разрушенная стена

Ким Тэхёна я увидел спустя долгое время, тянувшееся до того медленно, что минуты обрушились на меня огромным грузом и сделали худощавое тело в несколько раз больше. Грязным и невольным. Рассыпанным и каким-то отвратительно нелепым. Того Тэхёна я знал детально: от мыслей до костей в левом предплечье. Тэхёна нынешнего мне уже с трудом удалось узнать. По нелепой, фатальной ошибке он забрёл тогда к нам, и даже ни на секунду не образумился, чтобы вернуться назад. Мы звали это большой ошибкой, катастрофической случайностью и в то же время прописанным правилом сверху. Его появление оказалось естественным и статичным явлением. И многие бы соврали, сказав, что не благодарны за эту ошибку. Потому что изменил он многое и за попытку внести свою лепту поплатился трехкратно. Сильно. Я вижу его сейчас, совсем другого, измотанного и жутко уставшего, от прошлого в глазах — неосознанность своей ошибки. От причуд и непонятных прихотей к сегодняшнему дню уже ничего не осталось. Даже его имя больше не было знаком его определения, с ним он больше не являлся собой. А в те времена он вполне являлся тем самым Ким Тэхёном: без времени, без формы, звучный и громкий до того, что в пределах трех метров приходилось крепко прижимать ладони к ушам. «Боги, дайте нам уже отдохнуть!». Но говорил он так ясно и понятно, что руки добровольно опускались вниз. Ким Тэхёна слушали все. Обладатель ораторским искусством искусно привлек нас к своим идеям изменить устоявшийся и статичный мир. Единственное, что в итоге удалось изменить — это самому себе. Безобразное предательство самого себя. Безупречное падение башни. Заставляя слушать себя, он не слушал сам. Никогда и никого. Сильная натура и великолепная идейность пала в руках самого штурмовика. Сегодня он — слишком тихий, беззвучный и бесцветный. Крошечная часть таится где-то в ногах, почти приклеилась к полу. На меня он не смотрит. Мне же смотреть хочется, владеть и трогать. Потому что обладатель бездонной и безупречной памяти забыть штурмовика всё никак не может. С обмякшим нутром стою перед ним. Почти вплотную и почти прикасаясь. Все прямо, как и раньше. Я — впереди, стою на шаг отдалившись ото всех. Быть ближе — моя первая сущность, которая появилась на несколько лет раньше, чем моё тело и нарисованный кем-то образ. Я часть прошлого. Его оторванная, изодранная плоть. Почти прошлый он. Произошло слияние, синонимичны стали и наши имена. Мы картой шли друг к другу. Но все обозначенные пункты стерты после нашего отбытия. После — только сгоревшие дотла земли и опустевший город. И мне всегда казалось, что в нём я сумел возродится, повторно родиться и стать чуть сильнее. Теперь мне приходилось существовать как отдельный самостоятельный организм, биологическая сущность, притворяющаяся единичным и цельным. Меня отобрали. Его оставили. Нас разорили — до конца изнурили своим жестоким наказанием. Истории стерты, память осаживается на дно кратчайшими путями, оставляя за собой следы горевших тел. Он исчез почти сразу, как исчез и я. Мне, как союзнику и приверженцу его идей, пришлось уйти, не по собственной воли, а по натянутой безысходности. Исчезновение по прихоти тех, кто оказался чуть больше, выше и величественнее. Он — за мной, но не туда, где я. В свой мир, на свою землю, где ему и положено быть. А мне только наблюдать, приходить, как получится: где люди и асфальт, большой океан и корабль, отходящий от порта. Тэхён до того был сумбурный, что моя статичность особенно выделялась на его фоне красок и эмоций. Он многомерный. А я до крайности линейный. Все, что связывало нас крепким, устойчивым узлом, было по обоюдному желанию. Нам разрешили. Нас связали, допустили, позволили, сняли ожесточенные запреты, свергли собственные правила для двоих. Разбросали без возможности на обратное соединение. Чтобы снова — крепким узлом, по закону единения душ. Винить управленцев за всего лишь выполненную работу было нельзя. С этим они справились здорово: так, чтобы ни я, ни изменник добраться обратно больше никогда не смогли. Железные ставни входных ворот для нас оказались заперты. С того момента и до сегодняшнего дня. То есть на множество лет. Иногда люди столько и не живут. Представляя, что мне, бесконечному по своей сути, предстояло пережить еще множество-множество таких одиноких лет, которые, в конце концов, завяжутся в целый век. Винить я мог только себя: за то, что так и не смог научить Тэхёна слушать старших и до конца. Его своенравность погубила многих: одного за одним. Жалеет ли он о таком масштабном геноциде? Жалеет ли он о собственном самоубийстве? На моих исписанных обрывках памяти — и номер автобуса, на котором он прибыл в наш мир: случайно и по ошибке. Из-за постоянной невнимательности — не та табличка, ошибочный автобус. И вот — ворота, он уперто стоит у входа, вовсе не смущённый нелепыми, вялыми существами, которые с интересом окружили прибывшего к нам. Облепили его целиком. Щупают, трогают, смеются. Тэхён щупает, трогает, смеется в ответ. Он умел смотреть правильно, потому интереса к нему возникало в несколько раз больше. Мне, нелюбопытному от природы и скучающему без работы, было совсем не интересно обращать внимание на очередного прибывшего к нам. Рутина каждого дня на моём бесконечном веку. По всей совокупности случайности того дня — я был усажен на проходной пункт, и не обратить внимание на разинувшего рот Тэхёна было уже невозможно. Требовалось сверить образ нового постояльца с документами. Титул короля ему присвоили быстро: и за то, что умел говорить, и руководить, и привлекать внимание тем, что удалось захватить из своего мира. И временный король наших земель стал постоянным. Руководителем изменений. Пост он принял с гордостью. Гордыни у него и правда было — на несколько грядущих жизней. Но он умел откинуть свою детскую недостоверность, и вовремя стать ответственным ко всем, кто ему доверился. Любил он сильно. Желал, чтобы его любили также. Для нас Тэхён стал открытием и спасением от скучного и необозначенного существования. Показал, что всё может быть иначе. По-другому. Я, как и они, правителю подчинился полностью и беспрекословно, самым естественным способом, будто идея подчиненности была изначально заложена где-то там, что до этих времен не ощущалась. Прибытие на наши закаменелые земли стало открытием для каждого из нас: кто ожидал переправу на другую сторону, кто оставался пленником тех загробных земель больше, чем на вечность, и для меня, простого смотрителя. В итоге я стал полноправным участником состыкованной истории. И вот теперь падший король по собственной вине потерял приобретенное наименование. Он сумел разозлить всех. Умело разрушил то, над чем работал слишком упорно и долго, чтобы уничтожить все так быстро. Он — великий предатель собственной мечты. Теперь он передо мной, только смотрит совсем неумело, почти мимо, едва очерчивая плечи. Будто ослеп до крайности, цепляет только носки собственных ботинок. Кратчайшим этапом он оборвал своё существование на пике его возношения. И знал, что кроме самого себя, винить никого нельзя. Осознал и ревёт до собственного испепеления. Обнищал он после этого сильно. И с тех пор восстановиться так и не смог. И стал тем, кем боялся стать, до ужаса обычным жителем японского города. Если условная середина существовала, то я оказался в её окружности. Декадансная картина вырисовывалась сама собой. Не естественный образ Тэхёна до ужаса смешон. Острая причудливость смешалась с посредственностью. Возьми кисть из чужой плоти и нарисуй меня. Затем нарисуй себя. Начни уже, наконец, существовать! Я случайно стал за ним наблюдать. Пришёл к нему специально. Я бы никогда больше не хотел приходить. Хотел бы остаться здесь навсегда. Зацепиться за его обувь. Приклонить душу. «Ты только возвращайся домой, обещай всегда возвращаться». Обещание отклонено. Я видел их всех до одного: они облепили его с ног до головы. Вязкие и никчемные. Красивые и прекрасные в совокупности со всем своим уродством. Тягучие, липкие. Они обволакивают, они тянут к себе, они завывают, они умоляют. Вялые и бестелесные тянули свои тоскливые песни, однажды являющейся нашим гимном. Привязанность к прошлому королю заставляет их пробиваться через границы, и прямо сюда — к нему. Он не слышит и не видит. Я вижу и слышу. Тэхен с гитарой и непробиваемым выражением лица. Изнеможденность его тела крошечными шагами добиралась и до меня. Играл он недурно, но и хорошей игрой это тоже не назовешь. Остановился он на условной середине и дальше не двигался. Потому что сердце его, сожжённое вместе с тем храмом, теперь было не с ним. А он тут. Чужой. И враждебный. Слишком тихий. Мы встретились спустя долгое время, тянувшееся бесшумными днями, неделями, месяцами. Узлы развязывались, и нас больше ничего не связывало. Распутались. Он далёкий, чем когда-либо. Правило, которое игнорировал Тэхён — здесь влюбляться нельзя. Любить тем более. Нарушено. Если нарушил, если влюбился, будь добр, терпи, люби остервенело и до конца. Не нарушено. Предавать нельзя. Высшее из всех правил. Нарушено. Всё возвращается на исходные места, как и должно быть. Эти правила писались задолго до нас и остаются незыблемыми до сегодняшнего дня. Каждому положен свой мир. Незнание — движущая сила великих ошибок. Милый Тэхён, всегда, всегда слушай, что тебе говорят. Слушай и запоминай, там может быть что-то важное. Может, так получится избежать огромных ошибок. Потому что, в отличие от человека, мы помним и запоминаем, крепко и навсегда. Своего человека не отпускаем: ни в этой и ни в следующей, даже в перерывах между наступающими жизнями.