Под лицами людей

При свете дня Раулю приходилось носить людскую маску, отыгрывать роль недовольного голозадого дикаря, но самое страшное — трезвым. Как же ему хотелось въебать в перекошенные, пустые лица, достать пистолет и расстрелять всех без разбора: и членов бастующего профсоюза, и антистачников, которых он сам привёл сюда под закрытые ворота терминала. Рауль уверен, стоит отдать команду, отпустить псов с цепей, и де Поль с Руудом тут же откроют огонь по толпе, пустят реки крови по Ревашолю с особым удовольствием. Чужие проблемы их не ебли — это головняк «Кренель» и компании, которая их наняла. Как на любой войне, жертвы приходится приносить. Рауль мутил воду в личных целях, собирал свою безвольную армию под стенами неприступной крепости, чтобы в один прекрасный момент стравить весь город и насладиться зрелищем. Все стороны хотели этого, включая профсоюз, иначе они не сделали бы то, что сделали. Точка. Однако Рауль не клюнет на их подвешенную во дворе приманку. Нет, он не настолько глуп, чтобы выдать себя, как Лели. С наступлением ночи роли менялись, и Рауль с омерзением отбрасывал вонючее тряпьё портового рабочего, чьё тело глодали рыбы в заливе. Размер не тот, но в керамической броне иначе не влезть в шкуру врага. Да и плевать: Ревашоль настолько нищий, что никто не удивлялся бомжеватому виду — наоборот, охотно за своего принимали. Однако, в отличие от рабочих, Рауль мог себе позволить водку, настоенную в Серости, за пятьдесят реалов. Ноги сами несли его в самые тёмные лабиринты улиц, подальше от света тусклых фонарей; мусор шаркал под керамическими подошвами, словно пытаясь выдать чужака. Разъёбанные дома без крыш и с тёмными провалами от снарядов лишь номинально опустели — на деле же нет лучшего места для всякой швали: торчков, дилеров, предателей и беглецов, о которых никто не захочет вспомнить. Здесь-то Рауль и встречался со своими людьми, чтобы обсудить расследование: радиосвязь давно скомпрометирована, а старой шлюхе из компании незачем знать детали. «Почему он ещё там?» — немой вопрос висел между ними, но никогда не озвучивался. «Почему он попал туда?» — вот на это у Рауля как раз был ответ. Под покровом морозной ночи он вышел во двор за клоповником, в котором Лели ещё пару дней назад трахал свою оранскую блядь, поддавшись ёбаной ностальгии по дому, где их никто не ждал. Он говорил, что она такая же: лишь носит человечье лицо, как они, и борется со своей червоточиной. Рауль срать хотел на поэтические сравнения — он и сам часто рифмовал мысли, как требовала подготовка для путешествий сквозь Серость, — но умел отличать желание съебаться из реальности от случайного увлечения. С Лели что-то происходило, чего он — его некровный брат и лучший друг — не смог увидеть вовремя. Дикари учуяли слабость, как гниющую рану, и растерзали его. Как же так получилось, что за сорок лет бок о бок, спасая друг друга от смерти, они ни разу не поговорили? С каких пор блядь из Мартинеза стала Лели ближе него? Рауль запрокинул голову, чтобы увидеть в тёмном беззвёздном небе дно бутылки, и проглотил водку, не чувствуя ни горечи, ни жжения: Серость в ней учтиво стёрла об этом память. На болтающегося во дворе покойника чудеса не распространялись. Рауль и не хотел забывать. Он приходил к Лели каждую ночь и молча пил, наблюдая, как размывались родные черты. На войне они повидали сотни трупов — старых и разбухших, расчленённых и разорванных в клочья, залившихся кровью от ножевых ранений и пуль, с переломанными шеями и вывернутыми конечностями. Рауль равнодушно глядел в лик смерти на Лели и прокручивал всего одну мысль: «Он до сих пор здесь». Профсоюзные бляди, эти «парни Харди» повесили Лели в назидание, назвав линчевание «отличным окончанием воскресного вечера», и никто не спешил его снимать: ни оранская шлюха, ни компания, ни работники отеля, ни жители соседних домов, ни коррумпированные копы. В первую же ночь, когда Рауль пришёл сюда, он собирался снять труп с дерева, но что-то его остановило. Дикари ждали его скорби, его скорой мести — де Поль и Рууд не скрывали желания взорвать к херам гадюшник «Танцы в Тряпье» и поставить точку, — но это слишком… просто. Рауль смотрел на Лели снизу вверх, точно на гниющего ангела — ебаного мученика, которым тот никогда не был. Его брат походил на ангела мести, пса войны с окровавленными зубами. Шрамированное лицо отгоняло ссыкливых, но привлекало сильных, а голубые, как у младенца, глаза умели внушить как ужас, так и уверенность. Рауль всегда ржал над этой особенностью, но сейчас отдал бы всё, лишь бы Лели открыл их снова, посмотрел на него и сказал, что нужно делать. «Разнеси этих сукиных детей в клочья». День за днём разложение раздувало плоть, кровь наливалась в животе и руках, лицо превратилось в кашу. Гематомы рассказали Раулю, что днём Лели продолжали истязать — скорее всего, это мелкие сучата швыряли камни и наслаждались представлением, подаренной профсоюзом пиньятой. Он глотал водку как припарку, но образ разлагающегося брата отпечатался на внутренней стороне век. Прекрасно. Карта их кровавого следа вела от плеча к груди — Рауль сам набивал эти татуировки после каждой успешной операции. Как сейчас он помнил на ощупь грудные мышцы под тёплой кожей — нежной и безволосой, как у бабы. Рауль щерился, отпускал шутки, но сам не стеснялся вблизи изучать шрамы, доставшиеся по тупости. Тот же Рууд не снимал керамическую броню даже во сне, но Лели всегда не терпелось выскочить из штанов в ближайшем притоне — ещё одна ошибка, которую Рауль никогда не повторит. Он пил залпом, набирая полный рот, давился и позволял водке течь за шиворот. Взгляд был прикован к трупу, раскачивающемуся в петле — прошла неделя, и копы наконец зашевелились, но всё равно не торопились его снимать. Рауль продолжал считать дни — обратный отсчёт справедливой кары: каждый — отливал кровью в мозгу, копил ярость, растягивал пружину, которую можно отпустить всего раз, но зато с каким ущербом! В пулемёте достаточно патронов на всех шлюх Ревашоля, алкашей, наркоманов и социалистов. Даже вонь не отпугнула Рауля — нет, так правильно, честнее. Нужно знать, во что дикари превратят их всех, если притвориться друзьями, надеть маску и перестать оборачиваться; нельзя позволить им так просто уйти. Де Поль и Рууд, напитавшись гневом до отрыжки, перестали отвечать на запросы «Кренель»: их воля была полностью подчинена Раулю. Через неделю после линчевания, когда копы наконец взялись за свою грёбаную работу и блевали под деревом, Лели уже не походил на человека, но карта их общего прошлого отлично читалась на вздувшейся отёчной груди. Когда придёт время, Рауль набьёт на гниющей коже последнюю остановку — «Ревашоль, Мартинез», ознаменовав их победу и отмыв одну загубленную жизнь сотней охеревших от вседозволенности дикарей.