разрушенная стена

Вот уже пять часов автобусный парк наблюдает за уныло-тоскливой атмосферой студенческих сборов. Скучающими людьми. Скучными разговорами. Дежурными приветствиями и постепенно отбывающими автобусами, переполненные множеством студентов. Здесь почему-то бесконечно теряются чемоданы, люди почему-то тоже. Бейджи вешаются на шеи, как небольшие опознавательные знаки, направления пихаются в карманы, куртки путаются, теряют своих хозяев, чемоданы почему-то путаются тоже. Их гораздо больше, чем студентов, и слишком много для трёх недель работы. Четверокурсники отправляются на практику. Несколько автобусов — несколько городов, предприятий в зависимости от выбранных специальностей. Ким Тэхён в общей композиции серого, бесцветного и унылого очень даже цветной и пестрой. Его чемоданы не теряются, да и куртку он надевает свою: огромный цветастый пуховик с пушистым мягким капюшоном. Неуместно возбужденный для слишком спокойного места. И вовсе не тихий и не спокойный. Властно разгуливающий среди всех. Его торжеству сегодня нет предела. Сегодня он главный, один из тех, кому можно чуть больше, чем остальным. Гордо расправленные плечи говорят об одном: ему нравится наименование управляющего, нравится руководить и направлять. Свободный большой шаг, чтобы перепрыгнуть через большие лужи — запоздалые признаки оканчивающегося октября. Шуршит бумагами, сверяет, отправляет очередной автобус. Первые из них уже отбывают, и стоянка заметно пустеет: меньше людей, курток и чемоданов, которые почему-то остаются несмотря на то, что забирать их больше некому. На тротуарах остаются только те, кто все еще не может найти нужный автобус и места поудобнее, или такие, как Тэхён, кто должен оставаться до последнего, чтобы проследить за порядком. Один из автобусов стоит дальше, гораздо дальше, чем остальные, будто намерено отдаленный ото всех. Заходят в него не так часто. Изредка кто-то пробирается внутрь, до того быстро, что на движениях невозможно сосредоточиться. Плавные и витиеватые. Увилистые и скользящие, почти неживые. Несколько раз Тэхён пытается отследить передвижения. Но сбивается, когда очередной студент подходит за своим бейджем. В тот момент, когда Тэхен бросает попытку своих наблюдений, стороны меняются местами. Теперь наблюдают за ним. — Остался только я, — хлопает по вздутым карманам, где, кажется, уместилось всё, кроме собственного направления на практику. Осматривает почти пустые коробки, а в них только знакомые имена, но отсутствие своего собственного. Проследив за всеми, напрочь забыл о самом себе. Нет, он же просто не может вот так, по чьей-то вине и невнимательности, остаться здесь. Нет, нет, он нужен там! Без него не смогут. Ничего у них не выйдет без Ким Тэхёна, который сегодня главный и такой нужный. В растерянности бегает от стола к столу, перебирает одну коробку за другой, ветер ему здорово помогает, сгребает, сдувает кудрявую челку со лба. И ничего — здесь нет его имени. Имя Ким Тэхёна куда-то пропало. Затерялось среди всех. Опускается на шаткий пластмассовый стул, рюкзак опускается следом, толкая своего владельца на самый край. Но ему везёт, Ким Тэхёну всегда необычайно везёт. Знаком свыше над толпой поднимется рука, тяжёлое дыхание почти в ухо и протянутое направление на практику, чуть потрепанное, но найденное. Документы опущены на дно бездонного кармана. На шеи висит бейдж — старший руководитель третьей группы. Студент факультета культурологии. Четвертый курс. — Без него тебя бы никуда не пустили, невнимательный ты до ужаса, — рука сонбе на плече Тэхёна, как пожелание хорошего пути. — Сонбе! — благодарная, вежливая улыбка. — Я вам так благодарен. В одну длинную минуту укладывает, наверное, около полусотни поклонов. — Разберись там со всем, и поскорее возвращайся домой, — его толкают в направлении нескольких оставшихся автобусов. — И, Ким Тэхён, начни уже писать свой проект. — Так точно, Сэр! — рука к виску, а потом — в карман, сейчас необходимо предоставить направление на практику очередному сопровождающему и забраться в автобус. Тэхён роется в карманах, достает свои помятые листы и протягивает мужчине, который и выше, и больше в несколько раз. — Тебе в другой, — указывает на автобус, стоящий дальше, чем все остальные, — здесь уже и мест нет. Наверное, вас разделили на две группы. Подчиненно следует к указанному месту. Спешит к своему автобусу, куда недавно пробирались ребята, осторожно, словно воры-невидимки. Он ускоряется, потому что Ким Тэхёна больше ждать никто не собирается. Дорога до автобуса недлительная, но всё-равно почему-то утомительная: длинные, протянутые на всю дорогу лужи, через которые пробираться с двумя чемоданами не слишком просто. Идеальные голубые джинсы теперь уже покрыты плотным слоем грязи, а в ботинках образовалось собственная лужа, хлюпает неуместно, зато в такт тянущимся по мокрому асфальту чемоданам. И на него смотрят, так долго и внимательно разглядывают из окон маленького автобуса. Несколько пар глаз детально следят за каждым движением: вот чемодан застревает в очередной ямке, а вот эта лужица казалась не такой уж и глубокой. Как только Тэхён решает посмотреть в ответ — за ним уже никто и не наблюдает. Любопытные взгляды исчезают, когда он добирается до дверей и протягивает несколько сложенных бумажек. Здесь почему-то не требуют документы, не всматриваются дотошно в лицо и не улыбаются. Здесь почему-то вообще никто не улыбается. Автобус почти сливается с погодой поздней осени, будто погряз в глубине огромных луж. Контрастно отличается от остальных. Тишина здесь стоит особенная, стабильная. Она была не похожа на ту, которая была во всех остальных отъезжающих автобусов. Студенты, уставшие от утренней суматохи, тут же впадают в полуденную дрему. И как же сильно Тэхёну хочется быть одним из них. И Тэхён становится. Одним из них. Присоединившийся к небольшой группе ребят. Проныривает вглубь и занимает пустое место у окна. Фатальная ошибка управленцев. Имя, затерянное среди других. Неверная коробка, автобус с неправильным номером. Мутные стекла, будто покрывшиеся накипью прошедшего времени. Освещение знойного дня. Скрипящие спинки старых сидений. Заунывное голошение одного из студентов. Всё те же любопытные глаза двух наблюдателей. Серые невзрачные лица, прижатые к стеклу или завернутые в капюшоны плотных пуховиков. Неприятный устоявшийся запах еды. Усталость бессонной, занятой недели не разрешает Тэхёну вступать в спор о безобразных сложившихся условиях. Двери закрываются. Надпись: «Ким Тэхен: студент четвертого курса, практикант. Специализация: культурная деятельность. Специальность: искусствовед. Тема исследования: влияние японской мифологии на создание манги». Меняется на: «Отличительные черты: тревожно-депрессивное расстройство, социофобия, необщительный, поверхностная раздражительность, излишнее драматизирование с ошибочным видением существующего» Причина прибытия: самоубийство. Группа: временный». И все складывается до того нелепо и беспорядочно, что вливается в спесь обыденности и крайней посредственности. Становится невнятным, с трудом здесь можно разобрать, что именно пошло не так: кто переставил коробки и почему там не оказалось имени Тэхёна. Почему ему выдали другое и почему он даже не обратил внимание. Начало было положено: началом становится грязный автобус, ветряная погода и несостыкованность действий множества людей и любимая забытая манга. Одно за одним — складывает целую картину, переполненную множеством неурядиц. Начало было положено: Ким Тэхён выезжает с автобусного парка, по совсем не той дороге и не с теми людьми. Лишний раз он не сверяется с достоверностью фактов. Ведь сам же несколько раз занимался распределением студентов по автобусам и группам. Ошибок здесь быть не может. И вот, Тэхён может глупо уставиться в мутное окно и лениво проследить за разъезжающимися автобусами. Часть работы, кажется, успешно выполнена. Свободно расправленные плечи оседают, усталость на них спадает тут же. Если бы не до ужаса тоскливая песня где-то слева, но будто над ухом, Тэхён давно бы и с удовольствием окунулся в приятную долгожданную дрему. Он терпит. Долго и упорно терпит, пока хватает сил. Но эту песню, непонятную и невнятную, вынести практически невозможно. Тэхен перестает терпеть. Барашки шагали по небу, Облачками шагали по небу, Я в них с земли плюю, А они в меня: с неба — дождем. Долгим, долгим дождем. — Эй, ты! — встает, рукой подает вперед. — Да, ты в левом ряду, у окна. Ради всех нас, перестань уже петь. Тоску ты ужасную нагоняешь. На сидение — почти незаметные движения. И вот из-за спинки виднеются смолянистые чёрные волосы, сначала они, а потом лоб, глаза, вырисовывается неясный образ парня, виновато смотрящего на Тэхёна. Глаза-наблюдатели, те, что следили из окон, наполовину опускаются за своё укрытие. — Извините, — тихое невраждебное извинение. — Не извиняйся ты. Просто прекращай уже. Взгляды расходятся. На сидение — снова ленивые движения. Завывания прекратились, но этот взгляд, словно в несколько раз хуже. Тэхён пытается вернуться в прежнее удобное положение, прикрывает глаза, чуть запрокинув голову. На этот раз проблема возникает новая: над ним — едва ли ощутимое движение, быстрые касания и чужое дыхание, которое неприятно греет лицо. Лениво приоткрыв один глаз, Тэхён прямо над собой обнаруживает застывший образ, с которого свисают до безобразия длинные волосы, щекочут щеки, подбородок, да и в целом сложившиеся обстоятельства с трудом можно назвать комфортной поездкой. По лицу словно распространяется неприятные режущий зуд. А заинтересованный взгляд не стремится исчезнуть. — Не нужно было его трогать. Кихёну так спокойнее, — наконец образ начинает обрастать плотью, и из него исходит женский голос. Жёлтые глаза-фонарики пробиваются через плотную занавесу неопрятных волос. Они тоже узнаваемы, тоже любопытно наблюдали за тянущимися по лужам чемоданами и его владельцем. Тэхён же считает своим долгом всё-таки обратить внимание на девушку. Коленями становится на прогибающееся почти до пола сидение. Рукава куртки длинные, поэтому виднеются только тонкие пальцы, и хозяйка жёлтых светящихся глаз изящно обволакивает их потной ладонью. — Понимаешь, Кихёну проще переживать стрессовые ситуации через песни. Да, грустные, ну и непонятные немного. Зато какие! — с восторгом падает на сидение. — Барашки, небо! И всё Тэхёну кажется в ней почти обычным: обычный сарафан в длинную полоску, обычные длинные сапоги, естественные для запоздавшей в этом году осени, обычные волосы, правда, безобразно уложенные. Жёлтые глаза, как два пробивающихся фонарика в тёмном лесу. Голос её, тягучий и мелодичный, тоже оказывается к месту. Запоздалые вздохи и грязные потные ладони. Только образ всё никак не складывается. Воспринимается по отдельности: и глаза, и волосы, и руки. Только вот вместе не сочетаются. Будто все это сложено по какой-то ошибке, каким-то незнакомцем, на скорую руку. Вот и выходит нескладно. Не собрано. Тэхён позволяет себе проявить ответную назойливую заинтересованность. Теперь уже он наклоняется вперед. И долго, долго смотрит. Пытается понять, что же здесь не так. Какая деталь является неверно сложенной, лишней. Или чего здесь не хватает. Тенью над незнакомкой что-то нависает. Топчется в области головы. Кажется, вот оно. В области виска, что выше глаз, прослеживается с трудом уловимая протянутая вдоль глаз линия. Кровавым пятном ложащаяся с обратной стороны. — Не идёт мне, правда? Без этого было лучше, — незнакомка быстро сгребает волосы, прикрывает виски, опускает челку на лоб. — Неестественно как-то выходит, — подтверждает Тэхён, насильно оттягивая самого себя, чтобы больше не смотреть на выбивающуюся вперед линию. — Было совсем ужасно, да и запах кошмарный стоял. Сейчас вот уже почти все и прошло. Представляешь? Кто бы мог подумать. А у тебя что? — У меня? — Верёвка, таблетки, пакет, лезвие, — сгибает палец за пальцем, вспоминает, перечисляет, — что там обычно используют. Кажется, что кроме них, в разговоре никто не заинтересован. Половина спящих перестали подавать признаки существования ещё с начала пути, иногда на них правда обращает внимание тот парень, что пел свою тоскливую песню. Разговор слегка перебивает застоявшуюся тишину. Вбивается в стены молчаливого автобуса. Он едет, колесами местами застревает в лесной глуши. Сумраком опускается спокойный вечер, заменяя утреннюю суматоху. Незнакомка удерживает взгляд на Тэхёне. Изучает его лицо. Ладонями пробует прикоснуться к чужим волосам. Не отыскав нужного, разочарованно выдыхает. Погода меняется к вечеру. Закатное, пылающее солнце отражается на её лицо чёткими мазками. Оно становится ярким и разукрашенным. Бледным, как будто исчезающим. Волосы путаются в лучах, шрам сливается со светом, солнце оставляет свой отпечаток. И держится за девушку огнём. — А, впрочем, дело твоё. Мне вот по духу пули пришлись. Двойное самоубийство, представляешь? — границы исчезают, она перебирается на свободное место рядом с Тэхёном. С восторгом, со смазанной радостью продолжает свою болтовню. — Жуть как интересно. Криков было правда. Хорошо, что не слышала. Не люблю я громких людей. Она продолжает рассказывать. Тэхёну почему-то кажется это настоящим. Самым настоящим из всего, что он когда-то читал в комиксах и журналах с броскими, цветными обложками. Узкие зрачки по-прежнему на нем сосредоточены, теперь смотрят вблизи. Его вводят в курс дела. И о том, что крови много было, и криков, два выстрела — а потом спокойное ничего, автобус и дорога. Номера, карточки, куртки. — Кихён, представляешь, меч и прямо в живот! На улице, среди людей. — Рядом с девушкой запах меди становится сильнее, чувствуется острее. В волосах, одежде, от кожи. — Настоящее харакири, один писатель японский тоже так сделал, правда не смог с первого раза себя убить. Мучался, наверное. У Кихёна всё с первого раза вышло. Меня Чонсу зовут. — Тэхён. — Тебе бы лезвие подошло, Тэхён. Тонкое, как твоё запястье. Острое, как твое чутьё. — Костлявыми длинными пальцами Чонсу обхватывает ладонь Тэхёна, освобождает запястье от обволакивающего свитера и ногтем прямо по витиеватым венам вырисовывает несколько линий, оставляет печать в виде белой полосы вдоль руки. — Но ты не использовал ни лезвие, ни пакет, ни пули. Верно? Тэхён кивает. Подтверждает, что не использовал ни то, ни другое. Он чувствует остывающее дыхание на шее и голову на своем плече. Волосы полотном свисают вниз, щекочут теплые руки. — Ты пахнешь чужаком, но неплохо сочетаешься с нами, почти остывающими. Наша вина, что мы здесь. Ты — по какой-то ошибке. Солнце исчезает. Пылающий закат покидает их сторону. Чонсу засыпает. Фонарики прячутся. Запах меди почти не ощущается. А на ладонях Тэхёна остается след от ногтей. Кихён молчаливым сторожем наблюдая за Тэхёном и за Чонсу. Едут они еще около трёх часов, картина за окном меняется одна на другую, но в целом представляет собой одну сплошную мелькающую линию, без чёткого изображения и выделенных образов. В темноте сложно уловить целостный сюжет. И вот, после долгого утомительного пути колеса шуршат по гравию, автобус замедляется, почти останавливается. Тэхён прилипает к окну и пытается упорно высмотреть, что же там впереди. Стекло холодит лицо. Впереди ещё около пяти автобусов. Двери открываются и тут же закрываются. Никто не зашёл, и никто не вышел. Но скользящая тень расползается по автобусу. Ветром проноситься по всем сидениям. Проверяет прибывших, опасается напрошенных. И замирает над Тэхёном. Сверху, снизу или слева. Он так и не понял, как уловить размашистое движение. На руках — скользкие мокрые отпечатки. И тихий, возмущённый вздох. Кихён, тот, что все время притворялся сторожем, мягко приветливо улыбается, его волосы разлетаются в стороны от быстрых передвижений. И на какой-то из вопросов он пожимает плечами. Открывает окно — тень выскальзывает плавным движением. В автобусе снова устанавливается тишина. За окном — люди, которые бегают вокруг автобусов, что-то записывают и переписывают. Допрашивают гостей. С приближением автобуса Тэхён уже может рассмотреть большие ворота и толпу рядом. Тень, изучив все автобусы, возвращается к кирпичным воротам. Плавно опускается на плечо одного из смотрителей и почти сразу проявляется желеобразным бесформенным образом. На голове у существа появляется подобие антенны. Чуть ниже вырисовываются углубленные глаза. Существо недовольно вздыхает, оборачивает шею своего хозяина и прикрывает глаза. — Снова к нам чужак попал. Опять проблемы будут, — бормочет в ухо своему хозяину, зевает и тут же засыпает. Подобие антенны исчезает, как только существо закрывает глаза. Мягкое посапывание будоражит сразу несколько автобусов.