Нейромант

      Небо над портом напоминало телеэкран, включенный на мертвый канал. Зато город был похож на ожившую рекламу , иногда голограммы было не отличить от реальности.       В Тацубо, где собирались, как правило, профессиональные киллеры, можно просидеть неделю и слова не услышать по–японски.       Размеренными движениями протезированной руки бармен Рац выставлял на поднос кружки бочковой «Балтики». При виде Романофф он осклабился восточно–европейской сталью и коричневой гнилью. Она нашла себе место у стойки между невероятно загорелой перепротезированной женщиной из и высоким африканцем в отглаженной морской форме с аккуратными рядами племенных шрамов на щеках. — Утром заходил Дрейков с двумя своими.— Здоровой рукой Рац пододвинул Наташе кружку.— Не за тобой?       Молча пожав плечами, девушка начала перебирать варианты развития событий.       Улыбка бармена стала еще шире. Его безобразие вошло в поговорку. Нынче, когда красота доступна каждому — и за вполне умеренную плату,— отсутствие оной воспринимается как своего рода доблесть. Допотопная механическая рука при каждом движении жалобно завывала. Это был русский военный протез — семифункциональный манипулятор с механической обратной связью, заключенный в веселенький грязно–розовый пластик. — В вас слишком много от артиста ,мисс Романова.— Рац издал хрюкающий звук, заменявший ему смех. Почесал розовой клешней свисающее через ремень брюхо.— Вот только все больше ролей королевы драмы. — А то,— ответила Наташа и отхлебнула пива.— Должен же кто–то в этой тошниловке ломать комедии и пить водку. У тебя ведь — хрен получится. — И у тебя, дорогая, тоже не выйдет, если они тебе голову разнесут И вообще, вали–ка ты отсюда. Мистер Дрейков — мой лучший спонсор. — Боже,— закатила глаза Нат.— Ну что за бордель ты здесь развел? Выпить спокойно нельзя. — Выпить ей захотелось! — Рац усердно тер тряпкой шершавое дерево стойки.—Дрейков отстегивает процент. А тебя я пускаю только в качестве аттракциона.       Наташа поднесла кружку к губам, и вдруг наступила странная тишина, когда множество собеседников в разных концах зала замолчали одновременно.       В области нейрохирургии японцы забыли, за ненадобностью, гораздо больше того, что китайцы когда–либо знали. Подпольные клиники Тибы — передовой рубеж медицины, целые массивы техники обновляются здесь ежемесячно, но даже местные врачи оказались не в силах совладать с увечьем, нанесенным Зимним солдатом в Будапеште.       Она провела здесь целый год, но о киберпространстве только мечтала,— и надежда угасала с каждой ночью. Она глотала стимулянты горстями, облазила весь Ночной Город до последней его дыры — и по–прежнему видела во сне матрицу — ее яркие логические решетки, развертывавшиеся в бесцветной пустоте… Алую Ведьму где–то там, за Тихим океаном. Она уже не та Черная Вдова ,а заурядный человек, пытающийся выбраться из неурядиц. Но в японских ночах приходили сны — колдовские, острые, как удар высоким напряжением, и тогда Нат плакала, просыпался в темноте и корчилась как в гробу дешевой гостиницы, руки тянулись к несуществующему облику, впивались в лежанку, и темперлон пузырями вылезал между пальцами. —Ну почему я вижу тебя только во сне ? — Видел вчера твою ведьму,— сказал Рац, пододвигая Наташе вторую кружку. — Стоп , что ?Нет у меня никакой ведьмы,— помотала головой Нат. — Так я и поверил .Мисс Ванда Максимофф. Нат успела обуздать свои эмоции .Красная комната напомнила о себе. — Нет знакомых ведьм которые разносят к чертям весь город? Совсем? Вся в делах, позерка? Полностью посвятила себя убийствам за деньги ? — Маленькие карие глазки бармена тонули среди морщин.— С ней ты мне нравилась больше. Чаще смеялась. А теперь ты как–нибудь так заиграешься, что окажешься в больнице. В колбах, разобранной по кусочку. — Не говори об этом, Рац, а то я разрыдаюсь. Хотя мне не в первой ,иди ка ты к чертям собачим .       Наташа допила пиво, встала и вышла, ссутулив узкие плечи, обтянутые все еще мокрой от дождя нейлоновой жилеткой цвета хаки.       Проталкиваясь в толпе, затопившей 16-ю улицу, она вдруг ощутила запах города после дождя. Не той индустриальной катастрофы , а тот который она помнила .       Наташе шел двадцать пятый год. В двенадцать она уже прошла красную комнату, была одним из лучших агентов в мире. Обучали ее тоже лучшие специалисты, легендарная Мелина.       После создания Муравейника мир изменился до неузнаваемости. Люди перешли всецело в сеть. Большинство из них теперь даже неба никогда не увидят .Заменить любую часть тела на биомеханику проще простого , только были бы деньги .       В состоянии почти постоянного адреналинового возбуждения, присущего молодости и профессионализму, Наташа подключилась к изготовленному по спецзаказу киберпространственному доку, который переносил ее освобожденное сознание в галлюцинацию матрицы. Будучи агентом, она работала на других , на заказчиков, которые и снабжали ее оружием ,деньгами и софтом, необходимым для проникновения сквозь стены, окружавшие информационные крепости корпораций. В эту эпоху киллерам не нужно отслеживать лично ,достаточно проникнуть в ваши персональные данные, найти слабые места и устранить цель любой из новых винтовок. Прямое подключение мозга к интернету дало богатые возможности для киберпреступлений: взлом сознания, махинации с чужой памятью и поведением. В то же время, нестабильная политическая и социальная обстановка сделала мир неспокойным местом, где преступность процветает и в трущобах, и в высших органах власти. Самое безобидное, что может с вами случиться: вас взломают и заставят ударить самого себя в лицо.       Нат совершила ошибку лишь раз , ту самую, которую клялась никогда не совершать. Она не смогла убить цель. Утаила кое–что для себя. Она до сих пор не понимала, как ее вычислили, хотя сейчас это было совершенно неважно. Романофф думала, что умрет, когда за ней отправили Баки. —Мы сделаем так, что ты никогда уже не сможешь работать.       И они врезали ей по нервной системе русским боевым микотоксином.       В комнате на военной базе , привязанная к хирургическому столу, Наташа галлюцинировала тридцать часов кряду, пока выгорал, микрон за микроном. Что в свою очередь привело к необратимым последствиям: проблемам с координацией движений , ослаблению зрения, потере эмоциональности.       Увечье было мельчайшее, едва ощутимое и, вместе с тем, крайне эффективное.       Для Романовой которая жила лишь ради выполнения заданий, это означало полный крах. Ведь что такое тело? Просто кусок мяса. И вот теперь Нат стала пленником собственного мяса. Ведь мозг самое уязвимое место .       Бывшая вдова незамедлительно превратила все свои активы в пухлую пачку новых иен — старинной бумажной валюты, которая, подобно морским ракушкам, беспрерывно циркулировала по замкнутому кругу мировых черных рынков. В Муравейнике с большим трудом, но все же удавалось вести легальный бизнес на наличные деньги, однако в Японии подобные операции были уже почти полностью противозаконными.       И все же — Нат была уверена: в Японии ей помогут. Либо в обычной клинике, либо в сумеречном царстве подпольной медицины. Ассоциировалась это место с имплантацией, сращиванием нервов, микробионикой и, как магнит, притягивала к себе техно–криминальные элементы Муравейника.       Врачи подпольных клиник поражались изощренности увечья и медленно качали головами. Теперь она спал в припортовых, самых дешевых гробах, под прожекторами, которые всю ночь, как необъятную сцену, освещали доки; где из–за сияния телевизионного неба не были видны не только огни Токио, но даже огромный голографический знак «Фудзи Электрик», а Токийский залив представлялся обширной черной гладью, где чайки кружатся над дрейфующими островками белого пенопласта. Дальше за портом лежал город купола заводов, над которыми возвышались прямоугольные очертания административных зданий корпораций. Порт и город разделяла узкая безымянная полоска старых улочек. Ночной Город с улицей Нинсеи в сердце. Днем бары вдоль Нинсеи закрывались и выглядели невзрачно: неон мертв, а неподвижные голограммы терпеливо ожидали, когда же под отравленное серебристое небо придет ночь.       В чайной в двух кварталах, от 16-той, Нат запила первое ночное «колесо» крепким двойным эспрессо. Эту плоскую розовую восьмиугольную таблетку — сильнодействующую разновидность бразильского декса — она купила у одной торговки.       Как резко изменился мир , теперь то что казала выдумкой стало моей реальностью.       Стены здесь были зеркальные, каждая панель — в обрамлении из красных неоновых трубок. Оставшись почти без денег и без надежды вылечиться, Нат пришла в какое–то исступление и принялась добывать свежий капитал с холодной энергией, как будто принадлежащей другому человеку. В первый же месяц она выполнила заказ на двух мужчин и одну женщину из–за сумм, которые еще год назад показались бы ей смехотворными. Работа изнуряла ее и скоро стала казаться внешней проекцией ее внутреннего стремления к смерти, таинственного яда, который постепенно переполняла тело.       Ночной Город похож на сумасшедший эксперимент в области социального дарвинизма, все время подстегиваемый клавишей «ввод», которую давит зевающий от скуки исследователь. Перестань шустрить — и тут же бесследно утонешь, но чуть переусердствуй — и нарушится хрупкое поверхностное натяжение черного рынка; и так, и сяк — тебя нет, ничего не осталось, кроме смутных воспоминаний о тебе у старожилов вроде Раца, ну да еще сердце, легкие или почки в больничных колбах, которые еще могут послужить какому–нибудь засранцу с пачкой новых иен.       Жизнь требовала постоянной интуиции, и смерть воспринималась как естественное наказание за лень, беззаботность, отсутствие такта, за неумение приспособиться к запутанному этикету черного рынка.       Однако, сидя за столиком и чувствуя, как под действием дексамина потеют ладони, вздрагивают волоски на руках , Нат вдруг поняла, что в какой–то момент начала играть сама с собой в очень древнюю игру, не имеющую названия,— в последний пасьянс. Она больше не носила оружия и не предпринимала никаких предосторожностей. Она заключала поспешные необдуманные сделки прямо на улице и приобрела репутацию человека, способного достать все что угодно. Какая–то часть ее сознания понимала, что ослепительный блеск самоуничтожения не может не броситься в глаза заказчикам, которых, кстати, становилось все меньше и меньше. Однако та же самая часть буквально млела в предвкушении близкого конца. И эту же самую часть, в тепле и уюте ожидавшую смерти, особенно раздражали любые мысли о Ванде.