пепел.

Курильщик так и не привык к тишине. Первые месяцы в наружности он мог уснуть, лишь включив магнитофон, чтоб шум дерьмовых радиостанций заполнил шероховатую глухую темноту, что песком затекала в сны и душила. Ночник тоже никогда не выключал, умножая счета за электричество. После возвращения в Наружность он съехал от отца (недалеко, в однокомнатную квартиру в том же доме, ведь иногда ему нужна была помощь). Он надеялся, что пустота и тишина вернет его к той жизни, что была у него раньше, до Дома. Но была ли у него жизнь до Дома? Он никогда не задавался этим вопросом, ведь за ним следовал пугающе очевидный ответ – нет, будто все воспоминания были стерты, записаны на пленку и воспроизводились, лишь как искусственное изображение проектора на бетонной стене. Дом. Кровать, на которой они спали вчетвером, а иногда и впятером, игнорируя жалобный скрип ржавых креплений. Воздух – густой, но мягкий, смягчающий легкие, как детский сироп горло, - пропахший сигаретами, остывшим кофе, благовониями, таблетками и самодельным алкоголем. Изнанка. Он до сих пор не верит в нее, или скорее верит, что не верит в нее. Все чаще просыпаясь от видений длинного шоссе и забегаловки, полной прекрасно уродливых и уродливо прекрасных существ, что издали напоминали, кого-то, кого он знал, а может и нет. Он не помнит. Черный. Руки, что прижимают к себе, чтобы унять дрожь, губы на вкус, как яблоки и кофе из Кофейника, глаза – ярко голубые, он пытался передать их цвет на бумаге, но у него ни разу не вышло, - что следят за тем, как он сонно выкуривает утреннюю сигарету сидя на кровати с взъерошенными волосами. Чуть заметные веснушки на плечах и скулах, мелкие шрамы на пальцах, хриплый голос «если продолжишь столько курить, то начнутся проблемы с легкими», мятые футболки, что пахли потом и дешевым гелем для душа, улыбка – чуть вздернутые кончики губ – посвященная лишь ему. О Черном хотелось думать меньше всего, но та глухая печаль, что появлялась с воспоминаниями, ненадолго заглушала страх перед пустотой. Он скучал. Болезненно скучал бессонно пялясь в потолок и стены (ему прописали снотворное, но он так и не притронулся к баночке с белыми таблетками). Тоска смешивалась со страхом, и он проглатывал эту липкую смесь, прижимая ноги к груди и искусывая губы. В газетах писали о пропавших постояльцах Дома, о том, что часть пропавших нашли, о том, что они живут в какой-то общине, что исповедует что-то оккультное. По крайней мере он жив, жив и не может найти меня. Или не хочет. Эрик бросил курить. Не специально, просто сигареты не успокаивали, как раньше. Ментол бил в кровь воспоминаниями, проносящимися, как фотопленка, а дым пах Домом, и это было неописуемо больно. Потому он перестал, хотя мятая пачка сигарет все еще лежала на прикроватной тумбочке. И он больше не рисовал. Да, он писал портреты на заказ, ведь жить на что-то надо было, но своих картин не писал. Он пытался, но и кисть не слушалась.