Mushrooms & Magnets

Всё снова поглотила тьма. К этому времени Итан уже научился узнавать вселенную крошечных огоньков, сверкающих вокруг него, как нейронные связи. Păstrător представлял собой поистине захватывающее зрелище, если зрелищем можно назвать нечто, что ты не воспринимаешь глазами. Пространство казалось более агрессивным, чем в прошлый его визит, но и более пустым. Тёмные мёртвые силуэты левитировали на грани своего существования. Видимо, даже призраки оставляли после смерти трупы. Или это было эхо? Отпечаток горя и боли, потому что — в этом он был, к сожалению, уверен — păstrător страдал от потери своей коллекции душ? Он лишался частички себя с каждым новым духом, которого Итан у него забирал. Его рвали на куски и гнали прочь. — Нам его жалко? — спросила Эвелина слегка недоверчиво. Итан и сам не знал. Он увернулся от луча света, пытавшегося спугнуть его, как надоедливого таракана. Проигнорировав шёпоты, молившие его уйти-оставить их в покое-не делать больно, он сосредоточился на сверкающем солнце перед ним. Оно сжигало. Сжигало яркими и сильными эмоциями. Связи păstrător тесно вплетались в его текстуру, озаряя пространство вокруг вспышками энергии. Лёгкий страх овладел Итаном, когда он протянул к нему руку. Нити вокруг солнца сжались плотнее, будто păstrător пытался всеми силами удержать его. Пламя, казалось, сопротивлялось этому оберегающему захвату. — Оно хочет, чтобы ты до него дотронулся, — прошептала Эвелина. — Давай же, Итан. Не стесняйся. Дотронься до души. Итан последовал совету и коснулся мерцающей поверхности. Его будто ударили кирпичом по лицу. Мощный ураган воспоминаний и эмоций подхватил его, переполняя органы чувств. Он периодически страдал от болей в колене и любил почёсывать бороду, чтобы успокоиться. Он ловил на себе разочарованный взгляд бородатого мужчины, которого он, назло ему, звал Vater вместо Vati. Он бросался на деревянную дверь и вынимал занозы из окровавленных пальцев. Он давился извивающимся каду, скользившим вниз по его горлу, он ненавидел, и он ненавидел, и он страдал, и он ненавидел, и он ненавидел… Он находил утешение в пепельном вкусе сигар и в запахе плохо высушенной одежды. Он, сгорая от неистовой зависти, смотрел, как Андрей вёл свою дочь к залитому светом алтарю — почему он не мог заставить никого так улыбаться, почему он не был источником счастья в глупой жизни этого старика? Он в эйфории наблюдал, как смехотворного крестьянина перемалывало в его смертоносных механизмах. Он видел знакомый кошмар с козлом и впивался зубами в женское бедро. Он за волосы тащил мужчину по холодной, пропитанной кровью грязи, чтобы пробить молотом его грудную клетку. Он ненавидел расчёсывать свои волосы, потому что у него не хватало терпения и он постоянно причинял боль чувствительной коже головы. Он вглядывался в чёрные-чёрные глаза, в которых угасал свет, пока его бёдра вбивались в податливое тело, а затянутая в перчатку рука сжимала горло, балансируя на грани смерти, может, лишить его ещё одного малюсенького вдоха — ублюдок всё выдержит, это он продолжает искать его, хотя помнит, что его ждёт… Он был воплощением жестокости, ярости и хладнокровной безжалостности, он получал удовольствие, потроша трупы и видя, как глупые никчёмные существа стонут от боли — как будто они знают, что такое боль, кем они себя возомнили, никто, кроме него, даже не догадывается, что значит по-настоящему страдать… Он видел себя в отражении чужих глаз, в их сухом и суровом осуждении, и он ненавидел его за то, что тот был лучше — ладно, рискни, мы ещё посмотрим, чем это обернётся для тебя, Итан Уинтерс. Он видел себя в отражении чужих глаз и ненавидел представшую картину. Он видел себя в отражении чужих глаз и гадал: а что если… А что если… Итан пришёл в себя и жадно втянул несуществующий воздух. Дух Карла всё ещё искрился крошечными всполохами эмоций. — Уверен, что хочешь вот это? — уточнила Эвелина. — Как-то это… чересчур. — Возьми меня, возьми меня, возьми, — послышалось ему, как взмолилась душа. — Я поддамся, я буду твоим, забери меня отсюда, пожалуйста, я буду хорошим, ты не пожалеешь… Итан поднёс воображаемую руку к путам, привязывающим Карла к сети păstrător. Они попытались дать отпор, и это было чуть-чуть больно, словно щенок прикусил пальцы молочными зубами. Итан вздохнул и отмахнулся от них. — Păstrător не создан, чтобы вредить. Он не предназначен для борьбы, — размышляла Эвелина. — Может, если бы Миранда не направила его энергию на создание монстров и наделение их стрёмными суперсилами… может, он просто хранил бы их здесь. Может, он был нейтральным, но она всё испортила. «Нет. Даже не беря в расчёт монстров, это не жизнь, — возразил Итан. — То, что ты не способен умереть, потому что какой-то инопланетный гриб решил, что твоё тело и душа принадлежат ему… это просто неправильно». И он знал, что было правильно, что нет, а что могло быть лучше, потому что это — всё, что Итан Уинтерс знал. Ну, это, и как печь превосходные блинчики. Только потому, что эта чёртова штуковина не имела плохих намерений, она не становилась менее злой. — Прости, — прошептал он, обращаясь к păstrător. — Я не ненавижу тебя. Мне просто нужно тебя уничтожить. Ещё одно солнце вспыхнуло с громким хлопком, представ в его сознании, как призрачный силуэт с четырьмя парами крыльев. — Я не позволю тебе это сделать, — прошипела Миранда. — Ты не причинишь нам боль и не… — Мир не крутится вокруг тебя, дорогуша, — проговорил Итан устало, но, немного подумав, добавил: — Прости, попахивает каким-то менсплейнингом. Мир не крутится вокруг тебя, сука. А теперь… Солнце-Карл, казалось, радостно заискрилось от этих слов. Итан почувствовал, как вокруг него начали материализоваться другие призраки, словно дети тянули его за рукава на школьной ярмарке. — Оставь нас в покое, — прошептал голос, до сих пор сочившийся ненавистью, несмотря на усталость. — Разве мы недостаточно настрадались из-за тебя? Ты убил моих дочерей… — Вы похитили мою, — встрял Итан. — Хватит давить на жалость. Дайте мне уже наконец… Он ощутил, как откуда-то издалека, едва заметно за ним наблюдали ещё два призрака. Один словно был под землёй, стеснительно выглядывал из укромного уголка, где его невозможно было достать. Другой будто бы плавал в холодной влажной темноте, ожидая, пока кто-то упадёт туда же. Никто из них не проронил ни слова. Они просто смотрели. — Ты не сможешь противостоять силе этого места, — выплюнула Миранда. Её душа щерилась разъярёнными шипами. — Оно существует дольше, чем ты… — Додо тоже существовали дольше, но всё же вымерли. А сейчас, если позволите… — Я порву тебя в клочья! Я отдам твою Розу хранителю, как сотни других до неё, и привяжу то, что останется от тебя, к великому дереву, и ты будешь смотреть, как он разъедает её мозг. Это больно, знаешь. Очень интересно делать ставки на то, кто закричит громче: малыш или родитель. Итану не стоило поддаваться провокациям. Это было как-то неблагородно, всë равно что дать пощёчину раздражающему ребëнку. Но мысль о том, сколько невинных детей погибло от рук Миранды, заставила его вспыхнуть, как спичку. Они тоже были здесь — безмолвные родители, в агонии наблюдавшие, как их дочери и сыновья захлëбывались зловонной смолью. Он чувствовал, как их беспомощность пронизывала сеть. За кулисами осталось горе восьми поколений. Итан поднял ладонь и послал в призрачную Миранду тëмные щупальца. Она ахнула, когда вокруг неё обвились холодные сырые путы, и задëргалась, пытаясь освободиться. Он усилил хват и окинул еë взглядом. — Я могу заставить тебя упасть предо мной на колени, — заявил он. Это была даже не угроза, а констатация факта. — Я могу сделать тебя своей. Я могу уничтожить твою связь с păstrător и подчинить твои разум и тело своей воле. В его голове пронеслись мрачные картины мести. — Я могу сделать так, чтобы ты ползала у моих ног и вырвала сердце из своей груди. Я могу отправить тебя к одному хорошему доктору и позволить ему совершить возмездие. Позади Миранды мутные очертания заскользили в бесконечной воде. Эти перспективы пробудили в них голод. — Тронешь одного из нас, — прошипела Леди Димитреску из своего кокона боли, — тронешь всех нас. Думаешь, что можешь таким образом разделить нашу семью? — Не знаю, — жизнерадостно произнëс Итан. — Я поцеловал Лорда Гейзенберга уже четыре раза. И я путешествовал, сидя внутри его чудовищной формы, и из милосердия убил его отцовскую фигуру, так что по меркам этой деревни мы, по сути, встречаемся. Зарытая в землю душа затряслась от веселья, чуть ли не вылезая из своего потайного уголка. От Миранды поднялась волна гнева, и паукообразное существо понятливо спряталось опять. — Давай, покажи, на что ты способен, — процедила Миранда, гордо вздëрнув подбородок. — Попробуй связать меня, Итан Уинтерс. Я подавлю тебя так же, как подавила păstrător. Думаешь, он дал мне свои силы добровольно? Всë, что у меня есть, я забрала силой. И точно также заберу всë у тебя. Итан не мог отрицать: она пугала. Штурм — это другое дело, но он внезапно потерял уверенность в том, что смог бы победить эту женщину — не без значительных потерь, уж точно. Несмотря на это, он встряхнул головой и мысленно передёрнул плечами. — Очень интересно было бы попробовать. Но, как я уже сказал, я разговариваю не с тобой. Нравится тебе это или нет, ты всего лишь марионетка. А я пытаюсь связаться с кукловодом. Присоединяйся, — прошептал голос сквозь вселенную. Он был тихим и приглашающим, лишённым злости или недовольства. Он хотел, чтобы битва прекратилась, и заключение перемирия было приемлемым вариантом. Присоединяйся. Поддайся и присоединись. «Прости, дружище, — подумал Итан и с ужасом осознал, что действительно имеет это в виду. — Я не могу. Ничего личного». Тогда умри. — Это тоже в мои планы не входит. Но мы можем всё упростить, если ты сделаешь доброе дело. Освободи вот этого, и я закончу всё безболезненно, — пообещал он. Освобождение — это боль. Присоединись и стань частью меня. Или умри. Это был такой же ультиматум, как и раннее обращение Итана к Миранде, и он знал, что спорить бессмысленно. Он всё равно попытался, потому что пытаться — это так по-человечески. — Мы похожи, не так ли? Да, — ответил păstrător. Это должно было его как-то задеть, однако почему-то успокоило. Каждому монстру хотелось знать, что он не один в своём роде. — На самом деле, не совсем. Мне… не нравится быть похожим на тебя. Я об этом не просил. Я не хочу заражать и распространяться. Я хочу быть человеком. Ты не человек, - произнёс древний гриб. — Я знаю, — ответил Итан. И это ранило его. «Но я продолжу обманывать себя». Păstrător было неведомо понятие лжи. Не было место вранью в этом зале воспоминаний, где каждая частичка личности объединялась в гигантский коллективный разум. — Ты точно не отпустишь его? — спросил Итан в последний раз, покосившись на душу Карла, дёргавшуюся в светящейся паутине. Да. — Ладно. Тогда умри. Он резко запустил щупальца в душу. Она вздрогнула от радости, когда старые связи потрескались и осыпались, заменяемые новыми вязкими путами. Забери меня, забери меня, забери меня… Он понял, что не хотел этого. Гнев Андрея и ужас Штурма до сих пор наполняли его сознание. Его начинало подташнивать. Он не мог выкрасть Карла, если для этого нужно было привязывать его к себе. Но его нужно было спасать от этой штуки, и… и всë просто так получалось, он ничего не делал… — Может, в этом твоя проблема, — встряла Эвелина. — Может, тебе стоит перестать ныть о том, что всë случается само собой, и сделать наконец хоть что-то. «Например?» — Например, бороться, — предложила его внутренняя девочка-подросток, показав «козу» своей нематериальной рукой. — Например, решить, что ты человек, и поступать соответствующе. Он вновь обратил внимание на горящую душу, которую păstrător так отчаянно старался сохранить. Светящиеся нити растворялись под напором тягучей плесени и были на грани отступления… Вот оно. С болезненным щелчком păstrător отпрял и исчез. Остались только Итан и Карл, переплетённые бурей эмоций и обжигающим желанием. Итан хотел поглотить его. Карл хотел быть поглощённым. Это должно было быть просто. — Я не хочу тебя привязывать. Я не буду тебя привязывать, — Итан яростно боролся со своими щупальцами, безудержно ищущими лазейки, через которые можно было бы проникнуть внутрь души. Всё его существо кричало, чтобы он взял то, что дают, и распространялся, расширялся, захватывал. Эвелина с ликованием дала ему метафорическую пощёчину. — Да брось. Какие отношения ты ожидаешь увидеть, если превратишь его в ничего не соображающего раба? И так тяжело терпеть Штурма, вечно рычащего на грани сознания, как шумная кошка. — Забери меня, забери меня, забери меня, — продолжал скандировать Карл, что совсем не помогало. Итан поморщился от боли. Все его силы уходили на то, чтобы сдерживаться и сопротивляться инстинкту. Он словно добровольно опускал руку в огонь — но он проходил через вещи похуже. Он вырывал ладони из мясных крюков и склеивал их обратно выпивкой. Он мог справиться с ожогом. Поэтому он справился. Он резко разорвал щупальца, и от жгучей боли звёздочки заплясали перед его внутренним взором. Но Карл Гейзенберг был свободен от него, внезапно осталась лишь душа, крохотная и одинокая по сравнению с тёмным простором этого не-мира. Я поддаюсь. Пожалуйста, — прошептала душа в пустоту, — забери меня. «Нет», — твёрдо сказал Итан. И всё пропало. Он моргнул один раз, другой. Его человеческие лёгкие наполнялись воздухом, как праздничный воздушный шарик, а изо рта вязкой струйкой текла плесень. Небо ослепляло его агрессивным синим цветом, а запах стоял просто ужасный. Когда он приподнялся на локтях, тело отозвалось болью, но не такой сильной, как он ожидал. Его обувь пропала, а куртка была разодрана в лохмотья, но холодный ветер обдувал его щёки, и это было идеально. Кто-то рядом с ним громко сипел, задыхаясь в липкой плесени. Итан стёр с его лица грязь и потянул его за плечи, вытягивая из клейкой ловушки. Этот кто-то был ранен, его левая рука вывернулась под неестественным углом; он выдыхал сквозь растерзанные губы на разбитом лице. И этот кто-то определенно был человеком. Итан поцеловал бы его снова, если бы из его рта не полилась кровь, смешанная со слюной. Дыхание Карла было хриплым и прерывистым, и Итан, кое-как очистивший его кожу от плесени, мог разглядеть гематомы и ожоги, пестрившие на обнажённом теле. Правое бедро отчаянно нуждалось в швах, спина была покрыта созвездием точечных ожогов — скорее всего, в результате попадания брызг раскалённого масла. Но он дышал, и Итан видел потрясённый взгляд серо-зелёных глаз из-под опухших век. Он был тяжёлым, доставить его обратно на фабрику было тем ещё испытанием для его спины. Но он не горел желанием вновь использовать свои силы. И не собирался звать Штурма, чьё присутствие он всё ещё ощущал на закорках сознания. Матерясь и кряхтя, Итан полунёс-полутащил его сквозь ворота и коридоры. Вес Лорда Гейзенберга был сравним с весом мёртвой лошади, что вполне вписывалось в его фишку. Вид лифта был сродни благословлению, когда они наконец-то добрались до него, и Герцог одарил их медленными аплодисментами, когда Итан опустил Карла на пол. Итан нажал на кнопку и плюхнулся рядом с ним, пробежавшись пальцами по спутанным волосами, чтобы положить голову Карла себе на колени. — Что ж, это была впечатляющая демонстрация, — проговорил Герцог, поджигая сигару. — Хотел бы я сказать, что не удивлён, но вы, как всегда, превосходите все ожидания. — Аптечка, — выдохнул Итан. — Пожалуйста, скажите, что у вас есть аптечка первой помощи. Что-то большее, чем алкашка с приправками. — Конечно. Вам нужно было только попросить. Итан непреднамеренно метнул в него раздражённый взгляд, когда Герцог подтолкнул к нему коробку с мазями, бинтами и звякающими друг об друга стеклянными бутылками. Карл не шевелился: в какой-то момент он снова потерял сознание, возможно, когда Итан случайно стукнул его головой о перила, пытаясь поудобнее перекинуть его через плечо. А может, в абсолютно не связанном с этим инциденте. Под подушечками пальцев он уже чувствовал обвиняющую шишку, формирующуюся на виске Карла. — Я победил, — прошептал Итан с недоверием и радостью. — Я спас его. Спас. Это был ещё не конец, далеко не конец, но чувство победы поглотило его, даруя чистый эндорфин. Он стал героем дня. На смену этому дню придут другие, но именно этот принадлежал Итану Уинтерсу, и никто не мог отнять это. — Да, я заметил, — произнёс Герцог, разглядывая обнажённый силуэт Карла, на что Итан почувствовал абсурдный приступ собственничества. — Вы… отрезали его. Забрали его из-под влияния păstrător. — Ага, — Итан не смог сдержать довольного смешка. — Ага, я это сделал! Я думал, что у меня не получится, и было чертовски больно, но… — он притих. — Чёрт. Это значит… что я убил Андрея просто так. Его ликование омрачилось воспоминанием о гиганте. Он мог освободить и его тоже. Если бы он знал, если бы он попробовал… — Может, не просто так, — задумался Герцог. — Путь есть не что иное, как сумма пройденных вами шагов. — Очень успокаивающе, — хмуро ответил Итан. — Обязательно вспомню об этом, когда буду рассказывать Карлу, как я убил человека, буквально усыновившего его, просто из-за того, что не мог остановиться на сраную минутку и подумать. — Мне кажется, перспектива потерять свои силы будет чуть более срочной. Если он выживет, конечно. Этот порез выглядит скверно. Итан поморщился и провёл ладонью рядом с раной между лопаток Карла. — Надеюсь, качество ваших мазей соотносимо с их ценой. — Ценой в ноль взятых мной лей? Я осмелюсь надеяться, что они лучше. Нет, Лорд Гейзенберг будет в порядке. Присмотрите за ним. Но когда закончите, зайдите ко мне, — тихо проговорил Герцог, пока лифт поднимался. — У меня… возможно, есть решение нашей маленькой проблемки. Не простое. И я от него не в восторге. Однако, это всё же решение. Сердце Итана провалилось в пятки, чувства эйфории и победы мигом испарились. Герцог видел его там? Слышал ли он предложение păstrător? Даже он не мог перестать думать о нём. — Если бы ты поддался и присоединился, ты бы стал Лордом, — прошелестела Эвелина. — Таким же могущественным, как и остальные, если не больше. А если бы кто-то потом захотел бы убить тебя и использовать твой кристалл… «Ты можешь жертвовать только тем, что принадлежит тебе», — подумал Итан. Эта мысль сверлила ему мозг, словно дрель. Он продолжал молчать, когда лифт вздрогнул и остановился. Герцог тоже не проронил ни слова, но в его глазах плескалась печаль. Это было нечестно. Нечестно, нечестно, нечестно. На его языке осел неприятный вкус. Он доволок Карла до его комнаты и устроил его на скинутом на пол матрасе. Трясущимися руками он погрузил ветхое полотенце в раковину. Глубоко вздохнув, он встретился глазами со своим отражением в грязном зеркале и моргнул. Видок у него был отвратительный. Волосы были покрыты плесенью, тёмные вены до сих пор проступали на висках, покрасневшие от лопнувших капилляров глаза смотрели безучастно. Он выглядел сломленным и затравленным. Фарфор холодил его судорожно сжатые пальцы, и он ослабил хватку, услышав треск. — Это нечестно, — прошептал он, обращаясь к мужчине в зеркале. Ему показалось, что за плечом он увидел тень. — Так всегда, — мягко заметила Эвелина. — Ты знал, что это ещё не конец. — Неужели я не заслуживаю кратковременной передышки? — спросил Итан хрипло. — Один день? Один час? — Ты получил её, прямо сейчас. Знание, что она закончится, не должно останавливать тебя от наслаждения ей. Как раз наоборот. Итан взглянул на влажное полотенце, затем в сторону комнаты, где Карл лежал на матрасе, пачкая ткань кровью и плесенью. — Наслаждайся, пока есть время, — пробормотал он, возвращаясь в комнату, — потому что большего тебе не дадут. Так что ли? — Да, — сказала Эвелина. И это было нечестно, но правдиво. Он провёл полотенцем по спине Карла настолько медленно и осторожно, насколько было возможно, легонько промакивая раны. Сильные мышцы спины рефлекторно сокращались, когда он дотрагивался до покрывающих их ожогов. Красные, серые и тошнотворно коричневые пятна раскрашивали полотенце по мере того, как Итан промывал раны, то и дело уходя в ванную, чтобы прополоскать ткань. Его матрас будет безнадёжно испорчен после всего этого, но Итану было плевать. Выжав в последний раз полотенце, которое, скорее всего, будет отправлено на утилизацию в огонь вместе с остальными биологически опасными предметами, он вернулся к мужчине и присел на корточки рядом. Он мало что мог сделать с его волосами, они нуждались в основательном мытье с шампунем в нормальном душе, чтобы избавиться от засохших кусков плесени. В остальном, Карл был уже почище, хотя несколько чёрных пятен до сих пор оставалось на дорожке волос, идущей по животу вниз. Его мозг услужливо подкинул пропитанное виной и запахом лаванды воспоминание о замеченной им ранее блядской дорожке. Он отогнал его прочь. Плесень, покрывавшая Карла, была жутко липкой и нещадно воняла, но хотя бы держала его травмы более-менее под контролем. Сейчас же кровь свободно вытекала из его бедра и предплечья. Герцог отдал ему изогнутую иголку, которую он предварительно окунул в алкашку и подержал над огнём. Тогда Итан не осмелился заметить, что эти действия вовсе не гарантируют стерильность, так как все раны были покрыты плеснево-грибной массой. Он понятия не имел, что надо делать, поэтому делал всё, что было в его силах. Протыкать кожу иголкой было трудно, но он, сочувственно морщась, сумел кое-как зашить самые опасные места, чтобы прекратить кровотечение. Взяв бутылочку с пометкой «Алкоголь (без приправ)», он аккуратно продезинфицировал повреждения, ожидая, что Карл очнётся с криками. Его дыхание на мгновение сорвалось, но он не пошевелился. Уложив его в относительно безопасную позу, Итан осторожно взглянул на его профиль. Рот Карла был всё ещё слегка приоткрыт, глаза полузакрыты, а грудь вздымалась и опускалась при дыхании. — Ты слышишь меня? — прошептал Итан, втайне надеясь, что ему не ответят. Так и вышло. Обрадовавшись, он попытался убедить себя в том, что это от чувства облегчения после переживаний за Карла. — Кого ты пытаешься обмануть? — язвительно подметила Эвелина. — Да знаю я, знаю, — пробормотал он, покрывая ожоги жирным слоем травяной мази. — Мне нужна спокойная минутка наедине с собой, чтобы обдумать произошедшее. Это делает меня плохим человеком? — Ты меня это спрашиваешь? Грубого подростка-сумасшедшую, воплощающую твою биологически опасную грибную натуру? Это был весомый аргумент, так что Итан отмахнулся от неё и сосредоточился на своём занятии. Забинтовать спину Карла было не так-то просто, ведь для этого нужно было поднять его туловище и обмотать его тонкой марлей. Он весь вспотел от напряжения, но это было приятнее, чем источать плесень. Глубоко вздохнув, он поднялся с колен, кривясь от боли в затёкшей спине. Всё. Лучше он уже не сделает. Карл был залечен по мере возможностей, оставалось только надеяться, что, уничтожив его связь с păstrător, он не уничтожил заодно его иммунную систему. Умереть от септического шока после восьмидесяти лет выживания в тяжелейших условиях было бы, мягко говоря, разочаровывающе. — Я пошёл в душ, — объявил он обнажённому мужчине, без сознания лежавшем на его окровавленном матрасе. — Постарайся не умереть за эти двадцать минут. Вместо двадцати обещанных минут это заняло все сорок. Горячая вода отзывалась блаженной чистотой на его запятнанной коже, тёмные струйки грязи рисовали узоры на душевой плитке перед тем, как ускользнуть в водосток. Его не покидали мысли о шикарной ванне Леди Димитреску, и он чуть было не призвал Штурма, чтобы тот отнёс его в нормальную ванную комнату с ароматом лаванды. Он скрёб себя жёстким мылом, шипя, когда мыльная вода попадала в глаза, и упиваясь глупостью происходящего. Его ноги подкосились, когда он оттирал плесневую корку с колена, так что он просто сел, омываемый обжигающими потоками воды. Было так хорошо. Он почти вновь ощутил себя человеком, что было редким достижением. — Я человек, — напевал он в отдающей эхом душевой. — Я простой человек и немного грибочек. Его мозг приподнял воображаемый палец, чтобы уточнить, не настало ли время подробнее обдумать этот вопрос. Итан непреклонно отказался. — Не собираюсь думать об этом сейчас, нет, сэр. — Может быть, хочешь тогда подумать о Карле? — предложила Эвелина, доставая новое ведёрко попкорна. — Можно я пока ни о чём вообще не буду думать? — спросил он у пустой комнаты. — Можно я буду просто наслаждаться диссоциацией в сраном душе, пока у нас не закончится горячая вода? — Карл сильно взбесится, когда проснётся, а ему достанется только холодный душ, — хихикнула Эвелина. — Может, он даже попросит тебя его согреть. — Об этом думать сейчас тоже не собираюсь. Нет, мэм. — Ну и о чём же ты тогда хочешь думать? — заканючила Эвелина. — Мы не можем думать о том, что мы не человек, мы не можем думать о плотском влечении к другому мужчине… — Я не… Это не… Отстань! — запротестовал Итан, чувствуя, как жар расползается по щекам. — Это всё — очень стрессовая ситуация. — И единственный источник комфорта — это довольно привлекательный чел, который уже давно строит тебе глазки… — И который вербально просил меня взять его, — подытожил Итан вслух. — Да. Я в курсе. Он хочет меня. Он долгое время был в одиночестве, сердитым и напуганным, и тут появился я и подарил… надежду. — Ты бы тоже влюбился в этих условиях. — Возможно. Я лакомый кусочек. — Так чего ты боишься? — Всё это слишком для меня, — промямлил Итан жалко. — Я только что потерял всё. Мне нужно спасать дочь. Я не могу… Это делает меня слабее. И тупее. Неделю назад я бы позволил ему умереть, забрал бы его кристалл и умотал бы с Розой в закат. — А вместо этого тебе нужно спасать уже троих людей. Её, его и себя. — А получится только двоих, да? — выдохнул он. — Так и будет. Я спас Карла, и мне это казалось правильным, а теперь он… перестал быть запасным планом. Если он умрёт сейчас, он даже не кристаллизуется. — Поэтому умрёшь ты. Одинокий мужчина выживет, а ты на шаг приблизишься к спасению своей дочери. — И Роза вырастет сиротой. Одна. Не такая, как все. Опасная. Что если Крис заполучит и её? Что если она станет как… как Эвелина? Другая Эвелина на мгновение замолчала. — Кринж, — наконец выдала она. — Да, это было бы стрёмно. — Я не хочу умирать, — признался он, и его голос почти не дрогнул. — Но умру, если так надо. Умру ради неё. Но я не хочу. Я хочу воспитывать её и смотреть, как она растёт. Это так нечестно. — И это его вина, так что ли? Стыд и позор распутному мужику, который соблазнил тебя и заставил тебя его пощадить и переживать о нём? Итан раздосадованно застонал и опустил голову под струю воды. — Мне разрешено винить кого угодно в своей собственной голове, спасибо, — огрызнулся он. — Рядом нет Криса, чтобы ненавидеть его. Есть только эта тупая задница с его тупым молотом и тупой улыбкой, и я должен был прикончить его без задней мысли. — Да уж, сомнения причиняют боль, не так ли? Ты думаешь о рыбном докторе и кукловоде-паучихе, и тебе тоже становится их жалко. Так же, как тебе было жалко Джека и Маргариту в конце. Он сжал челюсти, несильно стуча затылком об плитку. В комнате повисла длительная пауза, прерываемая лишь журчанием воды. — Столько времени уже прошло, да? — Да, — ответила Эвелина с ноткой сожаления. — Мне никогда не светило «долго и счастливо». Это ложь. Ты думаешь, что можешь вернуться из ада и продолжить свою обычную жизнь в обычном мире, но тебя навсегда пропитывает запах серы. — Да. — Так… Что теперь? — Ну, не знаю. Поспи. Съешь яйцо. Поцелуй мужчину. Подрочи. Итан твёрдо остановил этот поток мыслей и выключил воду. Полотенце Карла валялось грязной кучкой на полу, так что он отряхнул волосы от лишней влаги и вышел из ванной голышом, позволяя чуть тёплому воздуху высушить капли на его коже. Порывшись в шкафу, он, спустя какое-то время, нашёл брюки. Поколебавшись, он также выудил нижнее бельё и задумался, считается ли ношение чужих трусов непрямым касанием жопами. Он отказался от этой затеи и натянул на голое и всё ещё влажное тело пару рабочих штанов. Он также стащил стоявшие без дела ботинки — ходить босиком было странно, будто пальцы никак не могли найти опору. Толстые кожаные подошвы наконец-то притупили это чувство. Запятнанная рубашка, которую он надел через голову, не расстёгивая, ударила ему в нос запахом Карла, как… как поезд, заключил он. Железная дорога, нагретая солнцем. Запах был таким сильным и уютным, что вызвал непрошенные слёзы. Это было нечестно. Всё это. И он ненавидел себя за слабость, за то, что ему было просто необходимо уткнуться носом в эту рубашку и глубоко вдохнуть. Он причесался и побрился. Приготовил яичницу и съел её, несмотря на тянущее чувство в желудке. Полазав от любопытства в различных шкафчиках и ящиках, он наткнулся на остатки сломанного радио. Воспоминание мелькнуло в его сознании: «Что вообще в нём хорошего, зачем мне слушать голоса, от которых только больнее». Радио было разбито на части, но Итан всегда отлично справлялся с головоломками, так что он терпеливо собрал его воедино. Когда он нажал на кнопку, оно, пошипев и потрещав, выплюнуло обрывки фраз на румынском — рекламу какого-то дилерского центра, если он не ошибался. А потом заиграла музыка. И он снова упал на колени. Первые ноты донеслись до его слуха, и он сидел на заляпанном диване и делил косячок со своим соседом по комнате в общаге колледжа. Тот смеялся над ним из-за того, что он не знает Битлз, и вставил диск в проигрыватель… Words are flowing out like endless rain into a paper cup. Звук радио был плохого качества и тихий, но Итана всё равно парализовало. Он видел старый плакат на стене общей комнаты и кривой зуб в лучезарной улыбке своего приятеля. Он вспомнил необъяснимую боль, охватившую его сердце в тот момент. В будущем он научился ценить это чувство — этот драгоценный момент, когда новая песня добавляется в маленькую коллекцию любимых. Но ни одна песня не имела на нём такого эффекта, как эта. Он всегда полагал, что причиной тому — косячок. Сев на матрас рядом с Карлом, чувствуя, как всё сжимается у него в груди, он задумался, может быть, он всегда знал. Images of broken light which dance before me like a million eyes. They call me on and on across the universe. Знал ли он тогда? Мог ли двадцатилетний Итан услышать нежные звуки гитары и где-то глубоко внутри понять, сквозь время и пространство, что когда-нибудь он будет сидеть здесь? Почувствовал ли он — сквозь вселенную — этот океан горя и любви, затопивший всё его нутро? Знал ли он, что эта песня когда-нибудь обретёт смысл, что он будет слышать именно её, положив дрожащую ладонь на забинтованную кожу и не отводя взгляда от того, кто стал его якорем, другом и — возможно — кем-то ещё? Знал ли он, что станет монстром, с тяжёлым сердцем и саднящим горлом плачущим по мужчине, который любит его больше, чем свою тьму? Знал ли он? Можно ли любить что-то настолько сильно, чтобы это отозвалось в прошлом? Его щёки пылали от слёз, когда песня подошла к концу. Долгое время он сидел неподвижно, едва касаясь рукой его поясницы и впитывая его тепло пальцами. На том месте, где лежала его ладонь, он оставил поцелуй, обжёгший ему губы, а затем лёг на спину рядом с Карлом. Уставившись в потолок, он слушал размеренное дыхание этого странного-странного мужчины, пока радио трещало очередной рекламой. Лишь потому, что он лежал на полу, он, повернув голову в сторону, заметил блокнот, запихнутый под кухонный стол. Блокнот оказался в его руке быстрее, чем он успел подумать, стоит ли ему это читать. — Он в отключке. Он не узнает, — прошептала Эвелина, будучи любопытной сучкой. Итан кивнул, потому что он тоже не был лишён этой черты, и открыл дневник. Его наполняли сотни страниц, испещрённых чёрными чернилами, схемами, зачёркнутыми в порыве злости рисунками и тирадами с упоминаниями людей, которых Итан смутно узнал из своего контакта с душой Карла. — Вот видишь? Мы уже знаем всё это. Листай сразу в конец, там должно быть всё самое интересное. Так он и сделал. Тексты на последних страницах, написанные уставшим неаккуратным почерком, были кратки. «Встретил сегодня отца семейства — Уинтерса. Сначала он сказал мне отъебаться, но потом Штурм разрубил его пополам, и он ПРОСТО СОЕДИНИЛ СЕБЯ обратно. Вот бы у меня был такой уровень самоконтроля. Чё он за хуета такая?» «Он хочет вернуть своего ребёнка. Не осмелился ему сказать, что Миранда хочет то же самое. Не хочу быть застреленным. Интересно, смогу ли я его уделать. Я бы сказал — да, но леди Ди, скорее всего, думала так же». Итан не смог сдержать смешка. Последняя запись гласила: «Я ходил с Уинтерсом в замок. Нашёл кинжал. Мы говорили. Обо мне и», — здесь что-то было яростно зачёркнуто, — «обо мне. О вещах, которыми американцы занимаются. О любви. ХЗ. А что если Кстати. Герцог Димитреску сидит в моём ебучем лифте. Завтра мы пойдём к Донне. Жду не дождусь». Итан провёл пальцами по незаконченному предложению. «А что если». Он чувствовал стыд, сквозивший в этой фразе, вспомнил эти невысказанные и ненаписанные вещи, которыми Карл так и не поделился, корябая в темноте записки на бумаге, пока мужчина из будущего лежал у него на кровати… В блокнот был вложен карандаш. На свободном месте пожелтевшей бумаги, рядом с «А что если» он крупным и размашистым почерком написал: «Да». Он оставил блокнот в открытом виде на кухонном столе и покинул комнату. Герцог посмотрел на то, как он шаркает к лифту, словно человек, посланный на виселицу, и склонил голову вбок. — Я готов, — начал Итан. Затем хохотнул и добавил: — Нет. Это неправда. Я не готов. Я боюсь. — Можно понять, — согласился Герцог. Он задумался на мгновение и спросил: — Чего? — Умереть? Поддаться этой штуковине? Не знаю, вы мне скажите. Что вы там запланировали. Я уже это ненавижу. Но я всё сделаю. Долгая пауза заполнила кабину лифта. Её прервало тихое фырканье, за которым последовал смешок, а затем и полноценный хохот, вместе с которым Герцог неверяще покачал головой. Итан ощутил укол злости, впрочем, быстро подавленный. — Что? — встрял он, пока Герцог промакивал платком уголки глаз. — Что? — Ох, Итан. Знаете ли вы, почему я выбрал вас? — Выбрали меня? Герцог кивнул и улыбнулся во внезапной тишине. Его выражение лица смягчилось, когда он заговорил спокойным голосом: — Да. Я провёл здесь уже очень много времени. Я видел, как люди натыкались на это место, поднимали бунты, пробовали свои силы в борьбе с Мирандой. Я помогал не всем из них. — Почему нет? Я думал, вы хотите, чтобы всё закончилось. — Не просто закончилось, а закончилось правильно, — проворковал Герцог. — Так вы знаете, почему? Почему именно вы? — Не за мои мозги, полагаю, — отметил Итан уязвлённо. — Не только за них, хотя вы очень умный и способный человек. Я выбрал вас из-за первой вещи, которую вы сделали, попав сюда. Итан моргнул, пытаясь вспомнить. Он… пропёрся через снег мимо мёртвой лошади? Провалился в подвал с кучей трупов? Орал как резаный? — Вы стали искать других выживших, чтобы помочь им. Вы прикрыли спину старику и помогли девушке перенести её раненого отца в безопасность. Вы скорбели по едва знакомой женщине, когда она встретила свою погибель. Воспоминания о полыхающем огне заклубились в его голове, словно дым. Он зажмурился, отгоняя эти мысли прочь. Когда он вновь открыл глаза, Герцог благожелательно улыбался ему. — У вас доброе сердце, Итан. Внутри вас есть нечто тёмное и ужасное, способное сделать вас хозяином этого места. Да что этого? Вы могли бы не ограничивать свои амбиции. Вы могли бы поглотить весь мир, и никто не смог бы вас остановить, Итан. Он почувствовал, как плесень подступает к горлу, реагируя на эти слова, и с силой проглотил её обратно. — И всё же вы здесь, плюёте в лицо судьбе, пытаясь спасти мужчину, который этого не заслуживает, и готовясь пожертвовать собой ради спасения своей малютки. Вы добрый монстр. Тот, кому я готов доверить… закончить всё правильно. Взгляд Герцога был тёмным и пронзительным. В мозгу у Итана что-то щёлкнуло, он распахнул рот от удивления, а здоровяк тем временем продолжал: — Я помечу вам место на карте. Там растёт дерево — то, которое видно с башни замка. Вы пойдёте туда и раскопаете землю меж его корней. И принесёте мне то, что найдёте там. Итан ощутил, как его сердце снова забилось в грудной клетке. Он не осмелился произнести ни слова, губы у него пересохли, а внутренности начало крутить от стыдливой надежды. — Но позвольте мне попросить вас об одной вещи, — Герцог замялся. Он выглядел непривычно хрупким, и Итан чуть не кинулся обнимать его, успокаивая. — Никому об этом не рассказывайте. — Не расскажу, — пообещал Итан надломленным голосом. Слёзы облегчения застилали ему глаза, но он разглядел улыбку Герцога через мутную пелену, когда лифт привёз его к выходу с фабрики. Он обернулся перед тем, как уйти, сердце его сгорало от благодарности. — Герцог? — Да? — Думаю, я люблю вас. — Хм-м. А кто не любит? Прекрасный громогласный смех разразился эхом среди гор, когда Итан вышел на улицу. Солнце садилось за горизонт, и воздух пах жизнью.