*
31 июля 2021 г., 16:15
Итэр может вечно смотреть, как Кэйа стряхивает пепел с сигареты.
— Нельзя сюда? — Поймав его взгляд, Кэйа поднимает бровь, но, что характерно, пепел стряхивать не перестаёт. — Извини.
— Можно, — Итэр улыбается краешком губ, — я не из тех зануд, которые запрещают бросать окурки в кофейную чашку.
— Даже не знаю, что делал бы, окажись ты из таких ребят, — Кэйа переходит на привычный кокетливый тон — прячется, чтобы Итэр, как многие другие до него, не увидел слишком много за улыбками и подначками.
Итэру хочется вернуть того спокойного и немного грустного Кэйю, который только что расслабленно отряхивал пепел в чашку от его утреннего кофе, — но есть откровения, которые нельзя получить по первой просьбе. Кое-что открывается только со временем — а у них обоих достаточно времени. По крайней мере, Итэр приложит все усилия, чтобы его оказалось достаточно.
— Я бы предложил извиниться, — улыбается он, будто ничего не произошло. Будто они с Кэйей всё ещё случайные знакомые, связанные только парой ничего не значащих общих приключений. Будто оба не чувствуют той невидимой нити, которая всё сильнее натягивается между их сердцами. — Или искупить вину какой-нибудь небольшой услугой…
— Услугой? — Кэйа со смешком опускает ладонь ему на бедро, и Итэр довольно тянется навстречу, трётся щекой о плечо, целует в ключицу, сдвигает с груди светлую простыню. Здесь, в Мондштадте, любят простые и добротные, грубоватые на ощупь ткани, и гладкая кожа Кэйи на контрасте кажется шёлковой. Итэру так нравится касаться его — и он целует ещё, скользит губами к животу. — Эй, кто из нас должен был извиняться?
— Ты ничего не сделал, — смеётся Итэр и отбрасывает простыню. Кэйа растягивает губы в улыбке — но продолжает недоверчиво щуриться. — Я же сказал, я не из таких.
У Кэйи сотня талантов — и ещё сотню Итэр насчитал бы в постели даже за тот краткий срок, что они проводят ночи вместе, — но порой кажется, что получать ласку в ответ Кэйа… то ли не готов, то ли не привык. Не было подходящего момента, чтобы спросить, и Итэр предпочитает не ворошить чужие тайны. Он ложится так, чтобы не видеть лица — достаточно звуков и ответных реакций тела, — оставляет Кэйю наедине с его чувствами, и Кэйа расслабляется, зная, что за ним не подглядывают. Его движения снова становятся свободными и размашистыми, как в бою, а Итэр обожает смотреть на него в бою. И пусть сейчас Итэр всего лишь неторопливо ласкает его ртом, как десятки раз до того, Кэйа жадно отзывается на каждое его прикосновение. Вуаль из усмешек и шуток снова тает — в рычании и стонах, в том, как Кэйа сжимает и трёт ладонью его загривок, как торопливо подаётся навстречу, больше, чем Итэр посмел бы спросить, и, может быть, больше, чем сам Кэйа решился бы сказать.
Их чувства больше, чем мимолётная симпатия, — они нужны друг другу и поняли это с самого начала, но время для такого разговора тоже ещё не настало.
— Дашь попробовать? — спрашивает Итэр, прильнув щекой к плечу Кэйи.
Стряхнув пепел в его чашку, Кэйа снова задирает бровь.
— А не рано?
— Когда я сосал твой член, ты, кажется, не возражал, — с невозмутимым лицом напоминает Итэр. Кэйа заходится смехом и подносит сигарету к его губам.
Бумага ещё хранит лёгкую влажность и тепло, и Итэр улыбается. Ему нравится привкус местного табака — бархатный, терпкий, оседающий на языке вязким цветочным послевкусием.
— Для чего вы это делаете?
Кэйа пожимает свободным плечом.
— Привычка. Сам знаешь, мне нужно чем-то занимать руки.
Исподлобья глянув ему в лицо, Итэр хрипло усмехается, и Кэйа сразу находит, чем ещё можно занять руки.
К утру окурков на блюдце скапливается целая горка. После полутора недель в полях под проливными дождями Кэйа, как и Итэр, пользуется любой возможностью не вылезать из кровати.
— Где Паймон, когда она так нужна? — в шутку ворчит Итэр, пристраивая на край стола коробку с едой. — Зачем я только её кормлю, если мне приходится самому добывать завтрак?
— Боюсь, всё, что попало ей в руки, до нас бы не добралось, — подыгрывает Кэйа. Он обожает Паймон, и за одно это Итэр мог бы ему многое простить.
Шутка в том, что Кэйе совершенно нечего прощать. Он нравится Итэру весь целиком, с откровенно лживыми историями, с безумными выходками, с рискованными манёврами и с той трещиной в сердце, которая подарила ему крио Глаз Бога.
Если бы Итэр мог залатать эту трещину, что бы тогда стало? Остался бы Кэйа собой или…
— О чём думаешь? — усмехаясь, спрашивает Кэйа и стряхивает пепел в остатки его ночного кофе.
— О тебе, — честно признаётся Итэр и стягивает с плеча рубашку Кэйи, в которой ходил в таверну, — о чём ещё я могу думать, когда…
Он прижимает к лицу воротник, вдыхает лёгкий сладковатый запах — кто бы мог подумать, что Кэйа пахнет цветами.
Засмотревшись, Кэйа чуть не стряхивает пепел себе на колени.
— Инадзума, — вздыхает Кэйа. Далеко за полдень, с площади доносятся крики торговцев, песни и цокот копыт, но, пока задёрнуты плотные шторы, можно представить, что ночь ещё не закончилась. — Грёбаный дождь. Беглые самураи. Райдэн. Твои портреты на всех стенах. Охота на Глаза Бога. Дилюка опять сбросят со скалы электро-попрыгуньи. И тот блондин, с которым ты не успел меня познакомить… Как всё это достало.
— ...да, — неохотно соглашается Итэр, глядя, как Кэйа, втягивая щёки, прикуривает от свечи. — Может, завтра?
Кэйа скашивает на него глаз.
— Послезавтра? — пытается Итэр. — Или… ты хочешь с кем-нибудь поменяться?..
Итэр не сказал бы и слова против, но Кэйа возмущённо взмахивает сигаретой.
— Ни за что! Или целоваться под сакурами больше не входит в планы на день?
— Послепослезавтра, — хмыкает Итэр и роняет голову ему на живот. — Я не готов выходить дальше «Кошкиного хвоста». Не сегодня и точно не завтра.
— Дилюк обрадуется, — фыркает Кэйа, — не любит, когда в него бьют молнии.
Итэр довольно жмурится — Кэйа рассеянно перебирает его волосы, ласково разбирает растрепавшиеся во сне прядки; от одного болтливого барда Итэр знает, что этот жест только для близких, и, может, когда-нибудь Кэйа повторит его слова сам, но…
Поцелуи с привкусом табака всё равно говорят больше.
***
Альбедо курит, прислонившись к стене у открытого окна, в полутьме слабо мерцает россыпь крошечных бледно-золотых звёздочек на плечах и та самая заметная, на внутренней стороне запястья, которую Дилюк больше всего любит целовать. За годы жизни в Мондштадте у Альбедо появилось не так уж много человеческих привычек: сначала он пристрастился к кофе, а потом Розария научила его курить. Дилюк сначала возмущался, но после, когда тайное притяжение между ними стало явным, и он сдался перед силой неожиданно сильного чувства, смотреть, как Альбедо курит, стало чем-то сокровенным. Чем-то, делающим Альбедо более земным, как сам Дилюк, пусть сильный, но всё же смертный. Альбедо никогда не говорил, что он такое, и не упоминал, может ли умереть, но вечность, застывшая в каждой частице его тела, крепкого и совершенного, как древний кристалл, говорила сама за себя, и Дилюк не мог не чувствовать её дыхания. — Думаю, Итэр захочет взять паузу, — задумчиво говорит Альбедо и между затяжками отпивает кофе. — Инадзума… утомительна. — Пожалуй, — соглашается Дилюк. Ожоги от электричества оказались удивительно болезненными; пламенем он обжигался тысячу раз и переносил эту боль с достоинством. — Хотя… Никакие лишения и никакие схватки не могли омрачить тот вечер, когда под сенью священной сакуры он выпутывал из волос Альбедо розовые лепестки и украдкой целовал заправленные за ухо светлые прядки. Было в этом моменте некое таинство, незнакомое цветущим землям Мондштадта, нечто от неизменности, делавшее его ближе к Альбедо, пусть и всего на один крошечный шаг. Улыбаясь, Альбедо оглядывается через плечо, и тёмный дым, обрамляющий его тонкое лицо, мешается с ползущей в окно ночью. — Хочу тебя нарисовать. Утром, пока будешь спать. Можно? Дилюк кивает и откидывает одеяло. Ночи уже стали холодными; Альбедо ложится рядом, но не прижимается сразу, ждёт, пока согреется. Его кожа прохладнее, чем у людей, и меняет температуру куда медленнее. Дилюк прижимает его к себе сам, вздрагивает от удовольствия. После Инадзумы особенно приятно лежать вот так, расслабившись, и чувствовать себя чистым, а главное — сухим. От последнего за три дня на Каннадзуке Дилюк успел отвыкнуть. — Я холодный, — с усмешкой глядя в глаза, говорит Альбедо и закидывает руки ему на шею, нежно прочёсывает пальцами распущенные волосы. — Нет, — шепчет Дилюк. Губы Альбедо становятся горячими от первого же поцелуя, и у Дилюка внутри вспыхивает и поднимается невыносимая жадность. — Кто угодно, только не ты. Может, Альбедо и ближе других к вечности, но в объятиях Дилюка он такой же человек, как все остальные, — по крайней мере, выглядит и ведёт себя так же. Он тихо вздыхает, пока Дилюк обводит ладонями его шею и плечи и целует каждую золотистую звёздочку; Дилюк не из тех, кто любит долгие прелюдии, но Альбедо так наслаждается каждым прикосновением, что не жаль потянуть удовольствие. — Что выбрать? — спрашивает Дилюк, прижавшись губами к его уху. Кроме них здесь никого, но привычка шептать осталась. — Конечно, пиро, — усмехается Альбедо, и от того, как он нажимает подушечками пальцев на затылок и обводит большим пальцем шею сбоку, там, где колотится пульс, у Дилюка по спине прокатывается волной жар, — хочу почувствовать, как это — быть ближе к тебе. Мягкого света ночников недостаточно, чтобы прочитать что-то по его лицу, но Дилюку достаточно той печали, что пронизывает его голос. Время для разговоров будет потом. Сейчас — время дарить пламя. В походной сумке, висящей на столбике кровати, с десяток колб; Дилюк ощупью находит нужную. Пиро масло отзывается родственной стихией, приятно греет пальцы. Альбедо закусывает губу от первого прикосновения к члену и требовательно подаётся навстречу, закидывает ногу Дилюку на бедро. — Сюда, — просит он, притягивая руку Дилюка к своему заду, — хочу пропитаться тобой. Сколько бы у них ни было времени, Дилюку никогда не бывает достаточно. Они ещё не начали, но он уже скучает, уже хочет больше, — и, стоит Альбедо застонать под ним и опрокинуться на спину, жар охватывает его самого, целиком, превращает из человека в воплощённое пламя. Альбедо один из немногих, кому это не может причинить вреда. Звёздочки на его коже вспыхивают ярче, и Дилюк впивается поцелуем в ту, что на горле. Всхлипнув, Альбедо стискивает его бёдрами, до боли впивается пальцами в плечи, выгибается — и его прохладная кожа становится обжигающей. Не в силах устоять, Дилюк кусает — и не может отпустить. «Физическая боль — всего лишь защитный механизм. Вы боитесь её, потому что она предупреждает об опасности. Но для меня ничто не является опасностью», — сказал ему Альбедо в одну из первых встреч. Тогда Дилюк ещё не мог представить, что однажды они станут настолько близки. — Сильнее, — хрипит Альбедо. Его семя толчками брызгает Дилюку на живот, размазывается с каждым яростным движением, и когда Дилюк отпускает себя и свою стихию, вокруг рассыпаются огненные кристаллы. — Что я скажу твоей горничной… — виновато бормочет Дилюк. На простыни несколько обугленных отпечатков его ладоней и пара выгоревших до матраса дыр. — Что ты мой любовник, — спокойно отзывается Альбедо. На его губах играет довольная улыбка, и Дилюк чувствует себя польщённым. — Разве не все пиро так делают? — Понятия не имею, — фыркает Дилюк. Альбедо обводит кончиками пальцев его подбородок, скулу, касается переносицы, и Дилюк тянется за его рукой, прижимается сильнее. — Невозможно рисовать тебя, когда ты не спишь, — с усмешкой ворчит Альбедо и снова прижимается губами к его губам. На этот раз Дилюк ласкает его только пальцами — масло всё ещё согревает, и Альбедо это заводит, — и смотрит, как все оттенки удовольствия меняются на этом восхитительно совершенном лице. Абсолютная открытость каждому ощущению тоже делает Альбедо ближе к смертным. Наверное. — Каково это, когда ты не можешь умереть? — спрашивает Дилюк ближе к рассвету. — Что именно ты хочешь знать? — спокойно уточняет Альбедо. — Я однажды исчезну. — Поднявшись на локте, Дилюк заглядывает Альбедо в лицо. В такие моменты вечность, разделяющая их, до боли очевидна и отвратительно беспощадна. — А ты будешь всегда. — Откровенно говоря, с точки зрения вселенной я тоже буду существовать ограниченное время, — задумчиво отзывается Альбедо. Их пальцы всё ещё переплетены, и Дилюк сжимает руку чуть крепче, поглаживает узкую ладонь. — Хотя и более продолжительное, чем ты, это правда. Не буду лгать, что последнее меня не расстраивает, но… — Он поднимает ресницы, и от его глаз, в такие моменты абсолютно нечеловеческих, словно пронзающих время, Дилюк не может отвести взгляда. — Я слышал, ничто не исчезает, пока живо в чьей-нибудь памяти. Воспоминания о тебе всегда будут со мной. Ты будешь существовать столько же, сколько я. Правда, вряд ли я смогу предложить тебе вечность. — Думаю, мне достаточно, — грустновато усмехается Дилюк и снова ложится рядом, устраивает голову у него на плече. — Это и есть мудрость гео? — Вроде того, — фыркает Альбедо и прижимается губами к его макушке. — Хранить знания, передавать их следующим поколениям, быть честным. Если упрощать. А какова мудрость пиро? — У пиро нет мудрости, — усмехается Дилюк, — я просто горю чем-то и всё. — Гори мной, — предлагает Альбедо тем невыносимо светским тоном, за который его ненавидит половина Мондштадта. Безответно влюблённая половина. — Пока мы оба не загорелись от молний. Дилюк смеётся и тянет его на себя. Когда они вместе, любая передышка ощущается слишком короткой. Просыпаться под мирный шум города приятно, и несколько мгновений Дилюк лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к весёлым голосам и щебету птиц. На фоне тихо-тихо шуршит карандаш: Альбедо рисует. Дилюк пытается притвориться спящим, но улыбка его выдаёт. — Невозможно рисовать тебя, когда ты не спишь, — повторяет Альбедо и подкатывается ему под бок. На разбросанных по постели листах больше десятка набросков — и, размыкая губы навстречу поцелую, Дилюк думает, что останется в вечности удивительно красивым.29-30.07.2021
