муторная, нежели любое другое занятие. Девушка поселилась в одной из комнат на третьем этаже, где и проживали, в основном, гости князя. Люция выбрала одну из тех двух небольших светлых комнат. Приближенные слуги, что логично, должны проживать в придворных домиках, которые были свободны. Для Люции это было неким новшеством, потому что в поместье Штейнеров приближенным слугам выделялось несколько комнат. Большая часть из них, конечно, пустовала, потому что таких приближенных – только четыре человека, и заняты были всего две комнаты: в одной проживали Хельга и Тереза, а в другой – Хартмут и Элиас. Теперь же все четверо поместились в одном придворном двухкомнатном домике и расселились таким же составом. Прямо под окном комнаты Люции находился сад. Это её несказанно порадовало, потому что сверху сад можно было рассмотреть ещё лучше. «Он и действительно прекрасен, – думала Люция, подперев щеку рукой и вдохновенно вздыхая, стоя на небольшом балкончике, – нужно будет сходить туда, вниз. Все эти цветы… И эти, красные цветы… Ох, в очередной раз что-то напоминает мне о ковре в моей спальне. Красные цветы… Красные и розовые цветы. На ковре. В моей спальне. Когда-нибудь они, надеюсь, сотрутся из моей памяти. Но не сегодня. Точно не сегодня». После разбора вещей, которые казались бесконечными, семья Штейнеров, и, естественно, приближенные, были приглашены самим Князем Вальтером на классическое светское чаепитие в честь собственного приезда. Вечер был довольно тихим. Люция хотела просто отдохнуть в, на данный момент, уже её комнате, но она была вынуждена спуститься в зал на втором этаже. К счастью, повод посидеть там хоть немного был найден сразу – это торт. И не только торт, конечно, но ещё и много всяких вкусных вещей. Одним из самых смущающих Люция аспектов было присутствие в зале других людей. Это были какие-то знакомые по переписке отца Люции, друзья князя, и, естественно, небольшая заказная капелла, куда ж без неё. Люди приходили туда целыми семьями. Большая часть людей знала из семьи Штейнеров только Леона, потому что его знал Вальтер, это во-первых. А во-вторых Леон вёл с ними переписки, и, важно сказать, они имели какие-то общие договоры, которые устраивали всех и каждого. Это и было причиной такого обилия незнакомых людей. Все они были помещиками и торговцами, как и отец Люции, и всех их объединяло одно – жажда наживы. «Они ведь, по сути, собрались только для того, чтобы снова заключить какие-то торговые договоры, пообсуждать разорившихся помещиков, да и только, – рассуждала девушка, сидя за столом и глазея на торт, который в скором времени должны были порезать на кусочки. На самом деле Люции было всё равно на эти кусочки, она была готова нырнуть в этот крем всем своим лицом, потому что это единственная причина, по которой она сидела там, на чаепитии, но девушка понимала, что если она так сделает, то скандала не избежать, – а я вот торт хочу. Вот и все мои заботы на этот вечер. Поверить не могу, людям действительно так нравятся деньги… А мне нравятся сладости. Для того, чтобы купить их или приготовить, не нужно слишком много денег. Нужно лишь расслабиться и получать удовольствие, поглощая бисквит…» Истекая слюной, девушка уже не знала, как держать себя в руках. Вскоре, к её счастью, к столу подошла Леа и разрезала торт на множество маленьких кусочков. Люция, что очевидно, первой кинулась на торт и, стараясь выглядеть не маниакально, положила кусочек себе на тарелочку. Орудуя чайной ложечкой, её уже ничего, кроме вкуса шоколадного бисквита, не заботило. Из, в прямом смысле, забвения её вытянул голос Эриха: – Госпожа Штейнер, приятного аппетита! Люция, не ожидая никого рядом с собой, испугалась и поперхнулась: – Кхе-кхе!.. Какого дьявола!?. Чёрт бы побрал вас и ваше высочество… Кхе-кхе!.. И ваш дворец тоже… – кашляя и пытаясь вздохнуть, прохрипела девушка. Её глаза начали слезиться. – Прошу прощения, если я вас напугал, госпожа… – виновато выронил Эрих, смотря на Люцию. – Чего вам!? – уже переходя на крик, спросила Люция. Её глаза, казалось, освирепели. – Что же, если вы уже в норме, – голос Феликса снова стал нафосным и высокомерным, – капелла скоро оставит для наших ушей только инструменты, и я бы хотел пригласить вас на танец, – на лице парнишки заиграла лёгкая хитрая лисья ухмылкаю – Что? – из уст Люции вырвался лёгкий смешок, – вы, небось, шутите? Ха-ха, нет, спасибо, простите, вынуждена отказать вам в пользу торта. – Как же так? – спросил юноша, смотря на Люцию с неким напором, – почему же вы мне отказываете? Вы разве не знаете негласного правила? Отказывать кавалеру в танце – неприлично. – С каких это пор? – смешок вырвался снова, да ещё и с тройной силой, – мне кажется, неприлично навязываться людям, как банный лист, а вовсе не отказыватьв танце. – Я, к вашему сведению, и не навязываюсь. Просто предлагаю танец. Неужто вы и вправду отказываетесь? – Да. Что-то ещё? – спросила девушка, вскинув левую бровь. – Хватит уже лезть к даме, это неприлично, – вдруг за Люцию вступилась Хельга, чего девушка в такой ситуации точно не ожидала. Хельга была такой женщиной, характер которой основан на стереотипах. Она считала смыслом жизни детей, говорила, что самое важное – это удачно выйти замуж, а грусть – это от безделья. В чём-то она, несомненно, была права. Но во многом её личность составляли общественные домыслы. Она для Люции всегда была «свахой», а при любом мимолётном взгляде девушки на какого-либо юношу, она тут же спрашивала: «ну что, понравился?», и это заставляло Люцию краснеть. Но почему тогда сейчас Хельга защищает девушку от напора юноши? Ей оставалось только догадываться. – Ох, простите пожалуйста, – наигранно сказал Эрих, насмешливо глядя на Юлию, – но, кажется, я не должен вас знать. Вы ведь просто слуга, верно? Как жаль, но героизм вам не идёт. – Ещё одно слово, – Люция приставила к горлу Эриха нож для десертов, который она схватила, как первую попавшуюся режущую вещь, посчитав его отменным оружием, – и договор наших отцов будет расторгнут, а ваш дворчик – распродан по частям мелким помещикам. Поняв, что сие действо привлекло внимание, Люция поспешила выйти из зала. Если бы она осталась, вероятно, на весь Вюрм прогремел бы скандал о чьём-то убийстве. То, что вечер пришлось покинуть, так и не доев торт, Люция не особо расстроилась. Ведь теперь у неё появилась возможность сделать ещё кое-что, и это кое-что – сходить в сад, который привлёк её внимание ещё несколько часов назад. Вход в сад открывала металлическая арочка, которую, как и большинство построек на княжеской территории, украшали камешки разных цветов. Это выглядело уже вполне заманчиво. В какой-то момент Люции показалось, что именно так выглядят божьи сады, как их описывают, в разных религиозных сказаниях. Закат пылал, перетекая из жёлтого цвета в розовый, фиолетовый, и, наконец, свет ночи – тёмно-синий. В данный момент он был, конечно, не таким тёмным, какой бывает именно ночью, но небеса уже покрывались мглой, и лишь закат горел, как костёр. Становилось прохладно. Всё это придавало какой-то особенной романтики саду, густо усаженному цветами разных сортов. Люция гуляла между рядами клумб и любовалась этой красочной картиной. Наконец, она подошла к тем самым красным цветам, которые привлекли её внимание больше остальных. Эти цветы чем-то напоминали алые розы, но по строению лепестков были немного иными. Было в них что-то цепляющее, они будто светились среди всех остальных растений. Такие яркие, изящные, свежие, словно воздух на рассвете. «Вот бы была какая-нибудь штука, которая бы навсегда запечатлела их. И я бы могла в любой момент смотреть на эти цветы. И молиться на них. Они бы всегда были со мной…» – Люция наклонилась к клумбе и вдохнула запах этих огоньков, растущих в ухоженной княжеской клумбе. – Госпожа… – послышался голос Хартмута. Слуга стоял на входе в сад. – Да? – Люция отшатнулась от цветов и посмотрела на парня. Тот выдохнул, а на его лице появилась лёгкая улыбка. – А вы всё так же отстаиваете свои личные границы… – Ну да, а что? Я не хочу, чтобы кто-то действовал мне на нервы, да ещё и так настойчиво. Разве я не права? – всплескивая руками, разглагольствовала Люция, – Да, всё так же отстаиваю! – О нет, вы правы. Простите, я не хотел вас задеть. Просто вы отстаиваете их так… Ножом? Вы же знаете, это угроза жизни. – А этот человек – угроза моим нервам, – Люция обидчиво уронила взгляд на пол и скрестила руки на груди. – И то верно… – согласился с девушкой Хартмут. Двое стояли в тишине, которая была разбавлена редкими разговорами соседей и мелодией жизни, которая ещё активно бурлила на улице. Стало ещё прохладнее. Проснулись сверчки. Во дворце начали зажигать свечи. Дневная жизнь угасала. Начиналась ночная. Следующие два часа Люция и Хартмут сидели на скамейке в саду и говорили обо всём, что волновало. В принципе, ничего необычного. Смена локации, да и только. Как только стало откровенно по-весеннему холодно, Хартмут заставил Люцию накинуть на плечи его плащ, чтобы та не замёрзла. Хоть руки девушки и замерзали, беседа всё равно оставалась горячей, красноречивой и откровенной, и это единственное, что грело их обоих в тот на удивление холодный вечер. – Нет, ну я просто не могу понять! Он такой важный человек, такая персона! И позволяет себе такие высказывания. Не важно, против кого, эти слова всё равно звучат отвратительно… – всё продолжала жаловаться Люция на Эриха. – Это действительно некрасиво и так бесчестно с его стороны… Но, знаете, госпожа, я как только думаю о Хельге… Вы считаете, она действительно была задета? Как по мне, это человек, который не способен расстраиваться из-за чего бы то ни было. Мне кажется, она лишь посмеялась над глупыми и необдуманными словами Эриха. – Вы правы, Хартмут, несомненно, делаю ставки, так и было! Но имеет ли для него это какое-то значение? А если бы на месте Юлии была бы Этта? Только представьте, как бы она была разбита! А для Эриха это лишь пустые слова – он подошёл, сказал и забыл об этом на всю жизнь. А для кого-то такие слова могут стать последней каплей для существования! Это ужасно, это просто ужасно… – Да, вы тоже правы, госпожа. В нашем случае остаётся только радоваться, что на месте Хельги не оказался никто другой, в особенности Тереза. – Всё равно нужно спросить у Хельги, как она себя чувствует. Мало ли, знаете, всякое может случиться. – Согласен с вами. Люция посмотрела по сторонам. Закат уже укатился за линию горизонта, и от него оставался лишь лёгкий голубой свет. Звёзды были хорошо видны на тёмном безоблачном небе. Они тихонько мерцали и шептались между собой, окружая одинокую печальную луну, серебрившую своим белоснежным светом. Луна была чем-то похожа на потерянного в жизни человека, который собирается эту жизнь покинуть. Он абсолютно одинок, он не чувствует себя здесь, на земле, комфортно. Он не в своей тарелке. Он не звезда, которая хорошо смотрится среди таких же звёзд, немного чем отличных от неё самой, он луна – одинокая, потерянная, нерешительная. Его тоскливый взгляд пробивает на слёзы, его вид оставляет желать лучшего. Потерянный, абсолютно запутавшийся в спешке человек. – Хартмут, вам не холодно? Отдали мне свой плащ, значит, а сами слечь в постель собираетесь? – Нет же, – Йорг посмеялся, заправляя с левой стороны черные волосы за ухо, – просто пока мы говорили здесь обо всём… Я уже и забыл про холод. Действительно, стало прохладно. – Как вы думаете, нам удастся незаметно проскользнуть в мою комнату? – спросила девушка, не тая огонёк в глазах. – Я думаю, что да. – Что же, тогда, если вы в этом уверены, я была бы не против, если бы вы сказали Элиасу, Хельге и Терезе, чтобы после мероприятия они тоже подошли в мои покои, – сказала Люция, хлопая ресницами. – Значит та-а-ак, да? – широко улыбнулся Хартмут. – Да, значит так, – но Люция, что неудивительно, улыбнулась шире. Вечер. За окном уже темно. В комнате Люции, как обычно, какая-то сходка фанатов разговоров ни о чём. Два подсвечника с тремя свечами на каждом стояли на туалетном столике девушки, а ещё два стояли на тумбочке возле кровати. Сама Анна сидела в своей постели, где рядом с ней расположилась и Тереза. На двух стульях, стоящих около туалетного столика, рядом друг с другом сидели Элиас и Хартмут, а около кровати, поставив руку на бок, стояла Хельга. Разговоры обо всём и одновременно ни о чём. Да, вот так выглядит идеальный вечер. Каждому своё, а для Люции это было именно так. Но девушка была непривычно немногословна в этот вечер. Обычно она говорит очень много, поэтому её молчание – это самое громкое и заметное в те моменты, когда она ведёт беседы со слугами. – Госпожа Штейнер, вас что-то тревожит? Вы сегодня так молчаливы… – поинтересовалась Тереза, убирая за ухо прядь каштановых волос. – Ах, вы про это… – повисла неловкая напряжённая тишина, – на самом деле сегодня произошла одна странная вещь, над которой я думала довольно долго. Спасибо, что спросила, Тереза. Я действительно рада, что ты беспокоишься за меня, и, если бы не твой вопрос, я бы, наверное, так и не собралась спросить про эту вещь. – Не тяните, госпожа, что случилось? – нетерпеливо спросил Элиас. – Элиас, не торопи человека, меня ради, – закатив глаза, сказал Хартмут. – Ой, да кому ты сдался? – с лёгкой саркастичной улыбкой ответил тот. – Успокойтесь вы уже! – прикрикнула на обоих Хельга, – так что, госпожа? – Это касается вас, Хельга, – начала Люция, и в глазах Юлии родилось некое удивление, потому что она была уверена в том, что ничего такого не делала не то, что на протяжении дня, а на протяжении всей своей жизни. – Конечно, спрашивайте, что вам угодно, на всё отвечу так, как поистине знаю, – положив руку на сердце, ответила женщина. В её карих глазах мелькнуло игривое отражение свечей. – Что же, тогда… Я бы хотела спросить у вас вот о чём: вы ведь всегда по неизвестной для меня причине так, между делом, говорите о том, что мне пора бы уже думать о замужестве, да? – Да, вы правы, есть за мной такой грешок… – Но сегодня на чаепитии… Почему вы заступились за меня? Ведь вы сами говорили о том, что если кавалер навязчив, то это хорошо, и не стоит ему в его предложениях отказывать. Это противоречиво. Что же сегодня случилось? – спросила Люция, смотря на Хельгу так, будто девушка пытается загнать её в угол и оставить без слов. Но на самом деле целью Анны было совсем не это. В её словах не было скрытого смысла, она просто хотела узнать какой-нибудь очевидный ответ на свой очевидный вопрос. – Вы про это… – Хельга вздохнула и опустила взгляд. Её рука уже была не на боку, как она обычно любит её ставить, выдавая свою внутреннюю харизму и несокрушимость, она будто завяла и повисла от самого плеча. Во взгляде Хельги читалась какая-то неистовая печаль и безысходность. Её вид вмиг стал плачевным, – я знала, что когда-то придётся об этом рассказать. Это произошло пару десятков лет назад. Я была гораздо моложе, чем сейчас, естественно. Я была неопытной. Мне было двадцать два года. Мои родители – это богатые помещики. Их уже нет в живых, к сожалению. Они бы, вероятно, точно помогли мне исправить то, что я сделала по незнанию. Мне так их не хватает… Мои родители были прекрасными людьми. Они любили друг друга больше всего на свете. Я всегда завидовала их любви. Я смотрела на маму и понимала, что хочу быть такой же счастливой, как и она. Родители моей мамы, то есть мои бабушка и дедушка, они тоже были помещиками. И мой отец. Он был ещё и торговцем. Проще говоря, денег у них было невпроворот. И в этой любви, гармонии, достатке они растили меня. Мне казалось, что я была самым счастливым ребёнком на свете. Можно сказать, это было действительно так. А потом… А потом я стала взрослой. Я тоже была помещицей. Я тоже была богатой. Но в моей душе теплилось чувство, что у меня всё не как у всех. Хотя я понимала, что, в принципе, меня всё устраивает. Какая же я глупая была!.. Но чего теперь жалеть… Когда я поняла, что действительно не знаю, чего же мне не хватает, я пришла к родителям за помощью. Я посмотрела на их поместье, на них самих. От них веяло уютом и любовью. Мне даже и спрашивать не пришлось, чего мне не хватает. Я это сразу поняла. Мне не хватало любви всей моей жизни. Я хотела такую, чтобы как у родителей. Я хотела их «повторить». И зря, это было ужасно зря. Я загорелась идеей сделать всё так, как у родителей. И я отправилась искать свою любовь. Это, конечно, не плохо, быть в поисках второй половинки души, но я делала это совершенно неправильно. Я искала себе ухажёра так, будто его можно найти где-нибудь под деревом, мол, нашла, забрала – и всё, он твой! Нет, оказывается, это работает совершенно не так. И вот, на одном из помещичьих балов я привлекла внимание одного князя. Это был действительно богатый и начитанный мужчина. Да и тем более, я ему приглянулась. «Хватай и беги», чего тут думать. Ну вот, я и схватила, побежала… А куда я побежала? До сих пор не знаю. Видимо, в бездну, откуда выхода нет. Всё ещё можно было спасти, если бы я не совместила с ним при заключении брака всё своё имущество. Это было грубейшей ошибкой всей моей жизни. Я была богата настолько, насколько и он. Может быть, чуть меньше. Он это видел. Он это понимал. Долго ли ему, богатому помещику-чиновнику, было опустить меня лицом в грязь? Конечно, нет. Он кому-то заплатил, и я, будто по щелчку его пальцев, по всем документам стала лишь крестьянкой. И моя жизнь была разрушена. Мои родители были уже под землёй, когда это произошло. Я думаю, он знал это. Он специально выжидал момент, когда никто не поможет мне отсудить всё моё имущество обратно. А потом он продал меня, как вещь, вашей семье. И мне повезло. Ваши родители, Люция, очень снисходительны ко мне, что уж говорить о вас. Я всего лишь хочу защитить вас от этой семейки, госпожа. Что-то здесь явно нечисто, это сразу видно. Будьте внимательны. Я буду только рада, если узнаю, что вы нашли свою любовь, свою судьбу. Но помните, что не всё является именно таким, каким кажется на первый взгляд. А я… Я неимоверно счастлива, что оказалась здесь. Спасибо вам… Спасибо вам просто за то, что выслушали меня. – Ох, Хельга… Я даже и подумать не могла… Несмотря на это, вы всё равно остаётесь такой позитивной и… Это всё так ужасно и несправедливо, – с сожалением тихо промямлила Тереза. – Только не надо меня жалеть! – с харизматичной улыбкой сказала Юлия, – это ни к чему. – Хорошо-хорошо, не буду, – еле заметная, но всё же улыбка пявилась на лице девушки. – Знала бы я кто этот человек, я бы… Я бы!.. – закипела Люция. – Вы сейчас находитесь во дворце этого человека, госпожа, – безэмоционально ответила Юлия. В комнате снова повисла тишина. – Этим человеком… Был князь Вальтер? – спустя несколько мгновений осторожно спросила Люция. – Да. Это был он. Что случилось, того уже не изменить, – Хельга продолжала улыбаться, несмотря на то, что ей было невыносимо неприятно вспоминать все эти события, разрушившие её жизнь, «укравшие» её, – вам остаётся только осуждать его взглядом. – Нет-нет, что вы, это нельзя просто так оставить! Мы ведь можем что-нибудь сделать… – Например что? – свысока посмотрела Юлия на Анну, – я со своей судьбой смирилась и полностью ею довольна. И не думайте ничего делать. Вы же знаете, последствий не избежать. – Вы… Действительно не собираетесь с этим делать абсолютно ничего? – посмотрела Люция на служанку исподлобья, – Но этот человек… Он отнял у вас всё… – Госпожа… – Хельга посмотрела на Люцию нежно, с некой материнской любовью, – он отнял у меня всё, это правда. Но потом я снова всё обрела. Вас, остальных слуг, ваших родителей. Всё это куда лучше, чем эти полупустые хоромы. Это моя жизнь, и я не хочу менять её на какую-то другую. – Вы уверены? – Полностью, каждой частичкой души. Кто знает, кем бы я была, если бы не Вальтер, если бы не ваши родители, если бы не вы… И думать страшно. Но всё, что меня составляет, каждая моя мысль – это моя судьба, где есть всё то, что я имею сейчас. И другого мне не нужно. Ночь коварна. Именно ночью частенько многих людей посещают такие мысли, которые вообще не должны были рождаться в светлых (и не очень) умах. Они терзают, рвут, кусаются… Они сокрушительны и неконтролируемы. «Этот мир так несправедлив. Он коварен, он ужасен, ведь иногда гибель ждёт тебя там, где её совсем не ждешь. Думаешь, что это любовь, а это… А это твой ночной кошмар, – Люция лежала на спине и рассматривала потолок. На нём были нарисованы какие-то узоры, звёзды, несколько лун и столько же солнц. Этот потолок был куда интереснее, чем тот, что был в Штейнеровском поместье, поэтому думать о всяких парадоксах жизни теперь было куда уж интереснее. Потолок хотя бы не монотонный. – А вдруг всё, что я имею – это лишь иллюзия, которая прахом улетит, когда для этого настанет момент? Как же жизнь непостоянна… Сегодня ты имеешь всё, завтра – уже ничего. Всё меняется. С одной стороны… это и не плохо. Мир никогда не будет стоять на месте. Сегодня чего-то не было, а завтра уже изобретёт кто-нибудь. А что-то останется в истории. Ну всё же должен же быть какой-то баланс в нашем существовании! Если человек что-то теряет, то, значит, он должен что-то обрести. Как Хельга. Значит, с ней жизнь поступила так, как она и хотела?.. А если бы Вальтер не продал её? Не всем же так везёт. У кого-то в жизни такого баланса удач и неудач совсем нет. Кто-то трудится днями и ночами, полностью отдавая себя, но это просто крик в пустоту. А кто-то не делает ничего, лишь живёт своей праздной жизнью, и везде этому человеку везёт. Вот ведь… парадокс. Самый настоящий. А кто же тогда в этом парадоксе я? Что ждёт меня? Я хорошо живу. А когда хорошо живёшь, отовсюду ждёшь подвоха. Вот теперь я его ещё больше жду. Как пришествия Христа. Стоп, я не верю в бога… В целом, просто жду. Значит, рано или поздно, он всё равно появится и разобьёт мои мечты о скалы несправедливости и корысти. Значит, по жизни идти нужно так, я полагаю, чтобы этого подвоха не заметить. Вперёд, только вперёд… Как нечто несокрушимое. И тогда будет уже совсем неважно, разбил ли мою душу подвох. Я всё равно буду двигаться вперёд, как и пять минут назад, как и час назад, как год назад. Как и всегда. Подвох будет. Может быть, даже и не один. А какая мне будет до этого разница, если я всё равно никогда не буду стоять на месте?»