Под лицами людей

Одного взгляда на Ревашоль хватило, чтобы признать в нём родное чудовище — заживо гниющее, распотрошённое, источающее зловоние, но почему-то до сих пор живое. Местные копошились в обломках как трупные черви, выискивая останки былого величия — достаточно ценные, чтобы пробухать. Памятник Филиппу-сифилитику, который и загнал «Новый Новый Мир» в эту компостную яму, насмешкой висел на арматуре в центре площади, словно растерзанное и выставленное на потеху бронзовое пугало. Теперь-то Эллис точно побывал во всех злачных местах на карте, только марать тело новой татуировкой не хотелось: чутьё подсказывало, что Мартинез не заслужил такой чести. Корти выглядел так, словно готовился в любой момент отправиться обратно на рыбацкой лодке и грести в сраное Ничто, лишь бы не оставаться в Ревашоле. Что-то словно держало их здесь и разматывало время как сопли на кулаке. День за днём, взирая на развалины, гниющий мусор и красные лица портовых рабочих, Эллис постепенно проваливался в болото. Годовая норма переходов через Серость уже была превышена, так что застряли они надолго. Эллис не скупился на выпивку и в первый же день провёл разведку в ближайшем баре, где собирались его потенциальные жертвы. Де Поль засела где-то в руинах и прослушивала телефонные линии, но куда ей до настоящей полевой работы — когда противник сам, за пару реалов, готов выложить все свои мысли и планы. Впрочем, вряд ли их наниматели чего-то не знали; Эллис же опытным взглядом оценивал движения завсегдатаев, припрятанные за куртками пушки и боевой настрой, а часто — сам напрашивался и не скрывал своего происхождения; глубокий шрам на лице притягивал все взгляды и служил визитной карточкой. К тому же, привлекая внимание, он скрывал остальных за спиной — для блага обеих сторон. Корти забавно волновался за него, как обычно, и надменно фыркал, когда Эллис пригласил пропустить по стаканчику. — В этом клоповнике? — он кивнул в сторону «Танцев в тряпье». — Нет, спасибо. Лучше хлебну из лужи, чем их помои. Не увлекайся и не забывай, что ты не один из голозадых дикарей. — В смысле, людей? — Ты понял, о чём я. — Мне похуй на них, Корти. Я работать сюда приехал и тебе советую не забывать об этом. Кустистые брови чуть сдвинулись к переносице; тёмный взгляд пронзил Эллиса, однако ответной реакции не последовало. Как в любой своре псов, на вожака стаи можно было погавкать, но вгрызаться ему в глотку мало кто рискнул бы. — Есть, сэр, — выплюнул Корти как оскорбление и скрылся во тьме переулка. Эллис знал, что хотел сказать его сводный брат на самом деле: «Мы давно не люди, и нечего притворяться одним из них». К старости он становился сентиментальным — это чистая правда. До их с Корти возраста мало кто из наёмников доживал, а значит, однажды подведут рефлексы, чутьё, и не спасёт керамическая броня, с которой они не расставались даже во время сна. Просто на старого пса найдётся управа похитрее или помоложе. В зеркале отражался старый ветеран с расхуяренным лицом, но — всё ещё человек. Ему нравилось, как смотрела на него эффектная блондинистая шлюха, остановившаяся в отеле, и на дне её усталых безотказных глаз Эллис видел ту же безнадёжность, что в отражении. Она от чего-то бежала, но ему было похер: истории как под копирку одинаковые, даже у него. Всё, что произойдёт, сгниёт в сраном Ревашоле. Эллис обыскивал заброшенные дома, выискивая какой-нибудь спрятанный секрет, но, как подобало округу-болоту, Мартинез оказался ошеломительно скучным и депрессивным местом. Жизнь потихоньку угасала, и местные выдавливали её поскорее нескончаемыми запоями и наркотиками. Здесь долбились даже дети, и всем было похер, прямо как дома, на ферме в Оранье, где им с Корти не посчастливилось выжить. Эллис остановился у забора, чтобы проследить за нескладным рыжим мальчишкой с палкой в руке, матерящимся через слово, и нахальной девочкой со знакомым тёмным взглядом. — Давай сбежим отсюда, Куно! — визгливо воскликнула она, драматично закатив глаза, но мальчик будто её не слышал и больше был сосредоточен на тыканье палкой в лягушку. В памяти тут же предстало лицо Корти — намного моложе, но уже с тем же взглядом, как сейчас: сосредоточенным и серьёзным, как у взрослого. После тяжело перенесённой пневмонии его волосы поседели, и остальные дети прозвали его «стариканом». Старый ублюдок же нашёл это чем-то особенно привлекательным. «Давай просто прирежем его и сбежим отсюда! Во сне, ножницами для стрижки овец. Я всё продумал: когда он ещё больше напьётся и свалится, то уже ничего не услышит». Они прятались под лестницей, пока фермер пьяно орал на весь дом, и его неспешные шаги громом раздавались над головой. Однако Корти держал Эллиса за руки и не позволял озираться, шептал быстро, без тени страха перед задуманным. Они оба желали сраному извращенцу смерти, как и все остальные сироты, но Эллис глядел далеко наперёд: «Нас просто отдадут другому такому же, разлучат ещё или посадят под замок. Нет, давай его припугнём». «Тогда он нас сам убьёт, — возразил Корти, а затем сник, признавая, что Эллис прав. — Ладно, но если всё пойдёт не так, мы тут же смываемся через поле!» Ножницы для стрижки овец у горла и правда отлично включали мозги; как и любой трус, мучивший детей, фермер оказался не готов к отпору жертвы. Пришлось напомнить урок ещё несколько раз и пригрозить на прощание, что они оторвут ему яйца, если узнают о домогательствах. Эллис всегда отлично читал людей, поэтому и возглавил отряд, а Корти стрелял по его приказу. Девочка со взглядом убийцы оскалилась на него, как маленькая волчица. Эллис был сиротой Поворотной Революции и на собственной шкуре ощутил её последствия, но с Ревашолем она словно не желала расставаться. Между ним и девочкой лежали сорок лет мнимого мира после расстрелов, оккупации, бомбёжки и адского диско. Он воевал всю жизнь, оставляя за плечами разрушенные поселения, и никогда не думал, что найдёт вот такой артефакт прошлого — город в янтаре — в Мартинезе. Временной мост рухнул, и на бесконечный миг детство Эллиса соединилось с этим моментом: с гниющими развалинами, алкашами без будущего и морального компаса и ненужными детьми. В ушах раздался низкий гул, и мысли поплыли вслед за всем Элизиумом, как сползающие с мокрого холста краски. Натренированные рефлексы солдата мгновенно воспротивились; автоматически, как программа, Эллис включил мозги простенькой рифмой: «Лось разводит псевдо-драму. Я иду на пилораму… — ударные и безударные слоги складывались в код, который Эллис мысленно пропел. — 10101010, 10101010…» Психологическая техника перехода через Серость отчего-то помогла и здесь, в сраном Мартинезе. Задыхаясь и покачиваясь, точно на лодке в бушующем море посреди Нигде, и цепляясь за забор, Эллис побрёл подальше, поджав хвост. Если бы стая застала его сейчас, то загрызла бы без сомнений, а маленькой волчице — пока что — не хватало уверенности. Только в чём смысл её существования, если скоро Серость схлопнется и поглотит все изолы? Зачем ублюдки продолжали заводить детей и цепляться за выживание, обрекали новое поколение на страшную смерть от безумия и небытия? Быть может, жители Ревашоля и не пытались вернуть утраченное, а ждали конца света в той же яме, не видя смысла вставать; бухали и ширялись всласть, чтобы не видеть ничего вокруг и забыть о подступающей к берегам неизбежности. Эллис с радостью обрывал жизни тех, кто стремился скончаться пораньше, на своих условиях, но он не мог помочь всем — кто-то должен сделать это сам. Корти прав: они не совсем люди, но и не Невинности. «Мама часто мыла раму. Мёртвые не имут сраму…» — массируя виски, Эллис выдохнул с криком и обнаружил, что стоит на коленях перед закрытой железной дверью. Он успел преодолеть шагов десять от забора, и никто не подошёл узнать, в чём дело. Улица пустовала, хотя в «Танцах в тряпье», совсем рядом, играла музыка. Впрочем, если бы кто-то подошёл и застал Эллиса в таком виде, возможно, он бы уже прятал труп в ближайшем мусорном баке. — На хуй вас, на хуй Ревашоль! — сквозь зубы шипел Эллис, поднимаясь. Мысли лихорадочно кружили в голове; из омута выныривали образы красного опухшего лица фермера, засеянного поля и собственных тощих рук, растёртых серпом до мозолей. К чёрту Корти, Эллиса правда до сих пор ебло прошлое, с которым уже ничего поделать нельзя — как и с Ревашолями на карте, выбитыми на его коже маршрутом разрушений. Годы боевых действий за кровавой пеленой адреналина заботили его меньше, чем сраная ферма детских ужасов — возможно, потому что ребёнком Эллис чувствовал себя беспомощным, но, выжив, дал этому уёбищному миру просраться. Девочке за забором принадлежало будущее безумия и саморазрушения, и Эллис искренне желал ей удачи: подобные люди будут пировать кровью на закате всех цивилизаций — за то, что те позволили породить таких, как она. Элизиум не мог сгинуть в Серости тихо, нет — это слишком, чёрт возьми, просто! Эллис уже не давил холодной рифмой душевный крик — так было правильно; кровь била в голову, мешая вдохнуть ровно. На ватных ногах он развернулся и отправился к «Танцам в тряпье». Светомузыка освещала зал, играл какой-то медляк; работяги заливали своё бессмысленное существование, глядя в одну точку мёртвыми взглядами. Эллис ударил обеими руками по барной стойке, испугав девчонку за ней. — Где телефон? — потребовал он и тут же ушёл в указанном направлении, на ходу разорвал зашитый внутренний карман и достал аккуратно сложенный клочок бумаги с номером связного «Кренель» для экстренных случаев. Изрисованный автомат за углом под тусклым фонарём казался островком упорядоченности посреди гниющего Мартинеза. Зажав трубку плечом, Эллис потыкал в кнопки и едва пережил несколько долгих гудков, приплясывая на месте. Послышался щелчок, и до тошноты доброжелательный женский голос поприветствовал его: — Спасибо, что позвонили в «Смерть без хлопот». Оставайтесь на линии, чтобы поговорить с оператором… Эллис на миг выпал из реальности, а затем вспомнил о конспирации, однако дальше понятнее не становилось. Девушка на другом конце провода поблагодарила за доверие их компании и тем же жизнерадостным тоном предложила выбор: — Для смерти от электрического разряда нажмите «1». Если предпочитаете передозировку, нажмите «2». Чтобы подать заявку на утопление, нажмите «3»… Из трубки прорывалось шипение, словно «белый шум». Эллис слышал подобное, когда радиоволны проходили сквозь Серость, и рация ловила переговоры на разных языках; эхо прошлого — чужие мысли, вырванные из Небытия, и повторяющиеся, как молитвы, наборы цифр монотонным голосом. Однако Эллис стоял посреди Мартинеза, на улице под фонарём, и в отеле в паре метров от него играл заунывный медляк. Он облизнул пересохшие губы, прислушиваясь к женскому голосу. — …Для смерти через повешение жмите «4». Если предпочитаете пулю в голову, нажмите «5». Если вы не хотите умирать, пожалуйста, немедленно повесьте трубку. Он и не заметил, как накрутил провод на кулак и сжал так, что пальцы начали краснеть и опухать. — К чёрту, я хочу целый коктейль! Широко улыбаясь, до боли в скулах, он несколько раз потыкал в кнопку «2», затем в «5» и «4», но на линии уже слышались гудки. Эллис швырнул трубку в автомат, оставив её висеть над землёй, затем вернулся в отель, к светомузыке: распахнул двери двумя руками и замер, оглядывая зал. — О, наёмник надрался, — хихикнул какой-то бухой урод за ближайшим столом и отсалютовал Эллису бутылкой. Тот широко улыбнулся в ответ. — А что, отличная идея! Оранская шлюха махнула рукой, приглашая присоединиться к тихой вакханалии для убогих, забытых душ, и Эллис не смог отказать неизбежности.