Легенда о волчице

— Ты должна перестать так опекать Сокджина. Он альфа, главарь стаи и один из самых сильных воинов разных племен. Ему не нужна помощь обычной омеги, перестань. Девушка тихо выдыхает, стараясь сбросить с себя чужое наваждение. Все эмоции должны быть под контролем, одна оплошность и старейшины, те, кто обещал помогать и оберегать, сожрут хрупкую девушку вместе с костями. Волчица в ней несдержанно рычит, но человеческое лицо остаётся неизменным. — Ты вообще слушаешь нас? Ты пара вождя, будь добра постараться стать робкой и покорной, как все омеги. — Хватит. Волчица гордо поднимает лицо, отталкивая от себя миску с травами, что её заставляют пить, ускоряя течку. Стая хочет услышать вести о наследниках, побороться с сильным альфой за первенство и, конечно же, вырастить его детей, как своих, подтаскивая ребенку мелкие кроличьи тушки. — На носу война с соседней стаей, а вы хотите, чтобы мы зачали наследника? Но чем тогда я смогу помочь своему альфе в таком положении? — Ты омега! — старейшина повышает голос, выпускает наружу недовольного зверя и выпускает угнетающие гормоны прямо в воздух, прожигая взглядом. — Ты должна плести корзины, свежевать тушки и вязать одежду на зиму, а не рваться в любую драку, подвергая себя опасности! Ты глупая и невоспитанная девка, окрутившая вождя. — Не хотите ли вы сказать, что Сокджин глуп? — Что? Я говорил не это! Волчица усмехается, обнажая клыки и стряхивает с плеча длинную косу. Зверь внутри беснуется, показывая недовольство. Она всегда была другой, непохожей на других омег стаи. Своенравная, сильная духом, слишком умная для простого инкубатора и тихой загнанной девицы, что будет тихо скулить на любой шум своего альфы. Рвущаяся в бой, она так и познакомилась с Сокджином лично, когда совсем неожиданно появилась в разгар одной битвы, вгрызаясь в шею чужого волка. Маленькая по сравнению с остальными, быстрая, но не менее дикая и отважная, способная одной только прытью завалить взрослого волка. Тогда зверь Сокджина заинтересованно замотал хвостом и проникся всем сердцем к черноглазой волчице. — Глава выбрал меня на роль своей омеги, смеете ли вы осуждать его выбор? — Он ещё молод, пусть умен и силен. Его волк почувствовал твои феромоны в стрессовой ситуации, поэтому ты здесь. На тебе нет метки, ничего не показывает ваших отношений, так что на твоём месте я бы не слишком высоко поднимал морду. Старейшина фыркает, плотнее накидывает на плечи шкуру медведя, сшитую в плащ и тихо рычит где-то в груди, напирая. Уши зверя внутри прижимаются ближе к голове от силы его альфы, но это никак не изменяет положения ситуации. Волчица все ещё недовольна, сгущенные феромоны неприятно щекочут нос, а чувство некой незащищенности заставляет почти скулить. Он прав. Она не имеет почти никаких прав на Сокджина, но как же много они не знают об их отношениях. О всех прошедших лунах вместе, о многих охотах, добывая мясо для стаи, когда начинались голодные времена. В воздухе пахло кровью, и волчица внутри начинала беситься. — Мы сами разберемся, что будем делать, а Вам, дорогой старейшина, я советовала бы идти к себе и сильнее кутаться в шубы. Зима обещает быть холодной и неспокойной. — Да как ты… — Беда! Они оба резко оборачиваются, стоит двери в дом главы открыться так резко. На пороге стоит юноша, совсем ещё молодой альфа, и тщетно пытается отдышаться, опираясь на дверное полотно. Декабрьский мороз пробирает до костей в прогретом помещении, но волчица выбегает из дома сразу же, обращаясь зверем, стоит услышать принесенную весть. — На границе почти начинается война. Сокджин уже там, но одними разговорами ничего не закончится. — Тогда пусть её на этой границе и загрызут.

***

Волчица бежит по заснеженному лесу быстро, вдыхая полные лёгкие ароматов вокруг. Недалеко от неё уже слышится грозное и предупреждающее рычание, чужой гнев ощущается почти тактильно, но рядом все ещё бегут знакомые волки, стараясь догнать более хрупкого зверя. Они тоже услышали известия, стараются успеть на помощь к своему вожаку и, кажется, бегут из последних сил, преодолевая большое расстояние. Вот только им за омегой не угнаться. Как бы сила чужая не превосходила её собственную, но альфы бегут помогать главному, а она — спасать свою любовь. Небольшая поляна у границы содрогается от грозного рычания, стоит волчице ступить на неё лапами. Стая медленно расходится, пропуская волчицу к вожаку и грозного, предупреждающего фырчания достается всем, привлекая внимание к зауженной сучьей морде. Зверь Сокджина так больше не беснуется. Он успокаивается под феромонами своей пары, охлаждает сердце, жаждущее чужой крови и благодарно бодает чужую голову, в миг возвращая всю серьезность. Чужак с оскалом смотрит на его омегу, рычит грозно, пытается заставить уважать себя, но волчица лишь гордо дёргает мордой, ближе подходя к Сокджину.

«Вам здесь делать нечего. Это наша земля.»

«Вот и посмотрим вожак, на что ты готов для своей стаи.»

В воздухе все больше пахло кровью, хотя не пролилось ещё ни капли. Обе стаи стояли в напряжении, клацали массивными челюстями и пахали лапами промерзлую землю, показывая готовность к битве. Каждый был готов поплатиться шкурой за сегодняшнюю встречу, но план был один — не пустить чужаков дальше границы, туда, где сейчас остальные жители ждали вожака с победой.

«Насколько низко надо пасть, чтобы выбрать себе такую суку?» «Ты уйдешь отсюда ни с чем и потеряешь тех, кого привел. Я не отдам тебе ни стаю, ни свою омегу.» «Будто бы я ждал твоего разрешения.»

Чужак рычит почти оглушительно, первым нападая на Сокджина. Волчица же, уверенная в своем альфе, срывается вперёд, широко раскрывая пасть и вцепляется в глотку первому попавшемуся альфе. Бой начинается ожесточенный. Не столько за территории, как за покоробленную когда-то честь, молодые волки готовы сложить головы и представить себя на суд самой Луне, лишь бы оправдать то, за что борются. Только Луна таких не признает. Она и сейчас прячется за высокими кронами деревьев, изредка отсвечивая от снега и оскаленных клыков, словно невзначай напоминая о том, что все ещё здесь. Ей явно не нравились багровые пятна на белом убранстве леса, но даже она не смела вмешиваться в то, от чего могла зависеть судьба мирной жизни. Волчица рычала, почти ревела, показывая окровавленную пасть. Её вперемешку окружали чужаки и сородичи, всеобщий гул забивал чувствительные уши, а чужая ненависть по прежнему давила на хрупкий стан. Она все ещё была омегой, могла многое не выдержать, но все равно старалась принести максимум пользы. Никто не знал тогда, столько длилась кровавая бойня, но все стало тихо, стоило Сокджину сомкнуть челюсти на загривке чужого вожака. Они оба остервенело пытались восстановить дыхание, кто-то тихо скулил в стороне от полученных ран, пока двое вожаков что-то обсуждали. Но стало ещё тише, стоило Сокджину услышать её отчаянный скулеж и звук глухого удара. Волчица, его волчица лежала под стволом старого дуба и еле дышала окровавленной шеей. Она была без сознания. Абсолютно крошечная, превращающаяся из зверя, та переносила все раны на человеческое тело, не способное так быстро регенерироваться. Последняя кровь, пролитая сегодня, была той, что текла в жилах самоуверенного альфы, яро уверовавшего, что её убийством поможет своему вождю. Но больше он не поможет никому. Сокджин скулит, прижимая уши к себе и боится подойти к хрупкому женскому телу, что неподвижно лежит на снегу, но собирается с духом. Помогаем лекарям, прибывшим на своих же альфах, аккуратно обернуть волчицу в ткань и положить на свою спину, добровольно пронося раненую омегу через лес.

«Держись.»

Запах дыма из обогревательных труб заставляет волка сильнее стиснуть крепкие челюсти и чуть ускорить свой бег, ощущая слабое дыхание на шерсти. Теперь его омега пахнет кровью, а сам Сокджин, кажется, обречённостью. Даже тогда, на волоске от смерти, она не боялась рваться в бой, то и дело закрывая открытую шею вожака, а теперь лежит на его спине, справляясь последними силами.

«Держись, любовь моя.»

Стая встречает вожака тишиной. Почти никто не радуется победе над враждебными соседями, лишь тихо перешептываются, поднимая лица к небу и завывая местные молитвы. Там Луна все ещё стыдливо прячется за тучами, не в силах сделать что-то с таким исходом.Сокджин подавлен, и как бы собран не был взрослый волк, все ощущают его тяжёлую ауру. Он гордо проходит вплоть до своего дома, позволяет лекарям забрать омегу со спины и яростно рычит от запаха крови, впитавшегося в шерсть. Вожак обращается человеком прямо на своем крыльце, прикрывает нагое тело подготовленным плащом и обращает взор карих глаз на свой народ. Они ждут его слова, ловят каждое движение и тяжёлый вдох, потому что сильное тело тоже ранено, но тот словно не чувствует это. — Мы победили. В ближайшее время чужак не ступит на наши земли и не потревожит спокойного сна, так что можете праздновать и разжигать костер. — Что с ней? Один омега из толпы взволнованно смотрит за спину вожака, но, как и все остальные, абсолютно ничего не видит, ощущая лишь тяжелую атмосферу вокруг разбитого волка. — Она боролась не слабее известных вам воинов и спасла меня, закрывая собой. Я не смогу быть на вашем празднике сегодня, но обязательно испью вина сразу же, как моя пара встанет на ноги. Расходитесь и позовите ко мне всех лекарей. Сокджин заходит в дом, но так и застывает на пороге, боясь пройти дальше. В воздухе витает запах крови, боли и пота; там, где-то внутри спальни, его омега лежит абсолютно обессиленная и хрупкая, и Джину кажется, у него сердце остановится от одного только вида. Обеспокоенность берет своё. Зверь внутри Сокджина скулит и беснуется, дробит кости внутри и просит уйти, потому что даже грозный волк не выдерживает такого зрелища. Волосы, что обычно были собраны в длинную косу, теперь хаотично разбросаны по подушке, грудь, укрытая тёплыми шкурами почти не поднимается, а на лбу и плечах проступила испарина, словно хрупкое тело охватила агония. Волчица, что и до этого казалась неимоверно маленькой, почти терялась в ворохе шкур, бледнела на глазах, но казалась все такой же воинственной. Словно ни на секунду не жалела о том, что может поплатиться жизнью за любовь. — Она умерла? Старейшина заходит в дом без приглашения, но подойти к омеге ближе Сокджина не рискует. Он видит её состояние и про себя усмехается, вспоминая недавние слова. Луна, а может быть и сами предки, услышали его молитвы и избавили вожака от глупой надоедливой девки. — Нет. — Но скоро умрет? — Что? Сокджин свой голос не узнает. Жёсткий, хриплый, совсем не похожий на его обычный, он рвется прямо из груди, где израненный зверь воет от безысходности и бесполезности собственных действий. Он ничем не может помочь ей. — Ты ослеплён её феромонами, мой мальчик, — старейшина кладет ладонь на крепкое плечо и сжимает ноющие мышцы пальцами. — Она молода, красива и своенравна, но ничего хорошего эта девка не принесет стае. Пусть отдаст своего зверя Луне и перестанет себя мучать. — Пошел вон из моего дома. Сокджин рычит совершенно бешено, сверкает яростными глазами и подавляет феромонами чужую волю, скидывая ладонь с плеча. Старейшина задыхается в собственном упрямстве, но дом все же покидает, бросив на волчицу недобрый взгляд. Сейчас вокруг неё ходят лекари, обрабатывают полученные раны и накладывают повязки с лечебными травами. Сгиб правого плеча превратился в кусок выдранного мяса, где все ещё отчётливо виден укус мощной челюсти. Тот альфа был молод, обладал большой силой, но все равно не сразу справился с прыткой упёртой омегой. Сокджин хотел поставить метку на днях, объявить перед всеми своей истинной парой и наконец-то помочь провести приближающуюся течку, завести детей. Он впервые не знает, что делать и как себя вести, стоит лекарям покинуть дом. Его впервые встречает тишина, нет звонкого смеха или аромата вкусной еды, лишь горький запах лечебных трав и тихое, чуть заметное дыхание, которое теперь кажется смыслом существования. Сокджин вновь превращается в волка, садится рядом с кроватью и опускает морду около женского бедра, вслушиваясь в малейшие изменения и без того хрупкого состояния. Ему впервые плевать, что думают остальные. Его волк нашел свою волчицу и отпускать не собирается. Даже если при этом придется лично перегрызть горло самой Смерти. В глубине ночи, когда у Сокджина был единственный шанс на короткий сон, её охватывает лихорадка. Мощная, почти неожиданная, она обхватила все хрупкое тело в неконтролируемом метании. Лекари прибегают на первый же зов, выгоняют разбушевавшегося альфу из комнаты и не выходят оттуда до самого рассвета, лишь изредка промывая окровавленные тряпки. Сокджин с уверенностью готов сказать, что это была самая страшная ночь в его жизни. — Как она? Он ловит старшего лекаря, позволяет усадить себя за стол на кухне и послушно пьет отвар для успокоения нервов, не в силах оспорить какое-либо вмешательство в личное пространство. Все силы словно выкачали за последние пару часов, в голове осталась лишь пустота и отрешённость, словно ничего такого не должно было произойти. — Ей сейчас тяжело, — лекарь говорит медленно, внимательно следит за эмоциями вожака и старательно подбирает слова, чтобы окончательно не свести с ума бедного волка. — Она потеряла много крови, к тому же, как я понимаю, скоро течка и её организм не может правильно распределить силы. А ещё отвар, что она пила сильно снизил её иммунитет. — Вы давали ей отвар, повлиявший на неё?! — Я не выписывал этот рецепт. Им занимался другой лекарь, не из нашей стаи. Сокджин молчит с пару минут, пялясь в знакомую шкуру, лежащую на ковре, а потом рычит почти оглушительно, в ярости обнажая острые клыки. Лекарь, один из самых мудрых бет в их деревне, шокировано раскрывает глаза, ощущая всю мощь чужого волка, вдыхает глубоко густой воздух и незаметно морщится от мурашек, пробежавших по позвоночнику. — Если Вы будете так себя вести, то я не подпущу Вас к ней. — Что? Вся ярость вмиг сходит с чужого лица, стоит услышать о той, что нуждается в помощи и поддержке. Сокджин глупо трясет головой, разбивает пальцами чуть сальные волосы и внутри скулит забитым зверем, не имея ни одной возможности помочь. Каким бы сильным и властным он не был, сколько бы могущественных волков не дружили с ним, он пригрел рядом с собой гиену и подпустил её слишком близко к своей омеге, абсолютно не замечая подвоха. — Что я могу сделать для неё? — Взять себя в руки, для начала. А потом следить за её состоянием, обрабатывать раны и давать пить примерно два раза в час по одному глотку. Я отправил всех спать, если что, Вы знаете где мой дом. Лекарь оставляет на столе пару колбочек с мазями и уходит, буквально заставляя Сокджина справляться со всем в одиночку. Нужно быть сильным, стать тем самым альфой, которым он должен быть ради своей омеги, помочь всем и оградить от малейшей опасности. Девушка лежит все также неподвижно, лишь слегка хмурые брови показывают, что она все еще здесь, борется за свое состояние и дает надежды на скорое выздоровление. Сокджин подходит ближе, рассматривая плечи, покрытые испариной. Его волчица все еще тяжело дышит, а как вместо этого хотелось слышать её смех, попросить рассказать какую-то историю и обнять в ночи хрупкое тело, вдыхая родной запах. Она пахла тлеющим деревом под стать дикому нраву, немного травами и свежестью после дождя, когда земля насыщается водой. Прекрасное сочетание с его собственным запахом хвойного леса и морозного воздуха в декабрьское утро. — Чем же я так тебя обидел, что ты решила наказать меня таким способом? Он присаживается рядом на кровать, открывая бутылочку с мазью и набирает её на палец, аккуратно смазывая раны. Субстанция из лечебных трав пахнет крайне неприятно, но Сокджин уверен в своем лекаре, как ни в ком другом. Остальные его лишь предавали, даже те, кому он доверял самое дорогое, что приобрел — свою волчицу. Этого он никогда не простит. Ближе к ночи температура спала и волк, что не отходил от раненного тела целые сутки — смог выдохнуть спокойно. Его морда слегка осунулась, шерсть на одном боку замялась без её вычесывания, а в желудке и подавно было пусто, но кусок в глотку не лез даже насильно. Хотелось выть. Громко, истошно в страхе за свою пару, добежать до соседней стаи и перегрызть таки горло их вожаку, но омеге нужна была поддержка. Именно сейчас, когда сгиб шеи красовался большой запекшейся раной, а смуглая когда-то кожа стала белее самого дорогого фарфора. Ночь снова вступала в свои права, доказывала, что все не вечно и подавляла тьмой все вокруг, пропуская на небо справедливую Луну. И Сокджин готов поклясться, что и она и предки смиловались над ним, когда тонкие пальцы в ответ слегка сжали его собственные, а в тишине комнаты послышалось его имя, еле различимое за хрипом боли.