Avocado

У Чимина в жизни было всего две проблемы. Первая — сладкое вредно для здоровья, а вторая появилась значительно позже, уже когда он стал взрослым. Конечно, Намджун постоянно ворчит, что взрослым себя Пак возомнил слишком рано, но что там эти старшие понимают? Бедный Джун от бумаг едва успевает голову поднять, что он может знать о том, что в современной реальности считается взрослым возрастом? Чимину двадцать один так-то – давно уже не мальчик. На самом деле, всё не так уж однозначно. В мире вообще редко какие понятия можно отсортировать по папочкам с именами «Чёрное» и «Белое». Воспитывала юного омегу не мама, как водится в обыкновенных семьях, а няня, преимущественно, и старший брат, в котором Чи души не чаял. Их родители заключили выгодный для обоих сторон и бизнесов союз, вступив в брак, но по крови парни, по факту, никем друг другу и не приходились. Тем не менее, Намджуну гораздо больше нравилось называть Чимина «кузеном» или же просто «братиком», но словосочетание «сводный брат» его выбесило с первого же дня, поскольку Ким искренне полюбил этого улыбчивого пухлощёкого мальчишку, с таким восторгом смотревшего на «нового старшего брата». Нам приложил действительно много усилий к тому, чтобы в новом доме омежка как можно скорее почувствовал себя своим и любимым, ведь любви от вечно занятой на работе матери-карьеристки (честь ей и хвала, но о ребёнке она думала значительно меньше, чем о любимых гроссбухах), а тем более новоиспечённого «отца», которого и Намджун-то видел только по той причине, что являлся единственным альфой-наследником, ему, разумеется, получить было невозможно. Няня — это тоже хороший вариант, но она, как ни крути, не родной человек, просуществовавший только в дошкольный период, а потом Чимин нашёл себе лучшего друга, и его сиделка могла только помешать юным омегам беспрепятственно вместо домашки сплетничать и пить ягодное пиво, поэтому очень скоро с ней пришлось распрощаться. Так что да, повзрослел Пак довольно рано для людей своего класса и возраста, но в то же время осталось в нём что-то радостно-беззаботное, лёгкое, заставлявшее всякого, кто бы на него ни взглянул, приподнять уголки губ в улыбке. Чимин рос очень красивым омегой; о да, плавные очертания фигуры и грация, отточенная лучшими столичными хореографами, обеспечивали ему охренительную популярность в кругу альф (и возможно не только альф, но это сейчас не важно). Не то чтобы Пака на тот момент это так уж волновало: у него был шикарный дом, хорошая школа, друзья и воздыхатели, любимый старший брат, способный одним взглядом испепелить любого, кто косо посмотрит в его направлении, были уроки танцев, был шоколад, в конце концов, который, конечно, нельзя есть в слишком уж больших количествах, но иногда-то всё же можно, а это уже не малое дело. Итак, жил Пак Чимин, не тужил, и была у него всего одна проблема — шоколад. И всё было бы прекрасно, не задумай их с Намджуном родители купить новый дом, шикарный особняк, современный, отстроенный по последнему слову архитектуры и техники. Чего там не хватало, так это сада, но на такие мелочи родителям уже внимания не хватило, поэтому эта забота целиком и полностью легла на Джуновы плечи. Вот ему, бедолаге, делать больше нечего, прямо не знает, чем себя занять, бедненький, ещё сад на него повесили. Прекрасно понимая, что если Ким сейчас займётся ещё и выбором дизайнера (который чиминовой маме всё равно вряд ли понравится), то, весьма вероятно, в следующий раз увидит его в гробу с красивым и очень бледным лицом, Пак решил взять эту задачу на себя, и, прошерстив с десяток сайтов, нашёл очень милую и, без ложной скромности, великолепно оформленную страничку, запавшую-таки в придирчивое омежье сердце. Жребий брошен, старший брат проинформирован, решающий звонок осуществлён и на полгода, пока не настанет лето, можно было забыть о всей кутерьме с садом, ландшафтным дизайнером и прочим. Чимин и забыл. Окунулся с головой в весёлую студенческую кутерьму. — Слышь, Чи, любовь моя, нам надо тебе альфу искать, — Тэхён задумчиво глядит вслед удаляющимся парням с отделения современного танца, похлопывая лучшего друга по плечу. — Кому надо, тот пусть и ищет, а я пока как-нибудь сам, — омега гордо отворачивается, опуская в рот красную ореховую эмэндэмсину. — Я обещаю процитировать тебе эту фразу, когда ты в следующий раз будешь корчиться дома во время течки. — Ну спасибо, мой любимый лучший друг. Кстати, не буду, Джун мне какие-то таблетки новые нашёл, говорит, больше одного дня нельзя, но зато никакой боли или возбуждения, а мне большего и не надо. Тэхён вздыхает. — Господи, ну почему мне судьба не послала охрененно заботливого старшего брата-красавчика-альфу, а? У Вселенной должна быть совесть. Вот помяни моё слово, Чи, твоим парнем будет какой-нибудь злобный карлик. — Чего?! Да иди ты нахер, Тэхён, я буду состоять в самом счастливом браке за последние сто лет, понятно?! Ким ржёт, но ласково треплет друга по макушке. — Ну ладно, ладно… Может не карлик, может просто уродец… — Эй, он идёт! При этих словах Ким тут же приосанивается, расправляя плечи, и закидывает ногу на ногу, поправляя волосы изящным движением руки. Этакая неприступная дама. Чимин покатывается со смеху. — Пошутил я, нет там твоего Чонгука. — Что? Ах ты… — А вот нечего оскорблять моего будущего… Эй, куда, это были наши общие эмэндэмсы!

***

Наступает лето. Сессия благополучно закрыта, последний отчётный концерт отгремел, можно выдохнуть и расслабиться, но не тут-то было. Словно Губка-Боб раскрывает свои ладошки с радугой, перед Чимином всплывает занятие плана полугодовалой давности: сад. Он у них большой. Большой и совершенно голый, дом как раз закончили, осталось, вот, его засадить да дорожки кое-где доделать, и будет полный феншуй. Родители, благо, дома не появляются, дали братьям полную свободу действий в отношении озеленения территории. Надо ехать знакомиться с работниками. И вот здесь, на этом витке своей жизни, Чимин знакомится со своей второй проблемой. Нет, не обнаруживает и не сталкивается, а именно знакомится. Их знакомят. Джун выходит из машины первым, конечно же, и заводит разговор с высоким красивым мужчиной-омегой, ожидающим их на крыльце выглядящего очень уютным коттеджа. Оказывается, брат даже имя его знает. — Сокджин-ши, я не один приехал, со мной мой младший брат. Отец сказал, что в выборе цветов пригодится омега, так что… не знаю… Может быть, он спросит у вас что-то или вы через него узнаете о моих предпочтениях. Вообще у меня просьб немного: добавьте в композицию деревья бонсай, и я буду абсолютно счастлив. Чимин, не мешай тут никому, пожалуйста. Мешай? А вот сейчас обидно было, когда это кому Пак мешал? Нет, ну пару раз было, но это из лучших побуждений! Так вот чего Джун его с собой потащил, это отец надоумил. Да уж, бонсаями, судя по влюблённым глазам этого дизайнера, будет до отказа забит весь их сад, надо хоть траву попросить не забыть высадить, а то родители уж совсем не поймут такого «дизайнерского решения». Однако Чимин — мальчик вежливый, поэтому сразу натягивает одну из своих самых милых улыбок: — Здравствуйте. Меня зовут Пак Чимин. Я, — запинка, — двоюродный брат Намджуна, но мы живём вместе с детства, поэтому я являюсь прямой инструкцией ко всем предпочтениям моего брата. Он очень занятой человек, так что я побуду здесь вместо него, ну и покажу дом и участок потом. «Да уж, такой занятой, что аж страшно… — с грустью думает Пак. — Хоть бы иногда отдыхал, так нет ведь…» А потом… А потом ничего не думает, потому что переводит взгляд с красивого «Сокджин-ши» на человека, стоящего рядом. Это конец. Чимин уже слышит, как со смачным свистом его засасывает в очень глубокий анус, потому что это… это… это преступление! Альфа перед ним поразительно тихий и серьёзный, из того типа людей, которые и в шестьдесят могут выглядеть на пятнадцать, но удивительно грозный, во вкусе Пака просто до неприличия со своими кошачьими глазами и крохотным носиком. Чимин тянет носом воздух. Пиздец. Базилик. Эта идеальная сволочь пахнет не какой-нибудь сраной ёлкой, а мать твою, базиликом, который Пак обожает просто космически! Омега уже чувствует, как его феромоны начинают выделяться в воздух, в пору даже покраснеть, ну да вот такой уж Чимин, быстро привязывается и плохо отвязывается, просьба быть поосторожнее. Он смотрит на альфу, даже осмеливаясь на контакт глаза в глаза, и протягивает руку, чтобы узнать, каковы на ощупь пальцы его идеала, а заодно насладиться голосом, но… — Мин Юнги. Зайдёшь в мой сад, и ты труп. Э-э-э-э-эм… Что? Джин только сочувствующие хлопает его по спине: – Такой уж у нас Юнги. Не принимай на свой счёт. С напряжением Чимин смотрит в спину удаляющемуся мужчине. «Это он у "вас" такой Юнги, но скоро станет "моим", и вот тогда посмотрим». Война – это… война. С этого момента и начинаются боевые действия. Пак сбегает от Джин-хёна в сад при первой же малейшей возможности. — Юнги-ши, мы с вами… — Отойди от кустов. — Да-да, конечно, так вот… Наше с вами знакомство… — Два шага назад. — Прошу прощения, я всего лишь хотел начать всё… Альфа всё время отворачивается, словно специально не желая смотреть, как будто это приносит ему какие-то неприятные ощущения, а очень жаль, потому что Чимин как раз только что так изящно поправлял волосы. И вот для кого старался, спрашивается? — …начать сначала. Вам так нравятся цветы, а мне бы хотелось чему-то научиться, так что я мог бы, не знаю, помогать вам в саду? Мин вскидывает взгляд чёрных-чёрных глаз на омегу, резко хмуря брови и грубо выплёвывая: — Тронешь мои фрезии – станешь удобрением, понял? В моём саду всяким одуванчикам не место, так что лети восвояси, пушинка. Пак задыхается от ярости, распахивая глаза в неверии и шоке. Этот альфа только что вздумал глумиться над его природным запахом полевых цветов? Что он там сейчас вякнул? «Раз твой сад такой особенный, очень интересно, что в нём делает такой огромный и колючий чертополох, как ты?», — думает парень, но вслух выдыхает только равнодушное: — Пожалуйста. Светская жизнь в кругу высокопоставленных коллег его родителей во время всех этих бесконечных приёмов и ужинов научила его прекрасно скрывать свои эмоции, хоть за это можно сказать ей спасибо. Однако почему? Почему сразу всё так плохо? Чем он заслужил? Какого чёрта первый же альфа, который понравился, который запал в душу, оказался таким злобным колючкой? Джин-хён говорит, что Мин со всеми такой, да и сомневаться на свой счёт Чимин не привык, с ним уж точно всё в порядке, но бывает же такое, что просто люди друг другу не нравятся, хоть в лепёшку разбейся. И как в такой ситуации быть? Что делать? А если у Пака в этот раз именно такой случай? Чимин трясёт макушкой, удаляясь в сторону домика и омежьей кухни. Джин-хён там что-то говорил про мочи? Самое время для сладкого. Как бы там ни было, но своего отношения альфа не меняет, хотя ведёт себя донельзя странно, иногда становясь даже мягче обычного, но потом всякий раз шипя в пять раз злее, и эти качели напрягают. Чимин старается изо всех сил, честно-честно. Надевает всякое, чтобы показать все прелести своего тела (без совсем уж беспредела, конечно), старается работать в саду и по дому, как будущий образцовый хранитель домашнего очага, всеми способами пытается показать Юнги свою нежность и симпатию, которая довольно быстро перерастает в приличную влюблённость. — Тэ-Тэ… Ты просто не представляешь… Я умру, если он хоть раз ещё улыбнётся, клянусь, у него улыбка с дёснами! Дёснами! И все зубки видны, такие маленькие, ровные, даже клычки настолько милые, что я готов умереть! Тэхён кривит мину отвращения. — Фу, дёсны… Чимин… Пак бьёт его по голове свёрнутым в трубку журналом. — Не смей оскорблять моего котика, слышишь, ты?! У твоего Чонгука вообще зубы торчат, как у кролика, и я же ничего, я же молчу! Прояви ты хоть каплю уважения, невоспитанная… — Ай! Чимин… Да всё-всё, красивый твой альфа, красивый. Чимин милостиво убирает журнал. — Правда, я его ещё ни разу не видел. И он технически ещё ни разу не твой, но… Ай, да убери ты эту макулатуру! Да, хорошо, он всё равно милый красивый котик, доволен?! Их разговоры с Юнги выглядят примерно так же, только не в физическом плане, а в моральном. Старший его бьёт – Пак пытается защищаться. — Юнги-ши, я… — АкациЯ. Могла бы здесь вырасти, если бы ты только что не наступил на новый саженец. — Ничего я не наступал! Только один листик чуть примялся… — М-да, один листик, зародышевый, судя по всему, который отвечает за развитие мозга и нервной системы у плода. — Чего? Я… — СеквоЯ. Ты. Судя по интеллекту. И всё это бурча себе под нос, словно специально не глядя на омегу и утыкаясь носом в свои ненаглядные кусты. Однако Паку молчать тоже порядком надоедает: — Ну, судя по твоей вежливости, ты и сам просто какое-нибудь очень ядовитое дерево. — Да? А ты хоть одно знаешь, умник? Обида за прошлые перепалки вскипает в Чимине особенно сильно. — Да. Катальпа. Нравится всем только из-за плода-стручка, — нахально выгибая бровь, выдаёт омега, и, развернувшись на пятках, уходит в сторону Джин-хёна. Пак ненавидит свою вспыльчивость. Вспыльчивость и этого альфу, постоянно бурчащего себе под нос всякие гадости и не желающего открывать истинных эмоций. Вспыльчивость, альфу, а ещё то, что его брат и Джин-хён ходят вокруг да около, хотя могли бы уже планировать свадьбу, на самом деле. С этими двумя всё ясно. Надо им хоть помочь, что ли? Но пока можно поныть Тэхёну в трубку на своего несносного старшего. — Тэхён-а-а-а… — Чимин-а-а-а… — Не издевайся, у меня горе… — Что, твой кошак опять назвал тебя каким-то непотребным растением? — Нет. На самом деле, это я его. — Что-о-о-о? — Ким на том конце явно оживляется. — Сказал, что он катальпа и ему только своим стручком и можно гордиться. — Чт… А-ха-ха-ха-ха… – Тэ безудержно хохочет целую минуту в трубку. — О Боже, надо же… Ну если он и такой подкат не оценит, то я уже не знаю… — Какой подкат, дубина, что мне делать-то теперь?! — Тише-тише, не кричи. Всё образуется. — Старая дева у нас образуется. Сильная, независимая и с кучей котов в перспективе, — Пак шмыгает носом, зачёрпывая мороженое ложкой. — Как я это исправлю? — Спокойно, любовь моя, полиция моды в городе, достань свои старые шорты, и тут уж ни один альфа в мире не сможет что-то о тебе сказать. Поверь мне, он заткнётся. Пак вздыхает. Может, шорты и правда выход? — Я попробую. А теперь скажи, что этот твой Чон тебе перезвонил, мне требуются хорошие новости. Даже если они про твой несносный зад. Его последняя фраза, правда, тонет в визге, потому что Чон Чонгук, гордость всея универа и ходячая обложка глянцевого журнала, Ким Тэхёну всё-таки перезвонил.

***

— Кто опять раскидал все инструменты, где этот несносный маленький о… – речь Юнги внезапно стихает, потому что Чимин поднимается из-за соседнего куста и, да, на нём офигительно, нереально короткие шорты. Настолько короткие, что кажется, едва прикрывают омежью попку. Пак прекрасно знает, что эта вещь ему мала, в своё время даже устроил истерику по этому поводу (обычно он не такой, но близкая течка сделала своё дело), но не мог не покрасоваться перед альфой в таком виде, ведь что может быть бесценней, чем абсолютно подвисший жадный взгляд и заметно выдвинувшиеся клыки, намекающие на проявившиеся естественные альфьи собственнические инстинкты? — Правильно, ничего. — Да, Юнги-ши? — котом выгибается, едва не мурлычет под цепким взглядом маленьких чёрных глаз, почти что раздевающих его на месте. — Юнги-ши? Всё в порядке? У вас запах усилился, — и ухмыльнувшись: — Кажется. Мин сглатывает, чуть ли не насильно отворачивая свою голову, и вновь скрывается в зелёных насаждениях, а после и вовсе уходит ворчать на работников за неаккуратную работу и грязь на дорожках. Весь день Чимин крутится рядом с Юнги и весь день альфа каким-то чудом ухитряется его избегать. То у него находятся дела в саду, то вдруг оказывается, что нужно докупить один куст взамен непригодного. Вот чудеса-то! Из ленивого, просто несдвигаемого с места ворчуна Мин превращается в образцово-показательного прораба, и если для Сокджина и их сада такие перемены на руку, то для омеги это настоящее испытание нервов. Он же старается, чёрт возьми! Ходит тут, задницей светит перед всеми! Какого ж тогда лешего альфа в упор его не замечает? Подчёркнуто отворачивается, стоит им оказаться хоть немножечко рядом. Радует только то, что до конца дня запах базилика остаётся очень сильным, буквально затопляя весь сад. У Пака кончается терпение. — Юнги-ши, вы… Мне нужно с вами поговорить, — отловив-таки не в меру расторопного сегодня старшего в дальнем углу сада, откуда ему уж никуда не деться, начинает Чимин. — Я вчера говорил с вами в неподобающем тоне, и мне очень бы хотелось… извиниться. Что я могу сделать для вас, — кладёт ладошку на сильное плечо, — чтобы заглядить свою вину, м-м-м? Чимин отлично, прекрасно, на пять баллов знает, насколько сексуально выглядит, когда закусывает губу, исподлобья смотря на свою «жертву». Однако почему-то… — Ты! — лицо Юнги окрашивается гневом, клыки чуть выдвигаются, и омега внутри Пака скулит, ощущая сильное давление чужой сущности. — Как же ты мне надоел! Таскаешься всё время, не даёшь работать, пищишь постоянно что-то над ухом. Я тебе уже не раз говорил, не нужен мне ни ты, ни твоя «помощь», — последнее слово альфа презрительно выделяет. — Иди и компостируй мозги Джину, он от этого, кажется, в восторге, а ко мне даже не приближайся, тебе же лучше будет. И свирепо выдохнув, альфа просто уходит в дом, кидая недоумевающему Джин-хёну что-то насчёт кофе. Окей, а вот это и правда больно. Пак чувствует, как на душе начинают скрести пресловутые представители кошачьих, такие тощие, противные, с кучей блох и клещей в куцей шерсти. Очень хочется расплакаться, разрыдаться прямо здесь. Ведь Юнги Чимину действительно нравится. Не просто так, как мальчики из бойз-бендов, а по-настоящему, с чувствами. Они общаются уже пару недель довольно близко, так как все дни рабочие проводят у них в саду, и за это время Пак неплохо так успел разобраться в чужом мироустройстве. Ведь Юнги и правда замечательный. Наверное, не для всех, со своей ворчливостью и молчаливой сдержанностью, но действительно замечательный. Он очень милый, когда приезжает с утра весь такой сонный и взъерошенный на машине с сияющим Джин-хёном под боком (этим жаворонкам всё нипочём), такой властный и привлекательный, когда руководит работами, внимательный, когда обращается с кустами или помогает Сокджину с работой. Действительно вежливый и аккуратный с омегами, а кроме того абсолютно не брезгующий «омежьим трудом», умеет и готовить, и убирать, а кроме того, даже шитью обучен, что для Чимина просто взрыв сознания. Юнги красивый. Со своим маленьким носом, с жилистыми и суховатыми руками, бледной, точно сахарной, кожей, с кровоточащими постоянно заусенцами на пальцах, с мягкими щеками, но острой линией челюсти, зоркими глазами-бусинками с очаровательным двойным веком. С живым и сильным телом, острыми ключицами и коленками. Со всем этим. Чимину это всё нравится-нравится-нравится. Чимин ужасно влюблён-влюблён-влюблён. Но его чувства совсем не нужны? Очевидно, это так. Если раньше Пак всеми силами сопротивлялся подобным мыслям в своей голове, то теперь принимает правду во всём её ужасающем объёме. Да, Юнги на него, мягко говоря плевать. Во всяком случае, было, пока омега не полез со своими приставаниями и ухаживаниями. Как же глупо, должно быть, всё это выглядело со стороны, чёрт… Надо бы хоть извиниться как-то, в самом деле. Загладить вину. А что если? «Пусть останутся у нас дома на подольше, и тут уж я постараюсь показать, что адекватный на самом деле». Он всех уговаривает. Чёрт знает как. Немного не в том порядке, наверное, но от Джуна всё перестало зависеть, ещё когда Чимин начал искать дизайнера для их пустого сада, с каждым днём, кстати, принимающего всё более прекрасный облик. Сокджин-хён знает своё дело, кто бы сомневался. Да и Юнги тоже… Ох, Юнги… Пак подавленным ходит весь день, настроение уничтоженное абсолютно, хоть плачь, чего омега, конечно, не делает, но в душе желает весьма и весьма сильно. Он почти уверен, что это замечает и Джин-хён, так ласково предлагающий сладкого, и Джун, с которым утром омега разговаривал ещё нормально, но вечером держать лицо немного не остаётся сил, и даже Мин, что косится на него весь остаток суток. Боится, наверное, очередных неадекватных ухаживаний. Может теперь не бояться. Чимин – малый упорный, но, во-первых, это не в его правилах – навязывать себя, когда это очевидно вызывает лишь отторжение, а во-вторых, с чувствами не шутят, Пак и правда влюблён в альфу уже настолько, что готов отступить ему в угоду. Совсем не в его духе, но что поделать? И не таких любовь уламывала. Сейчас омеге просто не хочется ничего, на сердце пусто и безлико. Так оно, видимо, старается убежать от болезненного разочарования, и Пак ему благодарен: лучше так, чем рыдать в подушку. Нет чувств – нет проблем, верно? Однако проблемы появляются, и появляются в тот самый момент, когда: — Что с голосом? — Тэхён не удивлён, Тэхён в ужасе. — Ничего, — всё так же бесцветно отвечает Чимин, лёжа на своей кровати в комнате. В доме тихо и темно, все уже разошлись по спальням, только Джун, небось, засел в кабинете с бумагами. Надо будет потом сходить уложить его, но пока – смотреть в потолок. — Что значит «ничего»?! Чимин, ты соображаешь, что говоришь?! Я знаю тебя с, мать его, двенадцати лет, и у тебя никогда, то есть вообще никогда не было такого тона! — Тут, видимо, друга озаряет: — Что он сделал? Я убью его, Чимин, что ОН сделал, говори! Он приставал к тебе? Чимин слегка пугается (добрый знак), но отвечает всё так же слабо: — Нет. Он ничего не сделал. Не трогал меня и пальцем. — Тогда что? Сказал что-то? Унизил? Оскорбил? Что, что он сделал тебе? — Ничего. В том и дело, Тэ. Между нами ничего, — горло сжимает на последнем слове. Чертовски отвратительно, Тэхён вывел его-таки на эмоции. Фак. Ким слышит. Чёрт его знает, как, но слышит каждое чиминово душевное задыхание. — Чи, о Боже… — Второго не существует. Первый сейчас вряд ли ответит на ваши вопросы, — он шутит, да, потому что шутки помогают выглядеть и чувствовать себя сильнее, что Паку сейчас чертовски необходимо, пока он такой: уязвлённый и очень открытый душевно. — Прекрати быть таким со мной, я знаю, как тебе больно. Приезжай ко мне. Сейчас. Буду лечить тебя. — Тэ, сейчас не лучшее время. — Я вызываю такси. Заберу тебя сам. Родителей дома нет, и мне плевать на всё, я умру, если не обниму тебя в ближайшие двадцать минут. И тут Чимин всё-таки… плачет, да, потому что ну как тут не плакать с таким Тэхёном? С таким Юнги? А он всё ещё, по словам Джуна, ни фига не взрослый. И на самом деле не взрослый тоже, что бы сам там о себе не думал. Наступить на грабли безответной любви – всегда очень тяжкая история, от которой, к сожалению, в мире никто не застрахован. Разве что аромантики. «Лечить» в понимании Тэхёна – это употреблять очень много вредной для печени пищи и ещё более вредных жидкостей. Пак кусает плитку шоколада зубами, прямо из фольги, чувствуя себя героем какого-нибудь нетфликсовского сериала, поначалу не чувствуя вкуса. Но потом, точно в Гарри Поттере после стычки с дементорами, серость начинает отступать. Становится больно. И обидно. И хочется плакать от несправедливости. — Пей. И Чимин пьёт. Немного, правда, больше рассказывает. Оно же ведь как, когда влюбляешься, сразу в голове собираются картины вашего «совместного» будущего, сладкие грёзы о словах, которые никогда не будут сказаны, о ночах, которые вместе никогда не случатся, об утрах, вечерах и прочее-прочее. И когда облачные мечты сдувает суровым ветром реальности, становится холодно. Холодно и грустно безумно. А у Чимина, на его беду, такое ещё и впервые, он не привыкший. Совсем дело дрянь. — Я такой идиот, Тэ… — Перестань, — у Кима уже язык заплетается, — не ты виноват, что вл-любился в него. Это твоё сердце, ты не контролир… у… ешь его. Я тебя люблю, помни. Пак улыбается: тоже любит, и притягивает еле ворочающего языком Тэхёна поближе к себе. Тёплая тушка под боком знатно греет не только тело, но и душу, что в чиминовой ситуации самое то, но оставаться у друга до утра совсем не хочется. — Тэхён. — М-м-м. — Я хочу домой. В ответ опять нечленораздельное мычание. Видимо, Киму уже слишком хочется спать, чтобы отвечать на его вопросы. — Где мой телефон-то, чёрт побери? Пак ходит по чужому дому, напряжённо исследуя каждую поверхность на предмет нахождения там гаджета и вспоминает наконец: — Я же оставил его дома. Ну и осёл, Боже. Точно. Так торопился, когда приехал друг, что оставил на прикроватной тумбочке. Минут пять у него уходит, чтобы найти и разблокировать телефон Тэхёна, а потом вспомнить, как он боится ездить в такси один и ночью. Брату звонить нельзя. Намджун уже спит, ему завтра на работу, и отрывать его от сна, которого в жизни старшего и так очень и очень мало, кажется Чимину наихудшей идеей. Брат нет, но, может, Джин-хён? Пак быстро набирает номер. Ему очень нужно попасть домой, прямо позарез нужно. Во-первых, рядом со спящим пьяным другом тоска начинает накатывать с новой силой, во-вторых, сейчас всего час ночи, не самое страшное время, а хён точно поймёт, и в-третьих, что о нём подумает Юнги, если он целую ночь пробудет чёрт знает где. Всё же его мнение для Чимина очень важно, он не может просто забить. Когда «абонент не отвечает», парень набирает второй раз. «Давай же, хён, просыпайся.» Да, конечно, Пак звонит на рабочий (другого не вспомнил), а это значит, что телефон может стоять на беззвучном, но хоть свет от загоревшегося экрана должен разбудить старшего? Его страдания венчаются успехом, трубку снимают. Не дожидаясь, пока из динамика польются недовольные кряхтения разбуженного Сокджина, Чимин виновато тараторит: — Хён, прости, что разбудил, я у Тэхёна, и мне очень нужно, чтобы ты меня забрал. Я не хотел будить Джуна, он и так мало спит, но ты, пожалуйста, приедь за мной. Приедешь? Я вышлю адрес. Приедешь? — Диктуй, — со вздохом доносится из трубки не джин-хёновым голосом. — Чт… Юнги-ши, — Пак переходит на фальцет. Эта ситуация достойна звания самой дорамной в его жизни. – Я не… Откуда у вас телефон хёна? — Его нет в спальне, а ты трезвонил полчаса, мне надоело. Так куда ехать? — голос Юнги даже не звучит раздражённо. Только обречённо. — Я… Я не хотел вас беспокоить, простите, лучше я останусь здесь, лучше отдыхайте, пожалуйста. Я… доставил достаточно хлопот. — Это точно, — хмыкает Юнги. Чимин чуть не умирает от стыда в эту секунду. Он вообще удивился, что альфа согласился жить у них, это была максимально странная реакция после всего, что было, но Пак просто обрадовался возможности исправить ложное представление о себе в чужих глазах, даже если это не привело бы ни к чему большему. — Ну, да. Спокойной ночи, Юнги-ши. Ещё раз про… — Адрес. — Что? — Куда мне приехать. — Никуда, я… — Чимин, диктуй. Сумасшествие. Когда через полчаса у калитки останавливается машина альфы, Пак лишь нервно хихикает, он до конца не верил, что их разговор был реальным. Омега молча садится в машину. Говорить очень страшно, потому что Чимин даже приблизительно не понимает, что сейчас происходит, не понимает чужих мотивов, чужих эмоций и не понимает такой реакции на свою просьбу. Ещё сегодня днём (вчера формально) альфа ясно дал понять, что от него стоит держаться подальше, а сейчас подвозит его домой, поднявшись с постели посреди ночи, как будто ему не всё равно на Чимина, на его желания и так далее… Но разве это не противоположно тому, о чём Мин попросил? Как тут держаться подальше, если тебя забирают на своей машине? Чимин устал, запутался и перестал что-либо понимать. Хуже уже не будет, так ведь? — Юнги-ши, я могу задать два вопроса? Вопреки его ожиданиям, альфа не отвечает что-нибудь в духе «один ты уже задал», просто кивает головой, продолжая смотреть на дорогу, однако Чимин медлит, раздумывая, какие два из тысячи выбрать, и Юнги, подумав, что омега не увидел его ответа, озвучивает его. — Задавай, Чимин, — и, вау, это звучит очень мягко. Голос Юнги на памяти младшего лишь однажды приобретал такую мягкость, когда альфа высаживал какое-то особо любимое им растение. Арку из глициний делал, кажется. — Почему вы приехали? — Ты попросил. — Вы поняли мой вопрос. Да, Пак считает, что имеет право немного побыть наглым, потому что ему, чёрт возьми, нужны ответы. — Потому что не мог бросить тебя. Не мог позволить, чтобы ты ехал на такси ночью один. — Почему? — Что «почему»? — Почему не могли? — Потому что… Потому что не хотел. — Я вас не понимаю, — на этих словах альфа резко нажимает на тормоз на светофоре и Чимин вздрагивает. — Вы ведь хотели, чтобы я держался подальше, разве нет? Тогда почему делаете всё это? Юнги молчит очень напряжённо. Очень тяжело смотрит на дорогу. Поглощённый разглядыванием профиля альфы, Пак не замечает, как вокруг начинают мелькать знакомые дома, и когда Мин тормозит у калитки, даже не сразу понимает, почему они остановились. Резко выдыхая, альфа выходит из машины. Поняв, что ответов он не дождётся, Чимин остаётся сидеть, скрестив руки на груди, как вдруг боковая дверь открывается, и старший нависает прямо над ним, обдавая своим естественным ароматом. — Ты! — точно так же, как сегодня (вчера) днём, начинает Юнги. Даже сдвинутые брови один в один. — Ты самое назойливое существо во Вселенной! Я с первого дня стараюсь держаться от тебя как можно дальше, почти безвылазно сижу в саду, так нет ведь, ты даже туда пролез! Но если бы только в сад, ты пролез в мою голову. Что прикажешь делать, если, стоит мне закрыть глаза, я вижу твоё чёртово лицо? А запах… — Мин, словно наркоман, втягивает воздух полной грудью, блаженно прикрывая глаза и сжимая губы. Омега невольно подаётся назад от шока. — Я садовник, мать твою, но единственный запах, что заставляет меня действительно сходить с ума, это запах полевых цветов. Ни розы, ни лотосы, ни даже весенняя сакура не сравнятся с этим полевым медовым разнотравьем. Что делать, если всякий раз, как я чую его, мне хочется прижать тебя к сердцу и никогда не отпускать? Как я должен себя вести, если влюбился в красивого мальчишку, не подходящего мне ни по возрасту, ни по статусу?! Скажи, что я должен делать? — А просто «любить» не прокатит, альфач ты хренов? — из глаз Пака текут слёзы, но нет, ему ни капли не стыдно, этот чёртов Мин Юнги довёл его таки до ручки, пусть теперь побеспокоится. — Ты думал, мне не насрать на статус, если я сводил, как мог, своего брата с твоим коллегой, потому что они идеальная пара? Думал, я упросил Намджуна позволить вам остаться здесь из милости? Думал, я хочу тебя на одну ночь, поэтому на износ работаю в саду и хлопочу по дому вместе с Джин-хёном? Ты серьёзно настолько, тупой? За время своей пламенной речи Чимин успевает вылезти из машины и даже закрыть за собой дверь, потеснив опешившего альфу назад. — Чимин, я… — Нет, — останавливает его младший взмахом ладони. — Если бы ты хотя бы поговорил со мной, узнал о моих намерениях, хоть ч т о - н и б у д ь. Но нет, это же много чести для глупого омеги, лучше держать всё в себе, отворачиваеться при встрече и игнорировать любые попытки наладить диалог. Пак отворачивается, утирая слёзы ладонью и уже намереваясь двинуться к дому, как вдруг его резко толкают в грудь, заставляя прижаться спиной к машине, предусмотрительно подставив руку. — Хорошо, я был долбоёбом, признаю. Что мне сделать? — Ты был охуеть каким долбоёбом. — Знаю. — Угу. — Так что… — Поцелуй меня. — Что? — Твою мать, Юнги… До альфы (О Господи) доходит. Он мгновенно напрягает мышцы руки, притягивая омегу к себе, и сталкивается ртом с чужими мягкими губами. Пак в ответ обвивает руками чужую шею, пальцами принимаясь перебирать андеркат причёски старшего. Как же давно он этого хотел… Им не хватает терпения на нежность, оба слишком долго терпели и слишком злы друг на друга. Они целуются глубоко, очень влажно, так тесно прижимаясь друг к другу, что в какой-то момент Чимин начинает постанывать. Истерзав губы и едва не задохнувшись, они отрываются друг друга. — Я проебал столько… – со злым разочарованием тянет альфа. — Ага, — соглашается Чимин ему куда-то в плечо. — Но твои родители убьют меня. — Тогда я перережу вены. А Джун убьёт их. А потом себя, потому что пацифист. Видишь? Одно убийство повлечёт за собой столько смертей, что наши предки не осмелятся на такое. Юнги хмыкает, прижимая младшего ближе к себе, целуя лоб и поглаживая по спине. Да уж, жизнь лёгкой не бывает. У Чимина же в жизни было всего две проблемы. Первая — сладкое вредно для здоровья, а вторая появилась значительно позже, уже когда он стал взрослым. Конечно, Намджун постоянно ворчит, что взрослым себя Пак возомнил слишком рано, но что там эти старшие понимают? Бедный Джун, от бумаг едва успевает голову поднять, что он может знать о том, что в современной реальности считается взрослым возрастом? Чимину двадцать один так-то – давно уже не мальчик. — Готовься покупать мне горы сладкого, моя вторая проблема.