Бедный, бедный Оперный театр

Дни, отведённые на репетиции и пошив костюма быстро пронеслись у меня перед глазами. Всю неделю я в поте лица шила, кроила, мерила и только сегодня могу полюбоваться результатом своей работы, висевший в моей гримёрной на дубовой вешалке. А завтра я посмотрю на результат моих репетиций, и не только я, но и вся парижская публика, пришедшая на прощальный вечер в Оперу Гарнье. Я устало привалилась к косяку тисовой двери. На стене висел ватман, на котором яркими жёлтыми буквами такого оттенка, каким обычно красят казённые учреждения для душевнобольных, была выведена надпись: «Оперой: по безголосью и разгильдяйству». Каждый вошедший считал своим долгом спросить, мол что это у тебя написано? Я же всегда спокойным тоном отвечала, что-де это слова, которые поддерживают и подбадривают меня на новые свершения. Я осторожно прошагала к своей небольшой кровати без всяких изысков: огромного балдахина, как у турецкого султана или шёлковых подушек, набитых благовониями, как у персидского шаха. Нет, это была совершенно обычная кровать. Скинув с себя одежду, я переоделась в обычную белую ночную сорочку и легла под тёплое покрывало. Разнеженная и усталая я вмиг уснула крепким здоровым сном, какой бывает только у младенцев и работяг. Что принесёт новый день?                               *** Утро принесло новые проблемы. Мне в ухо, как тогда в далёкие дни детства, когда я ночевала у бабушки двоюродной сестры орали петухи под окнами, ни свет, ни заря, так и здесь теперь мне орут. — Ирка, просыпайся! -, и ещё немилосердно толкаются. — Встаю, я встаю, Мэг.-, очень бодрым голосом отвечала я. Девушка невинно смотрит на меня. — Директора, собирают на репетицию.-, ответила балерина и убежала. Я кое-как оделась и побежала на сцену. Мне предстоял самый трудный день. Может я такое и говорила, но не об этом я мечтала, не так я думала прославиться. Директора внимательно слушают меня, так же, как и хормейстер месье Рейе, после каждой репетиции он подходил ко мне и делал замечания. Но я была только рада, всё же ради меня! Меня слушают, меня не гонят, как блохастого кота метёлкой. Это, ли не счастье? «Ну, нет конечно же!». На выступлении не будет дорогих сердцу моему людей, потом ещё и сплетни поползут по светским кулуарам. Но надо улыбаться и хлопать ресничками, дабы не вызвать ни у кого подозрений! Я же милая наивная молодая хористочка, знавшая жизнь лишь по романам! Ну, вот пора и на сцену, где на меня будут пялиться тысячи глаз. Я надела бежевую рубаху с рукавом-фонариком, поверх неё накинула красный сарафан с затейливым узором (сама вышивала!), навесила на себя перламутровые алые бусы, нахлобучила на голову очелье с мягкими красно-жёлтыми шариками (от кокошника пришлось отказаться), обула алые сапожки с золотыми узорами и всё я красотка! Я покрутилась перед зеркалом. Подвела глаза, накрасила ресницы, брови зачесала мылом, щёки припудрила. Красотка! Сколько раз мне ещё это повторят моему отражению. Теперь нужно распеться. Я хотя бы попыталась. От волнения прихватило живот и мне немного больно. «Терпи, казак атаманом станешь!» -, говаривала мне моя тётка. Теперь видимо это мой девиз по жизни. Я на листочке случайно калякую попавшейся под руку зелёной ручкой (разбирала вещи из чемодана): «Командовать Оперой буду я!». Теперь мне пришла в голову гениальная идея: оставить этот листочек в вазочке, ведь насколько хватает моих смутных воспоминаний я помнила, что Ангел Музыки дарил Кристине цветы. Цветы-это банально, неэкологично, лучше конечно же дарить букеты из зелёных бумажек с портретами американских дяденек. Такие букеты всем девушкам по душе! А цветы, цветы оставьте в покое, в земле, и пусть они радуют глаза проходящих мимо оранжерей людей. Поэтому мне кажется он заглянет в вазу. Я положила сию смешную бумажку в вазу, сделанную из какого-то дешёвого хрусталя. Такие обычно гниют в серванте вместе с китайским фарфоровым сервизом, из которого никто никогда не пил, смешными бархатными собачками, фигурками плюшевых мишек и прозрачными шариками, сделанными из прочного стекла. Не могла и подумать, что найду отголосок детства в далёком конце девятнадцатого века! Ан, нет! Так же кладу на столик конверт с письмом, где трогательным аккуратным почерком с романтическими завитушками и округлыми буквами, описывается причина уезда хористки. Что-то типа: я больна и мне нужно на воды, чтобы подлечиться. Да, читать чужие письма некрасиво. Со мной совпадает все два пункта, но меня никто не отпустят. Ревнивый Призрак Оперы обязательно закатит скандал, обязательно скажет, что я уезжаю к черноволосому улану-красавцу с притягательными карими глазами, который курит дорогие сигары, и по которому страдают все женщины в округе. Но, кто он такой? Все задачи выполнены, кроме одной самой главной: надо спеть на чёртовой сцене, чёртовой Оперы для чёртовых парижан! Да, побрал бы их всех ёшкин кот! Ещё раз смотрю в зеркало. Томно улыбаюсь и стараюсь придать себе беззаботный вид, словно каждую среду после массажиста и до афтерпати, я пою на сцене Оперы Гарнье. Получается! Захватываю с собой маску, которую преобразила до неузнаваемости. Теперь она хитро глядит на мир, брови густые чёрный, как у Леонида Ильича, губы алые огромные, румян, столько, сколько на пятилетней девочке, влезшей в мамину косметичку. Результатом я довольна! На сцену направлено множество софитов, они мерцают, как звёзды на небе и обдают неестественным цветом. Публика шепчется между собой, обсуждая какую-то будоражущую умы новость. Как говорится: «На одном конце деревни ты пукнул, а на другом сказали, что ты…». Между мной и сценой малое расстояние, но между ней и моим выступлением колоссальное. Сначала выступает балет! Следующим номером хор завывает протяжную песню, смысл которой от меня ускользает. Затем ещё, ещё и ещё. Меняется калейдоскоп номеров, крутятся шестерёнки одного организма — Оперы. И только последний номер мой. Вот, дотанцовывают какой-то танец с кучей па и теперь можно выходить мне. Балерины счастливо щебечут, я закрываю глаза и делаю первый шаг в неизвестность… Прожекторы ослепляет меня и на миг лишают сил. Я неверяще осматриваюсь. На меня смотрят куча всяких разных глаз. Не подумайте, что на меня смотрят одни лишь органы, нет, я просто не вижу в темноте и ещё ослеплённая софитами. У глаз всё-таки есть обладатели. — Зелёною весной, под старою сосной.-, запеваю я и топаю ногой, и мне кажется, что сцена начинает содрогаться в предсмертных конвульсиях от чувства безысходности и неотвратимости. С любимой Ванюша прощается.-, я делаю грустную мину. Кольчугой он звенит и нежно говорит: Не плачь по мне Маруся-красавица! -, дальше всё идёт гладко, первый мандраж сходит на нет, но краем глаза я замечаю чёрную фигуру в ложе №5. То, ли народ настолько глуп, что не замечает его, то ли настолько суеверен, что не может смотреть туда. Я все-таки склоняюсь ко второму варианту. Обращаю внимание и на другие ложи. Вон, в той сидят важные господа. Прям царь во дворца! Один блондин с какими-никакими усиками, другой серьёзные мужчина, тоже блондин и с усами поэлегантней. Также в рядах сидит очень много бородатых. На, кой чёрт Пётр Первый стриг боярам бороды, если в Европе они будут модны и сами его потомки будут очень-очень бородатыми. Окно в Европу теперь соседствует с окном Овертона. Они расположены напротив и в любое время дня и ночи, там присутствуют пара любопытных глаз. Что-то я отвлеклась от небесного на мирское суетливое. Я допела главную финальную песню и отвела маску Мокоши от лица. Чёрт, без кондиционеров так душно! Я вся потом облилась. Неприятно, да. Я изящно кланяюсь благодарной публике. Они аплодируют мне, кидают цветы к моим ногам, я чувствую как моя самооценка говорит: «Ап, ап, ап!». В душе моей ликует самомнение, я чувствую себя важной и нужной, полезной в хозяйстве. На сцену выходят директора и я линяю под шумок за кулисы. Балерины трещат без умолкает, а я чувствую что у меня вот-вот треснет голова. Я отхожу в тёмный угол и намереваюсь попить воды. — Ирка, ты так классно спела! -, Мэг тоже радуется. — Спасибо, Мэг, ты была тоже ослепительна! -, отвешиваю я ответный комплимент. Артисты бурной толпой расходятся по гримёркам. Балерины предчувствуют разбор полётов от строгого балетмейстера. Мэг скорее всего боится не разбора полётов, а выговора от мадам Жири, её матери. Эта сухенькая старушка даст фору всем молодым! Наверное, никто и не вспомните в каком веке палеолита она стала смотрительницой ложи №5. Подруга с грустным видом плетётся сзади. У меня пока нет сил и слов для утешений. Я захожу в гримёрку и плотно прикрываю дверь. Разбогатею и найму секьюрити, чтобы ко мне не ломились поклонники. Всё уставлено цветами, коробками с шоколадом (я радостно съем его, но только потом), и кажется, что это идеальная картинка, какие обычно бывают в инстаграмме мегазвёзд. — Ираида, вы великолепны! -, говорит тот самый блондин с усиками.- Вы, не знаете, куда подевалась Кристина? Я уже устала всем отвечать на этот вопрос. И вот опять двадцать пять! Пора вешать табличку на дверь с названием: «Самые частозадаваемые вопросы». — Кристина — мою троюродная кузина.-, поясняю я. — Она две недели назад прислала мне письмо, в котором говорила, что она больна и ей нужно на воды. Я приехала сюда ей на замену.-, я стараюсь сильно не палиться на маленькой лжи. — Ах, Ираида, Ираида, вы сегодня блистали. Я помню маленькую крошку Лотти, помню сказку про её Ангела Музыки, которую нам рассказывал её отец.-, мне кажется или его несёт? — Я помню её шарфик, который вытащил из моря, когда сильный порыв ветра унёс его туда. Так и хочется спросить: и на кой ляд, вы мне всё это рассказываете? Какова смысловая ценность ваших историй из детства? Но, я не Кристина мне не понять. — Ираида, как вы себя чувствуете? -, ёперный театр, он заметил мою отстранённость. Он что подумал, что я сейчас упаду в обморок, как воспитанница Смольного института для благородных девиц? Ага, щас же! — Всё, хорошо. Просто я немного устала.-, я сделала томное лицо.- Все оставьте меня! -, я прикрикнула на толпу зевак, обивавших порог моей двери. — Ираида, обещайте… — Я забыла, напомните, как вас зовут месье? -, я неприлично прерываю его. — Виконт Рауль де Шаньи! -, сколько пафоса в этой фразе! — Панночка Ираида Ефимовна Миклашевская, приятно! -, я поклонилась. — Приятно, приятно! -, пробормотал виконт. — Вы, вроде сказали, всё что хотели? А то я устала. — Да, да всё.-, и поклонник Кристины (у)спешно ретировался за дверь. Я устало откинулась на спинку стула. На столе лежала красная роза, перевязанная чёрной лентой и записка, которая гласила: «Приятно, удивлён вашими талантами.» я еле разобрала написанное. Мда, с почерком работать и работать. Надо прописи ему потом купить, что ли. Нарисовав мысленный крестик на руке, я посмотрела в вазу. Там пусто. Письмо от мадмуазель Даэ тоже забрали. Что ж это хорошо. Значит можно будет повеселиться. Мои размышления прервали балерины, которые толпой ввалились в мою гримёрную, словно это был проходной двор — заходи кто хочет! — Да, всё я нормально написала, Жамм! -, кричала Ла Сорелли, молодая девушка, подающая надежды, Жамм Луи, которая была самой непоседливой в Оперном театре и его лучиком света.- Ирка, послушай.-. она начала читать с листка.- Достоуважаемые директора… — Достопочтенные.-, поправила я. Ладно, уж Маяковский вон тоже изобретал новые смеси слов, почему балерине нельзя? Но, сейчас не двадцатый век и не модернизм, вот почему. — Достопочтенные директора, мы хотим выразить большие благодарности…-, дальше я слушала вполуха и пропускала ошибки. Забрав листок у неё, я стала исправлять зелёной ручкой все ошибки и недочёты. — Вот.-, Сорелли с благодарностью посмотрела на меня. Она убежала на банкет.- Останьтесь! -, сказала я.- У меня есть кое-что поинтересней банкета произнесла я Жамм и Мэг. — Виконт де Шаньи, и вправду заходил к тебе? -, бойко спросила Жамм. — Не скрою, что да. Таперича, когда этого надоедалу сплавили, давайте откроем дамский магазин! -, я водрузила на хрупкий столик, на котором хаотично лежали ноты, ящик с шампанским. Вечер обещает быть интересным.