Говорить не обязательно

Иногда вовсе не обязательно говорить что-то вслух, чтобы тебя поняли ©Мариам Петросян, «Дом, в котором...»

Антон прямым и каким-то паникующим взглядом сверлит телефон, пока в голове сотня мыслей и, как всегда, самые худшие лезут вперёд. Он бы не так резко среагировал, будь звонки только от Димы, он мог бы всё как-то объяснить, успокоить себя, но сейчас адекватная мысль была только одна, — либо всё хуёво, либо всё хорошо, и он не знал, что из этого было верно. Ему дрожащие пальцы не позволили бы набрать номер телефона по цифрам, но этого и не требуется, — он просто нажимает на контакт, который позвонил первым, и прикладывает к уху. Хочет по комнате пройтись, потому что на месте стоять сложно, но что-то не даёт ему даже шевельнуться, будто страх пригвоздил его к месту, в то время как в трубке раздаются гудки. Ответа не последовало, и тогда он на Димкин контакт нажимает и звонит, пока в голове как мантру повторяет: «возьми трубку», но нихуя. «Абонент не отвечает». Ему на секунду кажется, что мир сдвинулся, сошёл с ума, а все вокруг повымирали, иначе он не может объяснить отсутствие ответа на звонки. Ещё несколько секунд ему нужно, чтобы бросить телефон на диван, выдохнуть, ощущая, как бешено бьётся собственное сердце, пробежаться взглядом по комнате, будто бы надеясь наткнуться глазами на что-то, что его спасёт, а после схватить всё теми же дрожащими руками свою толстовку и начать собираться. Несколькими днями ранее. — Да пацаны, ну давайте на что-то нормальное сыграем? Вся четвёрка сидит у Димки Позова, у которого примерно полтора часа назад неожиданно нашлись карты для покера. В углу в пакете стоят нетронутые бутылки алкоголя, который привёз Шастун. Алкоголь, потому что он выпить думал со всеми после окончания четырёх дней съёмок, а нетронутый, потому что выпить у них не получилось. Стас выбраться не смог, хотя ребята думают, что просто не захотел, Оксане хватило вчерашнего вечера, где присутствовали многие представители ТНТ. И да, было весело, но это всё равно не то. Серёгу, который совершенно не пьёт, не смогли уломать и в этот раз, а Димка извинился, сказав, что пить сегодня не настроен, плюсом ему нужно забрать жену с детьми от знакомых. Шастун с Арсом только плечами пожали, потому что пить вдвоём было бы не сильно весело. Так желаемая алкогольнокультурная вечеринка где-нибудь на квартире у Матвиенко или в каком-нибудь баре превратилась в детские посиделки дома у Димки, пока нет жены и детей дома. «А ещё говоришь, что это от меня не знаешь, чего ожидать, Поз», — сказал Арсений, когда случайно на покерные карты наткнулся у него дома, потому что раньше даже слова «покер» от него не слышал, а теперь Димка сидит и внаглую обыгрывает всех присутствующих. На столике не было определённой еды, но по мелочи что-то лежало, — колбаса, хлеб, маленькие помидорки черри, которые Арсений отправлял в рот, овсяное печенье, виноград и прочая ерунда просто «на всякий случай». Когда Позов решил выйти из игры и передохнуть от логической нагрузки, зависнув в телефоне, борьба стала более-менее равная, и совсем стало непонятно, кто победит в этот раз, только Арсению наскучило играть «просто так», поэтому он, пережёвывая маленькую помидорку, предлагает поиграть на что-то серьёзное и отмахивается, когда Серёга предлагает «на сотку», а Антон — «на тысячу». — Да на что нормальное, Арс? Что в твоём понимании «нормальное»? — Сыграем на то, что ты сбреешь свой чупчик, Серый. — Ага, а если проиграешь ты, налысо бреешься, идёт? Арсений вальяжно разваливается на диване, скрестив руки на груди, и заговорщически, но наигранно грустно отводит взгляд. Конечно, такой расклад его явно не устраивает. — Ну вот и всё. Пусть тогда если проиграет Арс, он месяц за нас за всех платит на всех совместных вечерах. А мы знаем, как он относится к деньгам, — Серый переводит хитрый взгляд на Антона, который его прекрасно понимает. — А Тоха кольцо своё вон пусть отдаёт. — Да иди ты нахер, не отдам я тебе кольцо своё. Оно тебе даже не налезет. — Дай мне сюда померить. Антон губы поджимает, но своё любимое кольцо с розой ветров всё-таки отдаёт и понимает, что прав оказывается, — Серёге почти не налезает даже на мизинец. — Поз, иди к нам, мы тут ставки делаем, — зовёт его Матвиенко, снимая антоновское кольцо с кончика пальца. Арсений, сидящий в этот момент рядом, молча забирает его из рук Серёжи и пробует надеть на свой палец, чтобы увидеть, как смотрелось бы на нём. — Если ты думаешь, что Арс не свалит в Питер, чтобы за нас не платить, то хочу тебя огорчить. А кольцо Шаста мне нахера? — спрашивает Димка, отрываясь от телефона. — Ну мы что-нибудь другое придумаем. Арсений в этот момент молча смотрит на кольцо Антона на своей руке, оценивающе поджимая губы. — Арс, верни. — Мне идёт? — Нет, не идёт, верни. Шастун руку тянет, но Арсений закидывает одну ногу на другую, сцепляя ладони в замок, и даже не удосуживается снять кольцо. — Предлагаю, если Серый проиграет, заставить его прочитать несколько учебников истории и нам всё рассказать. — Ой, да ну тебя, Арс. Матвиенко поднимается с дивана, кладёт колбасу на хлеб, забирает телефон и уходит в сторону к Димке. — А что я сказал-то? По моему, отличное наказание. Серый, иди обратно, куда ушёл? — Я пас, — отвечает он, жуя бутерброд. Арсений лишь рукой махает и наклоняется ближе к Антону. — Если ты проиграешь, на неделю мне свою машину даёшь, идёт? — Ещё чего, разъебёшь, а платить кто будет? — Ну да, я же каждый день машины разъёбываю. Арсений берёт кружку с тёплым кофе, отпивает, облокачивается снова о спинку дивана и выжидающе на Антона смотрит, — прекрасно понимает, как бережно тот к своей машине относится, но на это и было рассчитано. Арсеньевская машина в Питере, а каждый раз, когда куда-то нужно в Москве, он либо просит Серёгу подбросить, либо кого-то ещё, либо берёт такси, а тут есть неплохая возможность обзавестись транспортным средством на несколько дней, да и ещё таким неплохим транспортным средством. — А если проиграю я, куплю тебе новое кольцо. — Какое? — Есть у меня на примете некоторые, выбор будет. Тебе должно понравиться. Кто эти люди, которым выбор даётся легко? Шастуну, например, который вообще очень редко кому доверял сесть за руль собственного автомобиля, он даётся крайне трудно, но перспектива раскрутить Арсения на очередное украшение ему нравится. Антону больше времени нужно, чтобы взвесить все за и против, возможно, даже слишком много, но сейчас этого времени нет. — На неделю? — На неделю. Я свалю в Питер как раз и верну тачку. Арсений понимает прекрасно, какой выбор непростой Антону даёт, но это его и забавило. — Кольцо и цепочку, — Шастун идёт на торг. Если Арс скажет нет, то и он ответит отрицательно. — Идёт? — Идёт. Внутри Антона проскакивает неспокойное «блять», но азарт делает своё дело, ему нужно выиграть у Арсения, нужно выиграть у него кольцо и цепь на шею. Думает, — даже если проиграет, Арсений водитель вроде как опытный, вряд ли на первом повороте расшибёт машину, а погонять неделю без неё не составит слишком большого труда, зато есть большая вероятность вынудить купить Арсения новые цацки, и ему этой вероятности хватает. Попов, не обращая внимания на друзей, которые всё больше отрываются от телефона, чтобы понаблюдать за происходящим, начинает тасовать и раскладывать карты, забирая свои настолько осторожно и скрыто, что увидеть их Антону чисто нереально. С самого начала и до самого конца у Шастуна была почти полная уверенность в своей победе, потому что карты ему достались хорошие, и только когда в самом конце после его: — Да ты блефуешь. Арсений раскрывает карты, Антон понимает, что проебался, поэтому бурчит недовольное: — Да ну тебя. Бросает карты на стол, забирает сигареты и уходит на балкон, пока Арсений сидит с довольной улыбкой и даёт пять дотянувшемуся до него Серёге. Он понимает, что Шастун один из тех людей, которым даже приз не столько важен, как сама победа, поэтому в каких-то моментах даже мог уступить ему в этом. Арсению не сложно, — Антон рад до небес, но иногда, тем более когда вокруг самые близкие в кругу, просыпается желание выиграть у самого Антона, и это был порой как эдакий своеобразный пунктик, которым Арсений не особо злоупотреблял. Он забирает со стола телефон и на часы смотрит, — время уже зашло за десять вечера, и они посидели бы ещё, но Димка спустя ещё пять минут разговоров прерывает всё это. — Пацаны, извиняйте, но мне уже нужно за Катей с детьми заехать, с гостей забрать. — Всё ещё удивляюсь, как она тебя с собой не прихватила, — усмехается Арсений, поднимаясь с дивана и оглядываясь по сторонам, думая, не забыл ли чего. — Сам в ахере, Арс. Сорян, что выпить в этот раз не вышло, и так редко собираемся. — Забей, зато я теперь с тачкой. Попов озорной взгляд на Антона переводит, замечая, как тот глаза закатывает, и даже на секунду возникает мысль о том, чтобы простить Шастуну его проигрыш, но он тут же её отметает. Вернёт его любимую машину через пять дней, и всё в порядке будет. «Не развалится», — думает Арсений и про Шастуна, и про его авто. — Шаст, — Димка останавливает друга, пока все выходят в коридор. — Катя мне уже который день твердит о новой мебели, Ира ей твоя рассказала, что вы заказали. Чё купили-то хоть? — Ой, да ничего особенного, стол только новый, через неделю привезти должны. — А чё так долго? — Сказала, может передумает ещё и получше найдёт, — Антон руками разводит, надевая свои кроссовки. Спустя ещё пару минут парни прощаются, пожимают руки друг другу и даже не договариваются о следующей встрече, потому что это всегда было «как получится». Арсений в Питер скоро уедет, и поэтому чёрт знает, когда это «как получится» случится, но они даже не думают об этом практически, — у всех свои дела есть и без таких посиделок. Позов дверь за ними закрывает и уходить собираться, а тройка друзей спускается вниз и выходит из подъезда, двигаясь туда, где Серёгина машина стоит, на которой они с Арсом приехали. На улице стемнело уже, но это даже атмосферы добавляет. И воздуха свежего, но прохладного, потому что только середина весны. — А где тачка-то твоя, Тох? — Да я на такси сегодня, думал же, что выпьем посидим, поэтому не брал. Кстати, до дома докинете? — Серёга, рассчитай, сколько это ему стоить будет, — с улыбкой говорит Арсений, открывая дверь и садясь на сиденье рядом с водительским. Сказать, что настроение у него было прекрасное, было бы совершенно правильно. — Да иди ты, Арс, и так на неделю машину отожмёшь. — А кто согласился-то на это моё предложение? Он поворачивается назад, туда, где Антон расположился, который с напускной грустью отводит взгляд в окно, усмехается и отворачивается обратно, смотря вперёд. В Москве задерживаться, на самом деле, он не был сторонником — ему бы обратно в город, к которому прикипел уже, но обстоятельства, а, точнее, обязательство провести свадьбу через несколько дней, деловая встреча и встреча с подругой, — всё это не позволяет сейчас уехать, как он делал каждый раз после съёмок, но сейчас это даже совершенно его не волновало. Они до дома Антона едут, изредка о чём-то переговариваясь, но большую часть времени каждый был в своих мыслях. Арсений — о предстоящих делах и встречах, Серёга тоже завтра намыливался встретиться со знакомыми, а Антон... Антон поглядывает в салонное зеркало на Арсения, тут же отводя взгляд и уходя куда-то слишком глубоко в свои мысли. В мысли, в которых он не мог разобраться, в мысли, в которых на самом деле он даже не хочет разбираться, потому что смысла это делать нет никакого, потому что все мысли чересчур глупые и потому что он сам до конца не понимает, что это за мысли, но углубляться в них всегда было последним, чего он хотел, поэтому он телефон достаёт и начинает листать ленту инстаграма, отвлекая себя и говоря себе мысленно: «хуета какая-то». Уже у дома, где Шаст с Ирой квартиру снимают, Антон роняет: — Ну наконец-то, блять. И из машины выходит Серёгиной, хотя на самом деле себе даже не признаётся, что где-нибудь ещё зависнул бы, не признаётся, что внутри нет особой радости, когда домой возвращается, есть только камень непонятный, который вниз тянет и не позволяет почему-то жить спокойно и расслабленно. Антон не признаётся себе и в том, что не просто по приколу зависает немалую часть времени где-то в офисе или с друзьями, знакомыми, не просто так всегда соглашается выпить, потому что на деле даже он не знает причину, не знает, почему он это делает, просто в один момент всё как-то резко пошло в какую-то не ту сторону, в тяжёлую, в неприятную. От обычного нахождения дома с девушкой радости особой уже нет, и он старается наполнять чем-то посторонним свои дни, старается отвлекаться, хотя на деле люди дома обычно и отвлекаются. Только себя убеждает, что ему просто весело в компании, ему «прикольно» и не смотрит глубже, не хочет, не привык. Стабильность является самой главной и важной частью его жизни. Стабильность, которую он ни за что не хочет рушить. Серёжа с Арсом выходят из машины следом, подходя ближе к Антону, чтобы уже попрощаться. Только вот у Попова немного другие планы, и с озорной улыбкой он облокачивается спиной о Серёгин автомобиль и показательно протягивает руку к Антону. — Ключи, Шаст. — Чего? Какие ключи? — пару секунд он тупо в глаза смотрит, но вскоре до него доходит, что тот имеет в виду ключи от его машины. — Да ну нахуй, уже? — Уже, а нахер мне к твоему дому в следующий раз переться? Шастун глаза закатывает, понимая, что Арсений прав, понимая, что нахер ему не нужно туда-сюда мотаться сто раз, понимая, что Арсений и не захочет мотаться, потому что незачем, потому что все вместе встречаются в обычные дни они не так часто, а вдвоём с Арсением и того реже, слишком редко. И Антон не признает никогда, но ему жаль было, потому что такого человека, как Арсений, он не встречал, потому что это не просто человек, который смешно пошутит, как многие из антоновской компании, это другой человек, у которого никогда не знаешь точно, что в голове. И это может кого-то действительно пугать, а Антона притягивает. Возможно, и пугает вместе с этим, но притягивает. И объяснить это никак нельзя, хотя он и не пытался. — Пять минут, они дома, — бросает Антон, молча поворачивается и уходит, но слышит в спину весёлое: — И не вздумай наебать и не вернуться, я знаю номер твоей квартиры. Антон ничего не отвечает, только на Арсения взгляд кидает через плечо и отворачивается обратно, скрывая лёгкую улыбку на губах. Думает, — по сути, Попов абсолютно обычный человек. Да, со своими замашками, безумием и чем только можно, и да, его можно считать отличающимся от других, однако он — не сверхчеловек, его многие считают абсолютно обычным, но Антон не понимает, почему он считал его другим, почему удивлялся всегда тому, что люди ничего необычного в нём не видят, хоть напрямую он никогда не говорил ему об этом, и вряд ли когда скажет, потому что даже для себя не признавал, это глубоко внутри это сидит. Не признавал никогда, что считал особенным, не признавал, что, когда Арсений рядом, улыбка сама по себе шире становится, не признавал, что с какой-то теплотой говорил о нём на интервью. А взгляды влюблённые, касания — бред. Потому что для Антона всё это — хуета, потому что у Антона всё в порядке, всё хорошо в жизни, потому что Антон счастлив. И это как мантру он повторяет себе чуть ли не каждый день. Когда он в квартиру заходит, с кухни выходит Ира с кружкой чего-то в руках и тепло улыбается. Ещё только час назад в этой квартире вместе с ней были ещё и её друзья, которых она позвала выпить, как и предупреждала Антона, но все разошлись уже по домам. — Привет, как посидели? — Привет, Ир, да хорошо, я приду сейчас через пару минут. Он с тумбочки в коридоре у входной двери ключи от машины берёт, забив на секундную мысль о том, что оставлял их ближе к зеркалу на стене, а не к краю, и тут же выходит, мысленно ставя пунктик объяснить Ире, куда дел свою тачку, как вернётся обратно. Расставаться с автомобилем было проще, чем предполагалось, потому что так всегда бывает, — больше переживаний, чем они того действительно стоят. Он к друзьям подходит, показательно протягивая Арсению ключи от своей машины, но когда тот тянется за ними, тут же руку обратно к себе прижимает, предупреждая: — Только не разъеби, Арс. — То есть, плевать, что я расшибусь, главное, чтобы машина была цела, я тебя понял. — Не расшибёшься. — Ты настолько мне не доверяешь? Антон губы поджимает, но отдаёт, засовывая руки в карманы и кивая в сторону, где сбоку дома припаркован его автомобиль, — у подъезда места парковочного не нашёл. — Тачка там. Арсений к себе ключи от машины прижимает и отвечает: — Буду хранить, как зеницу ока. Шастун в улыбке расплывается и глаза на пару секунд вниз опускает. Прощаться он не особо любит, он из тех людей, которые при прощании даже навсегда с человеком просто сказали бы ему обычное «пока», несмотря на то что внутри было бы слишком много всего. Ну не умеет Антон выражать словами того, что чувствует, не умеет описывать, иногда даже неосознанно не хочет, и порой из-за этого кажется, что он не чувствует ничего. Но это не правда, — чувствует. Он Серёже руку пожимает, прощаясь, и, когда тот в машину за руль садится, взгляд на Арсения поднимает, — а тот улыбаться перестать не может, и чёрт знает, что его так развеселило. — Через неделю отдам, я помню. Ни минутой позже. — Отсчёт пошёл, — улыбается в ответ Шастун, протягивая ему руку и хлопая по плечу, задерживаясь в таком положении чуть дольше, чем нужно, всего лишь на секунду дольше. Отодвигается, отпуская его ладонь, но не уходит почему-то сразу, хотя уже пора бы. — Ну, пока. — Пока. Антон кивает зачем-то, отворачивается и всё-таки идёт в сторону дома, снова засовывая руки в карманы, пока Арсений с улыбкой в спину удаляющуюся смотрит. Смотрит недолго, всего несколько секунд, но это были несколько ненужных секунд, которые были не обязательны. Он поворачивается к дверям, чуть наклоняется и стучит легонько по стеклу водительской двери, чтобы Серый опустил его. — Я тогда сяду сейчас за Тохину тачку и к твоему дому поеду, а ты за мной следом. Друг кивает и обратно в телефон утыкается, ожидая, пока Попов за руль антоновской машины сядет и поедет. Антон в это время поднимается на лифте, оперевшись затылком о стену, а пальцы машинально тянутся и хотят покрутить кольцо, которого на нём не оказывается. — Блять. Шепчет Антон, вспоминая, что Арсений его так и не отдал. Арсений же замечает антоновское кольцо на пальце, когда кладёт руки на руль его машины. Замечает и улыбается.

***

Антон ни черта не понимает. Не понимает, когда глаза приходится разлепить из-за назойливого телефонного звонка, не понимает, кто и зачем ему звонит, а голова, которая ещё не успела отойти от сна, не подаёт никаких вариантов. Он Иру замечает рядом, которая тоже проснулась, поглядывая заспанно, пытается до телефона дотянуться, который на полу лежит, и, когда у него это получается, на экране, который ярким светом бьёт в глаза, высвечивается контакт «Серёжа», но Антон всё ещё не понимает, зачем Матвиенко ему звонить почти в час ночи. Он трубку поднимает и отвечает сонным голосом: — Да. Только вот сон как рукой снимает, когда он голос друга слышит. — Да подожди, не тараторь ты, объясни нормально, в чём дело, — он приподнимается на локте, на Иру взгляд кидает, которая смотрит выжидающе, а потом поднимается и выходит на благо застеклённый балкон, прикрывая за собой дверь. — Что? Ты... — у Антона сил и храбрости не хватает спросить, не шутит ли он, потому что по голосу всё прекрасно слышит. — Блять, это... — ему действительно всего на пару секунд кажется, что он спит и что всё, что вокруг него, не реально. Ему кажется, что это сон, когда он слышит слова Серёжи. — Ладно... ладно, — пальцы к переносице прижимает, жмуря глаза, будто бы надеясь на то, что это всё уйдёт. — Говори, где вы. Уже через секунд десять он звонок отключает и чуть ли не выбегает с балкона, пока в голове слова Серёжи, которые чётко отпечатались, звучат. Он чувствует, что то ли ото сна, то ли от происходящего, его тело по-другому себя чувствует, иначе, создаётся ощущение, словно оно ватное, а все действия на автомате делаются. — Антон, в чём дело, что случилось? Он голос Иры слышит, когда джинсы хватает и натягивать их начинает, реагирует запоздало как-то, но отвечает, даже не глядя: — Арсений в больнице в операционной. Повторяет Серёгины слова и больше сказать ничего не может, чувствуя, как постепенно накатывает не сдерживаемое волнение со страхом. — Боже, из-за чего? Антон отрицательно головой мотает, будто бы давая понять, что большего он сейчас не скажет, берёт в руки телефон и в приложение заходит, точнее пытается, потому что «блядские пальцы» — как Антон назвал их у себя в голове, почти не слушаются, потому что Арсений, ебаный Арсений Попов в больнице в операционной и потому что Серёгины слова о том, что там случилось, в голове отпечатались. И всё это слишком резко сваливается, хотя здесь никогда нет возможности подготовиться. Он всё-таки вызывает такси, которое будет через семь минут, как написано, и это слишком долго, — думает Антон, но другого варианта сейчас нет. Кроме телефона с собой ничего не берёт, куртку на толстовку накидывает, кроссовки наспех надевает и пулей вылетает из квартиры, даже не попрощавшись с Ирой, которая в коридор к нему выходит, потому не может он думать ни о чём другом сейчас больше, потому что никогда с ним ещё таких вещей в сознательном возрасте не происходило и на грани жизни и смерти из близких никто не оказывался, поэтому не знает, не представляет, что делать в таком случае, не представляет, как вообще можно сейчас успокоиться, потому что все эмоции автоматически лезут, он контролировать их не может. Не может успокоиться, потому что в голове не укладывается, потому что звучит даже как бред и как полный и нереальный пиздец. Он на улицу выходит, — машины ещё нет, поэтому лезет в карманы за сигаретами и зажигалкой которые обычно там лежат но понимает, что их нет на месте, потому что вечером курил дома на балконе, а сейчас ему было совершенно не до того, чтобы о них хотя бы вспомнить. — Да сука! Матерится чуть ли не на всю улицу, но домой не возвращается, просто стоит и ждёт такси, и это чёртово ожидание давило ещё сильнее, потому что не привык он к таким стрессовым моментам, ему что-то делать нужно, он не может просто стоять на месте и тем более без сигарет. Не может, но приходится. Правда, когда такси приезжает, лучше не становится, потому что теперь он не стоит, а сидит, и это нихера не лучше. Он про сигареты у водителя спрашивает, но тот отвечает, что не курит, и Антону ничего не остаётся, кроме как затылком упереться в сиденье и пальцами хвататься друг за друга, потому что перебирать и крутить нечего, — колец на нём нет. Потом куртку за край берёт и теребить её пальцами начинает, ногой дёргает и просит ехать быстрее, потому что не может, потому что ожидание слишком долгое, эти двадцать пять минут, что они едут, слишком долгие, растягивающиеся в вечность какую-то. В нервных ситуациях Антону в голову самые худшие исходы всегда лезут, перед концертами лезет в голову, что он проебётся, не сможет нормально пошутить, не оправдает ожиданий зрителей, перед какой-то важной встречей лезет в голову, что его за дурака посчитают, кем он не является, только вот сейчас нет никого рядом, чтобы успокоить, нет Арсения, который подойдёт, по спине хлопнет и приободряющие слова скажет или просто доебётся, тыкая своим пальцем в плечо, сейчас его рядом нет, и сейчас Антон один справляется крайне хуёво. Он понимает, что Арсений был не прав, пиздец как не прав, — Антону похуй на машину, для него лишь бы с Арсением всё в порядке было. Когда Антон до больницы доезжает, он замечает не сразу, хоть и смотрит в окно, но как будто бы не видит ничего из того, что там находится, будто бы смотрит сквозь пальцы, потому что слишком погружён в грёбаные мысли, которые подкидывают только плохие варианты и развития событий. Он с водителем быстро расплачивается и выскакивает из машины, пока сердце бешено бьётся, потому что, блять, страшно. Страшно из-за того, что узнать может, страшно из-за того, что в принципе это происходит, он в очередной раз жалеет, что не взял сигареты, хотя понимает на подкорке, что они ни капли не помогут сейчас. В такой ситуации вряд ли что может помочь. Он в больницу быстрым шагом заходит и даже почти старается не сбить людей вокруг, старается обходить, старается сориентироваться, куда ему идти, потому что очень редко бывал в больницах, в корне их не любил и совершенно не знал, как действовать в таких ситуациях, только лишь по фильмам, поэтому сейчас посередине коридора встаёт, оглядываясь по сторонам в поисках хоть кого-то. — Где стойка регистрации? Спрашивает у первого попавшегося человека в голубом халате, который указывает ему в сторону и произносит: — Дальше по коридору. Антон тут же идёт туда же. Он совершенно не в состоянии сейчас ни благодарить, ни извиняться, ни думать сейчас в принципе о чём-то другом. Антон как будто бы не здесь, его не интересует ничего кроме произошедшего. Он подбегает к ресепшну и спрашивает, чувствуя, что ему нужно прикладывать усилия, чтобы более-менее спокойно дышать. — Где Арсений Попов? Куда его привезли? Он в операционной? — Одну минуту. Антону рявкнуть хочется, что минуты у него нет, но он сдерживается и следит за каждым движением девушки, которая лезет в бумаги, лежавшие перед ней. Следит, а потом по сторонам оглядывается, вспоминая, что где-то тут должен быть Серёга. — Арсений Сергеевич Попов? — Да. — Он в операционном отделении 216. Шастун снова забывает сказать спасибо, внимания уже ни на что не обращает и почти бежит к лестнице, поднимаясь на второй этаж. Вокруг слишком много белого, слишком много врачей и слишком много больных. Антону это не нравится, пиздец как не нравится, но он на номера кабинетов смотрит, проходя мимо людей, сталкиваясь с ними плечами и сразу же понимает, где лежит Арсений, но в первую очередь потому что видит Серёжу, который сидит напротив отделения. — Серый. Антон выдыхает и подходит ближе. Его замечают и поднимают взгляд, но этот взгляд ему не нравится, очень не нравится, потому что он тусклый, тревожный и абсолютно безразличный к приходу Антона. — Что с ним? Где он? Шастун подходит почти вплотную и видит, что Матвиенко кивает на двери отделения, напротив которого сидит. Антон читает: «Операционное отделение». Вполне ожидаемо. — Я ничего не знаю, никто ещё не выходил. У Антона сил на другие вопросы больше не остаётся. Он рядом садится, потому что чувствовать начинает, что ноги будто ватные, и смотрит перед собой. Он не знает ничего о медицинских терминах, не знает ничего о процедурах, причинах и последствиях, но ему чётко понятно одно, — операционная — это хуёво, и такое серьёзное ДТП, по словам Серёжи, — это хуёво. Проходит несколько минут, за которые они сидят абсолютно молча, но это даже странным не было, — в таких ситуациях либо серьёзный психоз, либо тупая боль внутри вперемешку с переживаниями и всем остальным, что внешне практически не проявляется. У этих двоих сейчас определённо второе. Примерно через пять минут Антон поднимается и уйти хочет. — Ты куда? — Мне нужны сигареты. — С ума сошёл? А если врачи сейчас выйдут? — Да блять, — соображать получалось трудно, особенно в такой ситуации, особенно когда совершенно не понимаешь, что происходит вокруг и что с человеком, который тебе дорог. — Что там произошло? — он на вопросы решается, хотя не уверен до конца, что хочет знать на них ответ. — Я же тебе сказал по телефону, он на красный вылетел и в него въехала машина. — Да блять, как, Серый, как? Как он вылетел на красный? — Меня тоже этот вопрос интересует, Шастун, — никто из них не может говорить спокойно, чисто физически не получается, только на повышенных тонах. Матвиенко с кресла поднимается и напротив Антона встаёт, а в глазах чистая злость. — Может, ты мне ответишь? — Что? — Что с твоей блядской машиной было не так? Антон замирает. Чувствует, — уже не может ответить, не может голос повысить, потому что что-то мерзкое пробирается куда-то внутрь. Он глазами ошарашенными смотрит и что ответить не знает, потому что до него начинает доходить. Но он всё равно вопрос задаёт, будто бы думает, что Серёжа от своих слов откажется или вернёт всё на минуту назад и не скажет того, что сказал. — Ты о чём? — О чём я? Хочешь сказать, что он не заметил красный свет и вылетел на ёбаный перекрёсток с хуй знает какой скоростью просто так? Ты же понимаешь, что с ним сейчас пиздец? — он вплотную почти подходит и Антона берёт за грудки за ткань толстовки. — Что, блять, с твоей машиной было не так? — Да не знаю я, — Антон отталкивает его от себя и смотрит с полнейшей растерянностью. Он не хотел этого знать. — С ней всё было нормально, я не знаю. И Шастун даже обвинить друга в этой агрессии не смог бы, потому что всё понимает и потому что сам переживает до чёртиков. Матвиенко обратно садится и на Антона больше не смотрит, а тот ещё какое-то время остаётся стоять, прокручивая в голове последние дни, когда он был за рулём, пока на подкорке одна мысль, — если бы он не давал бы свою машину, всё было бы хорошо. С этой мыслью, осознав её более чётко, он садится обратно, понимая, что всё плохо. Он бы сейчас все на свете молитвы вспомнил, если бы не был в настолько подвешенном состоянии, из которого его даже не вырывает телефонный звонок на Серёгин телефон. Ему плевать совершенно, кто это, но боковым зрением он замечает, что ему протягивают всё ещё звонящий мобильник. — Я Позу звонил, он не отвечал, сейчас перезванивает. Объясни ему всё. Антон кивает коротко и вопросов даже не задаёт, не в силах спорить, просто забирает у друга телефон, замечая, что тот поднимается и уходит куда-то, и отвечает на звонок. Время тянется слишком медленно. Особенно, когда внутри намешано столько, будто бы является расплатой за все предыдущие дни и месяцы спокойствия и особенно, когда приезжает Дима, которому Серый объясняет всё уже более подробно. Антона внутри будто знобить начинает, а руки заметно холодеют, потому что никакой информации от врачей, потому что неведение пиздец какое страшное и потому что это продолжает казаться полным бредом. Он в принципе за это время ничего не говорил и с Димой даже словом не обмолвился, а когда тот проговаривает, садясь рядом: — Тох. Будто бы спросить что-то хочет, но Антон кивает коротко и больше ничего, к нему и не лезут, — мысли каждого совершенно другим заняты, им не до обсуждения и не до успокаивания друг друга. Антон на время не смотрел, но по ощущениям прошло слишком много времени, в действительности тоже немало — практически два часа. Два долгих часа, в которые ребята друг другу сказали по минимуму слов, но никто и не думал уходить или уезжать, — им нужно знать, что с Арсением. Шастун дёргается в очередной раз от того, как кто-то выходит из соседнего отделения, опускает голову и цепляется пальцами за волосы. — Что ж так долго-то сука-а. — Шаст, это не дело пяти минут. — Да я знаю, блять, — на спинку стула облокачивается и затылком о стену бьётся, но внимания никакого не обращает. — Дим. Арс же не был пьян. Он вряд ли мог просто не заметить. И с машиной было всё в порядке. Я не понимаю, что произошло, клянусь, я не понимаю. — Это ты уже узнаешь только после экспертизы машины. Шастун кивает головой несколько раз и взгляд опускает, но молчит. Проходит буквально ещё несколько минут, прежде чем из операционного отделения выходит врач, а следом и медсестра, которая тут же уходит, не останавливаясь. Все трое поднимаются и одновременно подходят к мужчине средних лет, который замечает их и останавливается. У Антона сердце ёкает даже до того, как он говорить начинает, — замечает выражение его лица, но надеется, что ошибается. — Ну как он? — Серёга заговаривает первым, когда как Антон пялится в открытую и произнести ничего не может. — Скажу как есть, состояние средней тяжести. Переломы, серьёзная черепно-мозговая травма, разрывы... Мы провели операцию, и может потребоваться ещё одна, но прогнозов никаких дать не могу. Он у нас под наблюдением, и мы сделаем всё, что в наших силах. Скоро будем переводить в реанимационный отдел и следить за состоянием. — Он выживет? — самое главное, что сейчас интересует Шаста. Доктор взгляд на него переводит и смотрит пару секунд с непонятными эмоциями в глазах, а за эти пару секунд у Антона снова переворачивается всё внутри. — Мы сделаем всё возможное. Но этого не достаточно. Антон молча идёт обратно к стулу, опускается на него, потому что сесть хотелось пиздец как, и направляет взгляд в пол. Понимает, что сейчас нет и речи о том, чтобы его пустили к Арсу, и даже не уверен, что готов его видеть в таком состоянии. Определённости снова нет, чёткого положительного ответа на антоновский вопрос снова нет, и он просто не понимает, как жизнь может с ног на голову перевернуться всего за один телефонный звонок. Теперь понимает, — перевернулась. Так быть не должно, у него дикое отторжение идёт, потому что ему кажется, что так точно быть не может, потому что всё это бред полнейший, потому что не может всё так закончиться. Не может и не должно. Друзья ещё пару минут с врачом разговаривают и к Антону идут, который ощущает на своём плече ладонь Димки. — Антон. Он справится, слышишь? Арсений справится. Но Антон ничего не отвечает. До него даже не доходит как-то, что Димка, хоть его и подбадривает, но сам тоже переживает пиздец как, до него вообще сейчас мало что доходит кроме того, с каким лицом врач рассказывал об Арсении. Он всё ещё не осознаёт, что может его потерять, хотя в общем-то кто он ему такой? — Тох, тебе нужно поехать туда и вызвать ментов и эвакуатор. — Ты что, с ума сошёл? Я как тебе сейчас поеду? — Антон, послушай. Тебе правда придётся сейчас это сделать, потому что такое не откладывается. Просто вызови эвакуатор, потому что нужна независимая экспертиза, нужно понять, в чём дело. Арсению сейчас ты здесь ничем не поможешь, — Шастун головой мотает, хотя понимает, — Дима прав. Только не представляет, как он всё это сделает в таком состоянии. — Тох, я пока останусь здесь, поговорю ещё с врачом, оставлю ему все свои контакты и буду держать тебя в курсе, обещаю. И Антон сдаётся. Он не в состоянии сейчас спорить, не в состоянии даже отвечать, у него просто не остаётся сил. Он адрес места аварии у Серёжи спрашивает и попутно задаёт вопрос о том, где водитель, врезавшийся в машину, на которой ехал Арсений, и в ответ получает: «понятия не имею, где-то в этой же больнице, но ему несильно досталось», после чего молча встаёт, попросив ещё раз Диму держать его в курсе любых событий, и уходит. Уходит не только потому что нужно, уходит потому что чисто внутренне ему сложно сейчас здесь находиться. Понимает, что ещё несколько часов здесь просто не высидит.

***

— Пожалуйста, вот ваши ключи, приятного отдыха. Возможно, Антона сейчас можно сравнить с самым некультурным и похуистичным человеком на земле, но он ничего на это не отвечает, даже не кивает, только ключ от номера берёт и уходит. Если он ещё несколько часов назад думал, что у него нет сил и что из него выжали все соки, то потом понял, — есть куда падать, потому что сейчас он свалиться готов в прямом смысле этого слова. Он решает номер в отеле снять по двум главным причинам, — он ближе к участку, чем его дом, — доехать было быстрее, — и вдобавок он понимает, что как только приедет домой, — начнутся вопросы. А единственное, чего он сейчас хочет, это тишины. Тишины после нескольких часов полнейшего пиздеца вокруг и внутри. Он в номер свой заходит, дверь закрывает, кидает сумку со всеми бумагами в дверях и ложится на кровать, даже не переодеваясь. Ложится, прокручивая в голове всю ночь, переходящую в утро, и чувствуя какую-то дыру в душе, которую на таком уровне вряд ли когда чувствовал. Ему дико хочется спать, и он надеется, что уснёт сразу, потому что в голове слишком много информации скопилось, которая может и не дать нормально поспать. У него сил нет абсолютно, но внутри сильное рвение позвонить Позу и узнать, как обстоят дела в больнице, потому что с тех пор как несколько часов назад он уехал, они с ним даже не списывались. Антон телефон достаёт и сперва на время смотрит, — 7:04, а пальцы почти уже не дрожат, — первая паника прошла, которая выливалась наружу, и теперь всё внутри засело. Он даже не думает о том, что друг может спать, просто ищет нужный контакт и к уху прикладывает, уставляясь в потолок практически безучастно. Трубку поднимают практически сразу. — Да. — Привет, Дим. — Привет. — Ну чего, как там..? Как Арс? — Ничего нового, Шаст, его в реанимационный отдел перевели, пока всё стабильно. Завтра ещё одну операцию делать будут. Ну, точнее уже сегодня. Пока ничего не говорят, всё слишком... слишком непонятно. Тем более, мы не родственники, нам не дадут всю информацию, нам и этого-то говорить не должны были, — Антон усмехается, понимая, что если бы им вообще ничего не сказали, — чёрт знает, как бы себя чувствовал, не зная, что и думать вообще. — Ты дома сам? Я не разбудил? — Да, я уже домой приехал, но я не спал. Не знаю, не могу. Я поговорил с врачом, и тот меня засыпал всякими медицинскими терминами, но самое худшее во всём этом то, что я их понимаю. Антон, на самом деле, даже спрашивать не хочет. Точнее, хочет, но боится, пиздец как боится, поэтому между ними воцаряется несколькосекундное молчание, но такое естественное в этой ситуации, что им было на него абсолютно всё равно. Оба понимают, что друг другу непросто, и совершенно ничего не требуют. — Сам-то как, Антон? Съездил? — Дим, кажется, это была самая худшая ночь в моей жизни. — В чём дело? Ты вызывал эвакуатор? — Думаешь, этим ограничилось? Бля, — он устало по лицу ладонью проводит, ощущая, как болят глаза. — Нужно же сначала было вызвать ментов, прежде чем эвакуатор. Ну, я и вызвал, они меня за всеми бумагами отправили домой. И знаешь, что странно? Это произошло на автотрассе, но совсем недалеко от моего дома. Я понял это когда ехал на такси на место аварии, просто по названию улицы сообразил. Он не проехал и двух километров. И я не понимаю, правда. — Может, отказали тормоза? — Это единственное предположение, но у меня, блять, это просто не укладывается в голове, потому что всё было нормально. Но, сука, если это так и я виноват в том, что случилось, если я не уследил... — Антон, погоди. Мы ещё ничего не знаем, прежде чем себя винить, давай подождём экспертизы. Они отправили тебя за бумагами, и что дальше? — Ну дальше я с бумагами приехал обратно туда, когда они уже засняли всё место происшествия, — Антон глаза прикрывает, а у него грёбанные кадры с места аварии и собственная разъёбанная машина. — Мы поехали в участок и столько, блять, бумаг заполнили, сколько я за раз в жизни не заполнял. Звонили в страховую компанию, куда мне надо будет привезти извещение, а самое смешное, что мне пришлось заплатить ёбаный штраф. Штраф, сука, понимаешь? Арсений не был вписан в мою страховку, и он не мог управлять машиной, но кто же, блять, знал... — Блять, Антох... Тебе получается придётся из своего кармана всё оплачивать вместе с ремонтом? — Да. Да похуй на это. Я просто... Просто хочет, чтобы с Арсением всё было в порядке. Антон боится. Его потерять. — Я понял. А с экспертизой что? — На неё я тоже оформил бумаги, в течение пяти дней всё будет известно. Скорее всего. Но она сильно разъёбана, так что не знаю. — Ладно. Тох, мне жаль, что тебе пришлось всем этим заниматься после всего что случилось, но это было нужно, ты сам понимаешь. — Я знаю, Дим. Знаю. А родители Арса? — Менты сообщат им обо всём. Ты сам-то дома? — Нет, снял номер в отеле, он ближе был. Да и нет сил что-либо объяснять Ире, правда. Может, я как мудак поступаю, не знаю. — Всё в порядке, Шаст. Попробуй поспать, ладно? Антон коротко кивает несколько раз, хотя Дима явно увидеть это не может. Кивает и молчит, а в голове мысли о том, что рано сеять панику борются с теми, что всё по-настоящему хуёво, они как ангел и демон сидят у него на плечах и нашёптывают. А Антон не знает, кому верить. Он к таким ситуациям не привык. А ещё больше не привык к тому что не может в любой момент написать Арсению и спросить его о том, всё ли у него хорошо. Он почти никогда так не делал и вряд ли когда-либо стал делать чаще, но знал, что мог. Знал, и ему этого хватало. Попрощавшись с другом и ещё раз попросив держать его в курсе, он отключается и находит силы на то чтобы сообщение Ире отправить. То ли потому что до него доходит, что неправильно забить на предупреждение человека, который за тебя переживает, то ли потому что знает, что если не напишет, — она позвонит с утра и разбудит, — а отключать телефон он не собирается, — пропустить от Димы звонок в случае чего это последнее, чего он хочет. А спать Антону хочется жутко, глаза уже сами по себе закрываются, поэтому пишет он в сообщении от силы строчки три, кладёт телефон рядом с собой на кровать, переворачивается на бок и закрывает глаза. На большее его не хватает.

***

Шастун смотрит в окно на улицу, где уже практически стемнело, наблюдая за тем, как по улице ещё бродят изредка люди, а в голове мысль, которая появляется очень часто, — как же странно и необыкновенно, что у каждого человека своя, отдельная жизнь, о которой мы никогда не узнаем. И только в нашей жизни мы знаем обо всём досконально, хотя порой даже в ней чего-то не понимаем до конца. Антон слышит стук в дверь, который ему слишком громким кажется, будто бы у самого уха, оборачивается и идёт её открывать, попутно цепляясь взглядом за кровать, на которую какое-то время назад положил телефон. Его там не оказывается, но он внимания на это не обращает, — потом найдёт. Когда он дверь открывает, видит Позова, видит его какое-то дико понурое состояние и понимает, — здесь что-то не так. Что-то в корне не так. — Дим? Но он молчит. И также молча проходит в номер. Антон дверь закрывает и поворачивается к нему, нахмурив брови, а сердце в груди начинает биться чуть быстрее. — В чём дело? А тот только садится на кровать. Молчит и даже не смотрит, сцепив руки в замок. На Антона паника начинает накатывать, потому что в комнате слишком тихо, и на него эта тишина начинает давить. — Блять, Дима, да в чём дело? — Антон, Арсений... — Что Арсений? Что, блять? — Его нет. — Чего? Позов на него молча смотрит, пока на Антона потихоньку сваливается весь абсурд ситуации. Дима таким шутить, не станет, — таким не шутят, — но единственное, что ему остаётся, — это смотреть ему в глаза и надеяться на то, что он сейчас рассмеётся. Этого не происходит. Антону становится душно. Единственное, что он слышит, — шум в ушах от гробовой тишины, а через пару секунд звонок телефона, лежащего на кровати, которого всего минуту назад там не было. Антон просыпается от звонка, чувствуя, как бьётся собственное сердце ещё, наверное, сильнее, чем во сне. Сев на кровать, он понимает, что у него даже времени отдышаться нет, потому что телефон всё ещё звонит, и он, сообразив, откуда исходит звонок, берёт с кровати телефон, замечая только Димин контакт и время, — 15:37. Антон осознаёт, что ему не по себе после этого сна слушать, что скажет Дима, только когда отвечает на звонок. — Да. — Алё, Тох, привет. — Привет, Дим. В чём дело, что то случилось? — осторожно, сдвигая брови ближе к переносице — У Арса операция была. Ну, знаешь, про которую вчера говорили вчера. Антон немного выдыхает, хотя понимает, что рано, слишком рано. — Так. И? — И... — из трубки послышался тяжёлый вздох. Антон чувствует, как рушится каждая его нервная клетка. — Он впал в кому, Антон. Они ничего не могли сделать. У него кома третьей степени. Шастун глаза прикрывает и ложится обратно головой на кровать. Хочет сбежать куда-то от этой реальности, потому что появляется настойчивое ощущение, что эта реальность не его, потому что не может быть всё так. Не может. Антон просто в это не верит. Все грёбаные восемь лет всё в порядке было, а сейчас всё скатывается куда-то в яму, слишком внезапно, слишком неожиданно, настолько, что он не понимает, что, чёрт возьми, ему делать. Он просто хочет вернуться на сутки назад и не давать ему чёртову машину, он просто хочет вернуть в с ё. — Шаст... Дима сказать что-то хочет но тут же замолкает. Антон, хоть и понятия не имеет ничего о медицине, но понимает, — 3 степень это примерно хуёво. Он молчит и не может, просто не может ничего сказать и ни о чём спросить, слова не формируются в предложения, и ему тяжело даже говорить, хотя понимает, что надо. Нужно выспросить, нужно понять, что дальше, нужно ради человека, которого меньше всего хочет потерять. — Ты разговаривал с врачами? — Да, я сегодня ездил туда. Они не знают, Тох, не знают и ничего пока сказать не могут, как и бывает зачастую. У него кровоизлияние. Он в реанимационном отделе, но... состояние сейчас стабильное. — Стабильно хуёвое? Дима замолкает, а Антон себя даже немного глупо ощущает, — огрызаться не время, он забывает о том, что Диме тоже непросто, забывает о том что это и Димин друг, и у Антона ничуть не больше прав, чем у обычного среднестатистического друга. Даже не лучшего, далеко не лучшего, а обычного. Только вот, хоть он и эгоистом быть не хочет, но почему-то чувствует, что ему самому в этой ситуации тяжелее. — Шаст, послушай, кома это далеко не конец, есть множество случаев, когда... — Дим, Дим, стой. Не нужно. Просто... не нужно. Я знаю. Я же могу приехать в больницу? — Тох, тебя всё равно к нему не пустят, не сейчас так точно, нужно письменное разрешение от кого-нибудь из родственников, заведующего отделения и лечащего врача, поэтому незачем, правда. — А что мне делать? Что мне, блять, делать, Дим? Сидеть здесь ровно, пока он... Антон говорить прекращает, потому что не может договорить до конца. Прекращает и молча выдыхает, пока внутри всё сворачивается лишь в одно желание, — скурить к чёрту себе все лёгкие. Антон прекрасно понимает, что Дима не виноват, но не может успокоиться, чисто физически не может, ему хочется кричать, и чёрт знает, на кого больше, — на окружающих, на себя или, как глупо бы ни звучало, — на самого Арсения. Ему прокричать хотелось, что не делается так. Не разбиваются люди и не впадают в кому, и это точно должно было случиться не с ним, и его не сильно интересовало, что сам Попов в этом, скорее всего, не виноват, потому что внутри злость скапливается от своей беспомощности и неспособности что-то изменить. Ему пригодился бы второй шанс. — Прости. Прости, Дим, я просто... не знаю, что делать, и представить не могу, что дальше. — Знаю, Тох. Я тоже. И вот когда Дима утвердительно отвечает на что-то плохое, в этот момент Антон понимает, — всё хуёво, а демон на плече был абсолютно прав. Его на продолжение разговора больше не хватает, поэтому он быстро прощается, поднимается с кровати и начинает собираться, потому что хочет осуществить своё недавнее желание, — скурить свои лёгкие.

***

Антон не может сказать, что чувствует пустоту, потому что это не так. Это не так, потому что внутри, как назло, слишком много всего, слишком много чертовщины, которая тянет его куда-то вниз, и он даже не знает, что хуже, — чувствовать пустоту или такую бурю эмоций ощущать внутри. Как минимум, второй вариант ему явно не подходит, потому что, сука, слишком. Сейчас, выкуривая уже чёртзнаеткакую сигарету подряд, он стоит на какой-то улице в толстовке и лёгкой куртке. Стоит и на дорогу смотрит, но не концентрируясь, — будто бы смотря куда-то сквозь. Ему эгоистично и по-глупому кажется, что вряд ли есть такой человек в его окружении, способный понять то, что он чувствует. А ещё хуже, — вряд ли существует человек, способный понять, почему он это чувствует. Он не знает, как себя должен чувствовать, но ему кажется, что вряд ли он должен ощущать столько эмоций из-за человека, с которым общается настолько редко, что узнаёт о том, что он в Москве, лишь по его историям в инстаграм. Не должен, но, сука, ощущает, — это он понимает, усаживаясь на лавочку, упираясь локтями в свои ноги и опуская голову. Ему бы в себе разобраться, по полочкам всё разложить, но он чисто физически не может, потому что из адекватно формирующихся мыслей только мысль о том, что он может его потерять, от которой ноет всё внутри с новой силой. Он говорит себе, что нельзя думать так, в таком русле, но не может, — в голову в очередной раз лезут самые худшие события, и он просто не знает, куда от этих мыслей деться. Ему уже всё равно становится на то, почему он чувствует всё это, потому что даже не может думать сейчас в этом направлении, может думать только в одном, — надеяться, что всё будет хорошо, потому что, несмотря на все негативные мысли, кажется, что не должно быть иначе, не может. Ему снова хочется позвонить Диме, хочется рассказать обо всём, что внутри, выплеснуть, но он даже за телефоном не дёргается, — понимает прекрасно, что это будет лишним. Самому Антону легче не станет, а на лучшего друга вываливать всё это совершенно не хочется, потому что Дима тоже переживает и потому что Диме тоже непросто. Антону нужно справляться самому, нужно взять себя в руки и как-то продолжать жить, продолжать что-то делать, потому что его мысли его же самого и съедят, — он это прекрасно понимает. Сейчас для него речи не может идти о каких-то съёмках и прочей его жизни как знаменитость, но он вспоминает, что ему бумаги, которые ему дали ночью, нужно в страховую компанию отвезти, вспоминает, что там ещё придётся что-то заполнять и что до отделения нужно повторно доехать, знает, что не сможет не заехать в больницу и не спросить лично о его состоянии, и пока ему этих дел хватает. Этим он решает заняться и занимается. Антон понимает, что не ел ничего с вечера вчерашнего дня, только когда при заполнении бумаг в страховой компании начинает от голода болеть живот, но желания заходить куда-то, чтобы поесть, не было, а напиваться, на удивление, почему-то тоже не хотелось, хотя для него зачастую это был действенный способ хоть немного расслабиться. Он просто прекрасно понимает, что сейчас ему это не поможет, а станет только хуже, поэтому мысленно отмахивается, когда задумывается на несколько секунд об алкоголе. Он звук телефона даже не думает отключать и постоянно дёргается, даже когда приходит просто очередное сообщение. Когда видит, что оно от Иры, внутри даже ничего не ёкает, потому что и так пиздец творится, но он машинально отвечает «наберу позже» и больше ничего. «Позже» наступает спустя ещё примерно пару часов, когда Антон вместе с сумкой идёт по набережной и думает о том, что нужно всё-таки заехать к Арсу в больницу и спросить о том, как он, только почему-то не делает этого, что-то его останавливает и отговаривает его, и, чёрт, он ненавидит в себе эту чёртову нерешительность. Порой хотелось вернуться в детство, чтобы мама говорила, как лучше сделать, чтобы она направляла, тогда было бы проще, а сейчас он теряется. «Позже» наступает, только вот звонит не Антон, звонит Ира, и по началу он даже сбросить хочет, потому что не настроен, потому что всё ещё думает о том, что надо поехать, но всё-таки, когда он мысленно останавливается и понимает, что нужно продолжать жить, он отвечает на звонок. — Да. — Антон, привет. Слушай, я правда не до конца понимаю, что произошло, и сама лезть не хочу, просто... Просто хотела спросить, ты придёшь домой? Шастун на лавочку ближайшую садится и молча голову опускает, всё ещё держа телефон у уха. Не знает, правда не знает, что делать. Ему в очередной раз хочется в детство, потому что даже сейчас он не понимает, как лучше поступить. Он не знает, что ему нужно. — Я поесть приготовила. Правда, Антон, приходи, слышишь? Хочется на время закрыться от всех, побыть одному, наконец разобраться со всем, что он чувствует, хоть и понимает, что разобраться со всем этим сейчас вряд ли возможно. Закрыться от всех и даже не думать, что он может причинить кому-то боль этими своими действиями, но единственное, что он сейчас делает, это отвечает тихое: — Хорошо. Потому что напоминает себе в который раз, что нужно жить дальше. До дома он доезжает на такси буквально минут за тридцать, но уже даже не зайдя в дом чувствует, как его тянет куда-то в другое место, в другую реальность, туда, где всё х о р о ш о. Туда, где с Арсением всё в порядке, туда, где можно зайти в его историю и увидеть улыбку, туда, где его задорный смех будет звучать всё также и туда, где он будет продолжать травить свои шутки, порой безумные и странные, но это — его часть. Антон открывает дверь своими ключами и заходит в квартиру, закрывая дверь и кидая ключи куда-то на комод, но кидает как-то криво, поэтому те падают в зазор между комодом и стеной, а Шастун на это не обращает внимания. Буквально через пару секунд в коридор выходит Ира. Выходит и ничего не спрашивает, просто молчит, прислонившись к стене и поглядывая на него обеспокоенно. Мужчина взгляд кидает на неё и начинает раздеваться, надеясь, что вопросов будет не слишком много, но она их не задаёт вовсе, а делает то, от чего Антон в небольшой ступор впадает, — подходит и просто его обнимает, прижимаясь сильнее. Шастун, кажется, теряется на несколько секунд, но после обнимает девушку в ответ, утыкаясь лицом ей в плечо. Понимает, что вот именно это ему было нужно, чувствует, что было нужно. В нём эмоций слишком много, от которых он обнимает её крепче и дышит тяжело. Он знает, что Ира не поймёт, что он чувствует, но теперь видит, что это не обязательно. — Он в коме, Ир. Блять, он же был за рулём моей машины, а я мог не доглядеть, не уследить, что с ней что-то не так, я же, блять... — Боже... Антон, постой, не нужно, только не вини себя. Он тем более сейчас жив, всё ещё должно наладиться. И, наверное, он сейчас в полной мере ощущает, что значит, когда вроде как утешительные слова действуют наоборот. Он сейчас жив. И его это незнание того, будет ли жив Арсений завтра, пиздец как пугает. Антон впервые за этот день ест. Немного, но ест, а после уходит в комнату и ноутбук достаёт, зависает над ним несколько секунд, но всё же решается и залезает в поисковик, вбивая по очереди всё что услышал за последние несколько часов, а информации было немного, и несмотря на то что врачи не имеют по сути права оглашать информацию о пациенте, его это раздражает, он всё больше беспомощным себя чувствует, набирая одно из немногого, что было известно, — кома третьей степени. И сразу же после после попадания на первый сайт, ему хочется всё закрыть нахуй, потому что становится более чётким осознание того, что ничего как прежде уже, кажется, никогда не будет.

***

Время для Антона слишком странно проходит, появляется ощущение, будто сквозь пальцы утекает, и ведь вроде бы ничего не изменилось в его жизни, как жил, так и живёт, но одновременно с этим абсолютно всё по-другому, каждый час ощущается по-другому, каждый звонок на телефон, от которого Антон дёргается, потому что боится того, что ему могут в этом звонке сказать. Он несколько раз созванивается с Димой, один раз с полицией насчёт документов и один раз со Стасом, но больше ни с кем, — о произошедшем знает только ограниченный круг людей, и на публику это выносить сейчас никто не собирается, хотя все понимают, что рано или поздно люди сами заметят его отсутствие, и тогда уже надо будет думать, что со всем этим делать. Весь следующий день Антон из дома не выходит, но знает, что Позов ездил в больницу ещё раз, узнаёт от него вечером, что родители Арса с сестрой тоже уже приехали, и даже благодарен, когда тот отказывается рассказывать о их реакции и состоянии. Думает, что если ему пиздец как тяжело, то как его родным, он в принципе представить не мог и даже не хотел. За весь день интернет был перерыт вдоль и поперёк, и он понимает, что самой правильной в этой ситуации является фраза, — надейся на лучшее, а готовься к худшему, потому что готовиться было к чему, потому что каждый раз, читая текст какого-то форума внутри всё сжималось. Но он всё равно прочитал все рекомендации и возможные действия, которые при таких обстоятельствах нужно совершать, потому что должен, должен ради Арса, которого меньше всего хочет потерять. И он абсолютно не понимает сейчас, стоя у окна и выкуривая сигарету, глядя на тёмный горизонт, почему он всё это чувствует, блять, так сильно, не понимает даже, что он чувствует, потому что ему всегда было трудно с этим разбираться. И не понимает почему для того, чтобы ему начать с этим разбираться, должно было произойти такое. Антон по своей голове бродит и на мысли разные натыкается, пытаясь всё-таки к чему-то прийти, потому что почти двое суток хоть немного вернули способность мыслить адекватно и спокойно. Сзади Ира подходит и обнимает, когда он выдыхает дым в окно, но Антон понимает, что ему это н е п о м о г а е т. Ни сигареты, ни Ира, потому что перед глазами Арс. Перед глазами — его глаза. Перед глазами его образ. Перед глазами он, который улыбается, забирая ключи от машины, и ему чертовски сильно не хочется думать о том, что это был последний их разговор, он просто ненавидит, когда это мелькает в голове. И сейчас даже мыслей не возникает о том, что думать так часто про Арсения, чувствовать весь пиздец внутри из-за Арсения, бояться так сильно из-за Арсения это не нормально. Не возникает, потому что сейчас более важные мысли и проблемы есть. Он поворачивается, Иру в макушку целует и молча уходит на кровать. Появляется сильное желание увидеть его, даже лежащим в больничной палате, он не понимает, откуда у него это желание и почему, как и не понимает, почему оно возникает практически у всех людей, чей близкий человек в такой ситуации, но тем не менее оно есть, его буквально тянет. И теперь, когда он прочесал все статьи, примерно понимает, как это сделать. И понимает, что завтра хочет попробовать к нему попасть. Только кто-то решает по-другому, потому что «завтра» не получается. Часа в два, когда он хочет собраться и поехать, ему звонят по поводу автоэкспертизы и просят приехать, чтобы всё обсудить и подписать все бумаги, которые Антону нужно будет передать в полицию, но по телефону про результаты ничего не говорят, и он с каким-то замиранием сердца начинает собираться, второпях отыскивая вещи по дому. — Ир, сигареты не видела мои? Антон спрашивает уже в коридоре, надевая свои кроссовки, потому что чёрта с два он ещё раз уйдёт без них. Девушка молча приносит ему сигареты с зажигалкой из комнаты и наблюдает за каждым антоновским движением, как тот всё это в карман кладёт, проверяет телефон и берёт сумку с пола со всеми документами. — А где мои ключи? Девушка плечами пожимает, замечая, что на комоде их нет. — Возьми мои, — предлагает она, когда Антон лезет в ящик этого комода за третьими, запасными, за теми, которые они давали соседке, чтобы та за котом присматривала во время их отъезда. — А где запасные-то? Бля, — Шастун уже беситься начинает, когда не находит их и захлопывает ящик, останавливаясь и пытаясь всё-таки вспомнить, куда подевал собственные, и мозговой штурм помогает, потому что он наклоняется за упавшими позавчера в зазор ключами и достаёт их с пола. — Нашёл. Всё, давай, я пойду. Девушка обнимает его, проговаривая тихое: — Будь аккуратен. И Антон за дверь выходит, убирая ключи в карман. Он думает, что его приведут к машине и расскажут обо всём по порядку, расскажут о поломке и причинах. Но его приводят в офис и сажают за стол, передавая все бумаги, и он понимает, что разбираться во всём этом придётся, но ему объясняют, — разрыв тормозного шланга рядом с главным цилиндром, и Антон даже не знает, как реагировать на это, — чисто машинально всё подписывает и заполняет, чисто машинально едет в участок, передавая все бумаги с этой экспертизы, чисто машинально едет домой, действует, понимая одно, — это он не уследил.