1.
3 августа 2021 г., 10:15
Пожалуйста, будь моим смыслом.
Два месяца ранее. Нагито не знал, почему это случилось. Он не знал и тем более не хотел бы находить истинные причины ужаса, в который они влипли вдвоём. Или же влип он. Нагито искренне верил в то, что он не один думает об этом — думает до боли в нейронах, думает до тошноты и безнадëжности в груди. Ему хочется спрятаться, исчезнуть от этого чувства, которое обнажает и распахивает рëбра, надавливая, чтобы те отвратительно громко хрустнули. Нагито вертелся в аду долгое время — из-за тяжёлой учëбы, смерти родных и некоторых друзей — и с тошнотворным отчаянием мог бы сказать, что та мясорубка, в которую его заталкивают чужие руки, больнее всего остального. Нагито сидит в коридоре, беспокойно перебирает дрожащие руки и, не моргая, взирает на дверь с нелепой эмоцией — среднее между болью и нездоровой эйфорией. Хаджиме объявляется через час. Оглядывает коридор, замечает его одного — одного, конечно же, время девять часов, больница почти опустела. — Ждёшь? — неловко спрашивает Хаджиме, оставляя дверь распахнутой. — Ты сейчас куда? — Нагито подрывается. Стоит пару секунд, выкручивая руки, напряжëнно сглатывает. Кусает опухшие губы. Дëргается от колючей судороги в плечах. Чëрными от голодания глазами смотрит на чужую спину. — Домой, да? Хаджиме вешает халат, задерживается на пару секунд взглядом на панорамном окне, за которым ничего не видно. — Домой, — устало подтверждает он, накидывая куртку на плечи. Нагито похож на сломанную пружину, которую брезгливо толкнули и оставили. Суетится, нервно ходит из стороны в сторону, смотрит затравленно и одновременно с огромной радостью. — Хорошо, — Нагито слабо улыбается. Уголки губ у него трясутся — не от слёз, а от чего-то более глубокого. — Тогда до завтра? Хаджиме отводит зудящие глаза, поудобнее перехватывает сумку и тихо выговаривает: — Не надо завтра. — Не надо? — Нагито шаркает ногой по полу. Дрожит всем костлявым телом, выглядя если не жалким, то разбитым. — Не стоит, — Хаджиме качает головой и расстроенно разворачивается. Его шаги ввинчиваются скрипучей музыкой в уставшую голову. Нагито треплет волосы. Он садится обратно, бессмысленно всматривается в узоры на стене, которые качают его на грани тошнотворной тревоги и срыва. Паника грязными щупальцами обнимает грудь, заполняя её трупной водой — такой же мерзкий запах, такой же ужасный вкус, такой же ядовитый воздух. — Нагито, — Микан присаживается рядом с ним и грустно смотрит на него. — Почему ты тут сидишь? Стеклянные глаза обращаются на встрëпанную одноклассницу, чья шея постоянно дëргается из-за того, что она часто сглатывает наверняка горькие слюни. Вежливая улыбка ползёт по губам, которые всё чаще поджимаются. — Ждал Хаджиме, — честно отвечает он, замечая жалость в её белом от переживаний лице. — Он уже ушёл, — шепчет Микан, когда осознаёт, что здесь происходит. — И я пойду. Доброй ночи. — Может, мне ему что-нибудь передать? — Микан вскакивает вместе с ним. Её сочувственный взгляд влезает в кости. — Передай ему, что… — Нагито замолкает и печально мотает деревянной головой. — Доброй ночи. Микан провожает натянутую спину растерянным взглядом.***
Сейчас. — Привет, — Хаджиме появляется неожиданно прямо в кабинете офиса, в котором Нагито монотонно заполняет заявления на поставку расходников. — Не хочешь сегодня ко мне? Нагито кривит губы и часто вздыхает. Ему сложно. Безумно сложно не просто отказать — закрыть их встречи, разговоры, качели, на которых он делает второе солнышко за последнюю неделю. Ему сложно. Сложно, когда на него с интересом смотрит Хаджиме. Сложно, когда он зовёт не на свидание — за другими вещами. Зовёт отожраться едой из доставки и при хорошем раскладе лишь заснуть друг с другом на тесной кровати. При хорошем. При плохом… — Опять наутро будешь… — Не буду, — Хаджиме перебивает, солнечно улыбаясь. — В этот раз по-другому будет. Нагито недоверчиво щурится, опускает взгляд в недоделанную работу — от её количества он не думает о Хаджиме, не думает об их отношениях, не думает, как его горло раз за разом цепляет острая проволока. — Хорошо.***
По-другому не вышло. Кто бы сомневался. Нагито с поджатыми губами наблюдает за тем, как Хаджиме принимает курьера с двумя огромными пакетами — кажется, они заказывали пиццу, китайскую лапшу и какие-то ужасно дорогие напитки, до которых они добираются лишь к утру. Те уже чувствуются скользким желе — то ли потому, что пролежали на кухонным столе долгие часы, то ли по той причине, что Нагито с утра хотел сдохнуть. — Я знаю, что ты в прошлый раз на корпоративе ел гавайскую пиццу, — Хаджиме мягко улыбается, раскрывая коробку. Нагито безучастно кивает. Конечно. Хаджиме всё знает. — Поэтому да. — Ты не любишь ананасы, — неуверенно отзывается Нагито, когда разглядывает ровные треугольные куски. Наверно, они вкуснее, чем были в прошлый раз. Хаджиме постоянно угощает его из недешëвых заведений. — А ты — да, — настаивает Хаджиме и переходит к следующему пакету. Нагито тоже почему-то улыбается: глупо и наивно. Ему уделяют внимание, о его предпочтениях помнят, на него смотрят таким нежным взглядом, что весь пепел внутри счищается лëгким ветром. Там обязательно вырастут цветы. Обязательно. Нагито со вздохом подцепляет бортик одними пальцами, поднимает кусок и ловит его губами, чтобы сыр не потëк вниз. Хаджиме больше не шуршит пакетами — задумчиво смотрит, как Нагито со смехом в глазах пытается отвязаться от бесконечного сыра. — Я взял ещё глинтвейн, — Хаджиме аккуратно вынимает большую бутылку. — Безалкогольный. Как ты и просил. Какая обходительность. Какая галантность. Нагито механически кивает, слизывает с пальцев сок ананаса и вздрагивает, когда перед ним ставят бокал. Коктейльный, мать его, бокал. С таким началом всё заканчивается по одному сценарию. И совсем не по позитивному. Хаджиме отставляет бутылку, обходит стол и склоняется к Нагито так естественно, будто они делают это постоянно — он мягко, почти невесомо целует его в щëку, потом быстро в висок и выуживает из ослабевших пальцев съеденный наполовину кусок. Нагито моргает, чувствуя, как слипаются ресницы из-за острой любви, сжимающей горло. — Сделаем вид, что ты пробуешь что-то новое? — Нагито метается взглядом по чужому расслабленному лицу. — Возможно, — туманно отвечает Хаджиме и быстро запихивает его в рот. Не морщится. Жуëт с таким же безмятежным видом, касаясь уголка губ — там блестит сок. — Я недооценивал. — А я говорил, — Нагито пытается занять сумбурные мысли, простреливающие голову, поэтому раскрывает плотный пакет с китайской лапшой. Стенки упаковки приятно греют пальцы, а приятный запах на мгновение успокоением устраивается в лёгких. — На вид вкусная. — Да, — Хаджиме усмехается, отрывает палочки и подсаживается ближе, зарываясь тонкими концами в оранжевую от соуса лапшу. — Пробуй. Нагито испуганно смотрит на него — не понимает, шутка это или нет. Но глубокий взгляд разноцветных глаз гипнотизирует, спокойно укачивая чужие тревожные мысли. Нагито размыкает пересохшие губы.***
Нагито мог бы сейчас сидеть в ванной. Или в своей комнате. Или где угодно. Но он сидит на Хаджиме. Верхом. Держится за его грудь, сжимая пальцы чуть сильнее от глубоких толчков. Хаджиме почти не помогает ему, туманными глазами следит за тем, как ноги Нагито подрагивают от напряжения, как он глубоко дышит, отчего ключицы проваливаются в кожу, как жмурится и запрокидывает голову, удерживая в себе громкий стон. Руки Хаджиме мягко оглаживают чужие алые бëдра. Красные пятна на бледном выглядят почти красиво. Шея Нагито тоже цветёт маленькими кровавыми звëздочками — он позволяет, позволяет всё, лишь бы его прямо сейчас любили и делали своим. Чтобы смотрели на него с восторженной нежностью, от которой тлеет безумная радость в сердце. Чтобы сдавливали, чтобы толкались, чтобы приносили физическое удовольствие — и гипнотизировали глубокими глазами, проникали в кости, в саму человеческую суть, выуживали что-то маленькое и тëплое. Чтобы дарили счастье и сносили этой любовью. Нагито захлëбывается в ощущениях, сдвигает руки на предплечья Хаджиме и тихо, умоляюще стонет: — Пожалуйста. — Устал? Хриплый голос, от которого вибрирует грудная клетка — довольно, горячо, — искрится восхищением и маленьким отголоском беззлобного смешка. — Да, да, — кивает Нагито и вздрагивает с резких фрикций, — у него беспомощно разъезжаются колени. Теперь Хаджиме всё делает сам: одной рукой крепко вжимается костлявыми пальцами в бок, на котором ещё не отцвели жëлтые синяки, а другой накрывает ладонь Нагито на члене. И в неровном ритме Хаджиме начинает медленно двигаться. От стимуляции с обеих сторон Нагито не успевает дышать и стонать: широкими глазами следит за искрами и звëздами в пространстве, пока горло схватывает болезненный спазм от недостатка воздуха. Нагито хотел бы понять истинные причины безумия, которое отражается в их чëрных глазах — гладкий жемчуг, тëмный омут, в котором тонут два человека. Но он так и не находит ответ.***
Ничего не меняется. Нагито трëт глаза, слезящиеся из-за бесконечной пыли. Та танцует в солнечном свете, который мягко оглаживает уставшее лицо. Ему хочется содрать с себя всю кожу до основания: отмыться от прикосновений не получилось. Интересно, это слишком больно? Сдирать всю кожу? Нагито мотает головой. Мысль, что теплится с прошлой ночи, крепко опоясывает все колючие воспоминания: а что, если всё это закончить? Взять и оборвать их отношения. Взять и снять фантомную острую цепь с шеи. Перестать быть чьим-то, перестать выслуживаться. Обрубить этот комок как можно скорее, пока он не связал их намертво, не забился нитями в горло. На деле красиво. Даже, мать твою, шикарно. Но нелегко. Их отношения похожи на галактики, на движения планет, на звëзды, на все те мёртвые объекты, крутящиеся в бесконечном пространстве. Это — взаимосвязь. Кому-то, наверное, нужная, необходимая, логичная и предсказуемая. Нагито же не понимает. Всё устроено вселенной, всё движется так же, как двигалось и миллионы лет назад. Ничего не меняется. Только каждая деталь, каждая мелочь, каждый спутник, имеющий свою орбиту, устроены чересчур сложно. Сплетения объектов порождают и вправду внеземное — то, что люди одновременно понимают и нет. Нагито где-то там. Запутался. Понимает, находясь в запутанной сети Млечного Пути, и там же застревает, пытаясь увидеть мельчайшие частицы. Понять и разобрать тяжело. Совокупность всего кажется ужасно тяжëлой, неделимой — такой массивной, что все нити лопаются, обрывая логические цепочки. Остаëтся гораздо больший хаос, чем изначально. Анархическое движение в голове на мгновение замирает, когда Нагито слышит звонок. Он не отвечает. Потом ещё. И ещё. Желание ответить, сказать «пошëл нахуй», а потом выбросить к чëрту телефон растëт так стремительно, что пробивает планку. — Я зайду за тобой сегодня? Хаджиме уставший. Какой-то апатичный, судя по безразличию в голосе. Нагито стучит пальцем по столу, стискивает зубы, чтобы не наорать на него, но молчит. Ждёт ещё слов. — Не стоит. Хаджиме расстроенно вздыхает. — Почему? — Потому что, — цедит Нагито и дрожащими руками отключает телефон. Его ужасно трясёт. Ему тошно, тошно до шипастых иголок в лëгких, до треска костей, до крови на прокушенных губах. Нагито беспокойно ëрзает, смотрит мутными глазами на свою работу, отворачивается, психует — и так по кругу. Он ничего не понимает. Ничего. Абсолютно. Руки леденеют. По ним ползëт уродливая бурая сетка, выхватывает костяшки, наливая их болезненно жëлтым. Нагито будто бросает на грани отчаянного сумасшествия и безумного равнодушия. Ему тяжело дышать, ему тяжело о чëм-либо думать: лишь воспоминания, лишь тяжкое положение, лишь нежный и холодный взгляд одного и того же человека. Тошнота царапает корень языка, отдаëт в нос болезненной пульсацией, от которой хочется избавиться любыми способами. Нагито по-прежнему ничего не понимает. А избавиться от их связи не получается.***
Хаджиме всё же приходит. И Нагито готов повесить себя прямо на хлипкой люстре, которая качается от слабого ветра. Потому что все его обещания себе закончить эту мясорубку издевательски трещат, а следом осыпаются пылью. Спасибо, подавитесь. — Нет, Хаджиме, — Нагито безразлично смотрит ему в лицо. — Нет. Хаджиме глядит в ответ со спокойствием и ожиданием. Даже пропускает, отходя в сторону. Нагито уверенно идёт мимо него, стараясь держать свою спину ровной. Не горбиться. Не показывать, как его волнует происходящее до трясущихся ног. — Извини. Нагито спотыкается и замирает. — За что? — За моё поведение. Я же сказал, что такое больше не повторится. — А я не хочу в этом вариться, — Нагито скрывается с чужих глаз. Больше нет сил. Больше нет ничего.***
Нагито не выдерживает чëрной дыры в груди, от которой его выкручивает и режет бензопилой. Не иначе. Он творит самую худшую вещь в мире, когда небрежно собирает волосы в свободной пучок, стараясь не смотреть в своё бесстыжее лицо. Идиот. И безумец. Нагито облокачивается на дрожащую руку, поставив ту рядом с мраморной раковиной. Зеркало похоже на панорамное окно, а свет над ним нежно ложится на всю ванну. Атмосфера кажется интимной. А Нагито кажется, что он сейчас бросит включëнный фен в воду. Фотография выходит немного смазанной, но волосы получаются чëткими. Нагито готовится уебать себе-будущему лопатой по затылку за эту отвратительную, безвкусную и просто нелогичную идею. Фотография оказывается прочитанной моментально. Тебе идёт. Нагито сдирает резинку вместе с клоком волос и сжимает лицо.***
А потом вся ненависть к себе разбивается. Просто потому, что Хаджиме мягко гладит эти самые волосы и прочëсывает каждую прядку. Нежность в его действиях заставляет Нагито чувствовать горечь. Это не должно быть так. Нет, не должно. — Ты так сильно их отрастил, — пальцы Хаджиме то зарываются, то проходятся по поверхности неосязаемыми прикосновениями. — Прошло много времени с того… с тех дней, — со вздохом заканчивает Нагито и позволяет себе ластиться ближе, подставляясь прямо под тëплую руку. Хаджиме расслабленно улыбается. От любви, с которой на него смотрят, Нагито готов исчезнуть прямо там. Это что-то не то. Нет, не то. Совсем. Хаджиме обычно приглашал его не для того, чтобы… чтобы вот так. Чтобы лежать на огромном диване, ощущать лëгкие поглаживания и сгорать в противоречивой нежности. Руки Хаджиме достаточно сильные. Нагито знает это по многим обстоятельствам. И при желании они могут переломить каждую кость, могут крепко сжимать шею, могут бережно обнимать лицо при поцелуе. Или почти невесомо гладить волосы. Нагито, наверно, позволил бы его рукам сделать всё, что угодно. Лишь бы его касались. Лишь бы одаривали, душили в любви.***
И он позволяет. Позволяет хватать за волосы, пока его втрахивают в злополучный диван. Нагито теряется: ему жарко и хорошо до боли в сорванном голосе. Он из-под ресниц рассматривает руки Хаджиме, которые он расставляет по обе стороны от головы Нагито, видит их напряжение, и от осознания того, что его протаскивают по всей поверхности, поджимаются пальцы, а колени сами разъезжаются в стороны. Нагито задирает голову, чтобы вынырнуть из омута безумия и жара, но давится и вздрагивает с руки в своих волосах. Толчки становятся резкими, Хаджиме почти не выходит из него, продолжая двигаться в быстром темпе. Нагито шипит, когда он грубо оттягивает волосы и тянет их куда-то в сторону. От боли и сладкой пружины в животе Нагито подаëтся навстречу и пытается подстроиться под фрикции, но его вновь и вновь сносит в бессмысленную возню. Оргазм ударяет неожиданно и сжигает картинку под веками. Хаджиме отпускает волосы, хватает его за бëдра, и, пока Нагито вздрагивает от кипятка в теле, кончает за пару сильных толчков. Он почему-то не ненавидит себя.***
А ещё готов выдрать уши, когда Хаджиме сбрасывает ему голосовое. И Нагито слушает, вздрагивая с первой секунды: там его стоны. Стоны человека, который не осознаёт своих действий. И он так надрывно вскрикивает, что знакомое тепло ползëт судорогой по телу. Когда Нагито дослушивает, у него пылают щëки. Ты красиво стонешь.Всё для тебя.
А для других не стал бы?Нет.
Нагито улыбается.***
— Послушай, — обречëнно вздыхает Хаджиме, когда Нагито с поджатыми губами идёт к выходу после их повседневных вечеров. — Я хочу построить серьёзные отношения. — После всего, что было до этого? — спрашивает он, сощурившись. — Это блядство. Честно тебе говорю. — У меня мозгов не особо много было, — Хаджиме смотрит искренне и печально. Сердце волнительно сжимается. — Я не хотел приближать тебя к себе, потому что знал… Знал, что получится вот так. Нагито прикрывает глаза и кусает губы изнутри. Ему хочется согласиться, дать идиотский шанс, который Хаджиме ни разу не похерил за последние два месяца. Однако страх уже давно грызëт глотку. Он не хочет, чтобы его вновь любили, а потом отбрасывали в сторону из-за неуверенности или какой-то там игры в голове. — Я не знаю, — честно отвечает Нагито и беспомощно опускает руки. — Но я могу попробовать? — Хаджиме тяжело сглатывает и нервно дëргает пальцами. Нагито бледнеет, когда встречается с надеждой в знакомом до мелочей лице. — Хорошо. Хаджиме благодарно улыбается.
