В постели с врагом

      Эрен просыпается на своей кровати в своей комнате, но будто не он. Ему жутко жарко и неудобно, а первая его мысль звучит наверняка как: «никогда больше не буду столько пить». Банально.       Микеллу охватывает ужас.       Забившись в угол покоев предводителя йегеристов, полностью голая, она пол ночи следила за каждым его движением даже почти мертвецки пьяным. Она помнит, как вчера по пьяни расплылось его лицо, а луна раздражала глаза своим светом. Помнит, как зажмурившись от боли, глубоко впилась ногтями в простыню, пока Йегер делал с ней ужасные вещи. А Эрен в этот момент запрокидывал голову, чтобы особенно остро чувствовать, двигаясь в ней в своем невероятном темпе. Помнит, как он обжег языком ее спину, вдавливая ладони в бедра. В нетерпении зубами царапнул лопатки и целовал так рвано, жестоко и так безумно беспорядочно, что Микелле хотелось умереть. И сейчас хочется.       Возможно, элдиец был бы принципиально не против, чтобы несчастная Микелла самостоятельно его в себя вдалбливала. Он не против, и когда брыкалась, не позволяя больше губами себя касаться, и когда плакала и кричала, опираясь о его безупречный пресс. Потому что Йегер очень хочет уничтожить ее, даже когда в хлам.       Марлийка уже не думает ни о чем, только сильно щемит между ног. Болезненно.       — Чертов Эрен Йегер!       — Доброе утро, марлийка.

***

      Жан теперь йегерист. Он теперь живет в штаб-квартире и исполняет волю Эрена Йегера. Он любезно улыбается марлийке и сочувствует ей. Мечтает ее освободить, но он слишком много думает об этом, чтобы действовать. А Микелле все тяжелее дышать с каждым днем, она боится Эрена, как огня, содрогаясь при каждом звуке, но Йегер — после того насилия — ее больше и пальцем не касается. Говорит, что не по нему такое отношение, хотя марлийке кажется, что ненавидят ее еще больше. Кровь в его висках стучит слишком громко, чтобы думать разумно, а паранойя все прогрессирует. В присутствии Кирштайна элдийский демон торопливо наматывает темные локоны Микеллы на кулак, чтобы добраться губами до белой кожи. Он и сам не понимает, что делает.       Микелла почти вечность уверена, что сможет когда-нибудь полюбить мужчину за чистоту и целомудрие. Только ей кажется, что после того, что с ней сделал Эрен, это невозможно. Как невозможно уже выскоблить элдийца из собственных вен, как невозможно забыть его отношение к ней. Даже красивой улыбкой Жана невозможно.       А Жан манит ее, завлекает пустыми разговорами в комнате, мнимыми военными подвигами и глупыми комплиментами. Но Жан — не Эрен, чей язык, вдоволь отведавший человеческой крови, каждый раз в присутствии Елены и других йегеристов касается ее оголенных частей тела. Чьи руки, сжимающие тогда ее ягодицы, могут задушить. И он даже не задумается.       Жан падает замертво перед всеми йегеристами на очередном пиру под истерический смех Флока, грубо наложенный на до ужаса перепуганный крик Микеллы. Но она хоть как-то реагирует, Эрен же не чувствует ничего. Он будто сам мертв, и дело не в скорби — лишь защитная реакция. Просто несколько минут на то, чтобы стереть воспоминания об очередном убийстве, забыть наконец назойливого Кирштайна.       — Зачем ты его убил? Я же и так всецело твоя рабыня.       — Потому что хотел так.       Микелла не хочет смотреть в его глаза цвета бездонного моря, эти глаза — не зеркало души. Марлийка все еще видит в глазах Йегера отражение запекшейся крови, той самой, что чернеет подтеками на подбородке Жана. Она не хочет видеть его истинные глаза. Уставшие глаза, глаза демона.       — Ты мне отвратителен, — говорит она.       — А я не вызывался, чтобы тебе нравится.       Здесь и сейчас он находит утешение в ее объятиях. Почему-то Эрена это успокаивает, убаюкивает именно марлийка, которая, слегка касаясь его плеч, борется с рвотными позывами.       А Эрен мечтает, что убьет ее когда-нибудь. Он представляет, как багровое пятно будет расползаться по ее шелковому платью где-то в районе сердца, изящно. Или просто вытрахает ее до смерти.       Когда-нибудь.