Всеведущая

Пансо́фия делит комнату вместе с Кошатницей, Русалкой, Габи и Крысой. Она единственная, кроме котов Кошатницы, кому позволено занимать матрас Летуна в её отсутствие. Когда Крыса возвращается, Пансо́фия собирает разложенные Таро в аккуратную клеенную-переклеенную коробочку, снимает со шведской стенки любимый ловец снов — единственный, который перемещается вместе со своей хозяйкой, где бы та ни заснула — поправляет покрывало, и перемещается на пол у стены ровно за кроватью Русалки. Обменивается приветственными взглядами с хозяйкой спального места под стенкой с колокольчиками: «Ну как? Не мешали спать?» «Нет, всё было просто прелестно. Кстати, передавай привет той барменше с зелёными дредами. Ей идёт.» Крыса лишь кивает. Она давно уже не удивляется сверхъестественной осведомлённости соседки. Примерно с того раза, когда Пансо́фия поинтересовалась как дела у «той рыжей собачки, которая живёт за газетным киоском, что рядом с парком». Белокурая достаёт из шкафа свой клетчатый, в красно-зелёную клетку, плед, кучу не-пойми-откуда-взявшихся подушек, монополизирует одну из кофеварок– теперь она недоступна до следующего полёта Крысы — и гнездуется, становясь местной достопримечательностью в виде «всеведущей». Иногда ей притаскивают из коридора пару матрасов в виде подношений от особенно рьяных поклонников её дара, отчего клетчатый кокон становится возможным разглядеть из любой точки комнаты. «Предсказывает» девушка лишь в выходные и иногда в каникулы. Хотя самой ей больше нравится называть это просто «Правдой о том, что было, что есть, и чуточку о том, что будет. Но это не точно.» Слова Пансо́фии и в правду нельзя назвать точным сюжетом жизни просящего. Часто она даёт обобщённые и размытые образы и варианты развития того, что могло бы быть, и так же часто предсказания не сбываются. Никто не смеет осуждать неправдивость сказанного, потому как, во первых, был предупреждён о возможной ошибке, а во вторых, потому, что в пересказе уже случившегося Всеведущей нет равных. Однажды Пансо́фия рассказала Русалке, почему её предсказания ошибаются: — Понимаешь, людям нельзя знать о том, что случится в их жизни. Или в жизни кого нибудь ещё. Если они узнают, то обязательно попытаются что то изменить, а этого делать, увы, нельзя. *** Габи считает Пансо́фию странной. Ну, конечно, не страннее, чем любой другой житель Дома, но ведь знать всё и про всех и вправду ненормально! Даже здесь. Если так подумать, Дом весьма привередлив и капризен, и он не станет просто так позволять своим питомцам обретать слишком большую силу. Значит, определённо и без всяких сомнений, Пансо́фия чем то выделяется.Вот только чем?.. Предположение насчёт чересчур пафосной клички Габи откидывает сразу, потому что там вообще получилась странная и, наверное, смешная история, смотря как рассказывать. В общем, белокурая буквально назвала сама себя. Ещё давно, будучи безымянной новенькой девочкой двенадцати лет от роду она сидела в коридоре на подоконнике, когда к ней подбежали новоиспечённые соседки. На вопрос о кличке девочка лишь пожала хрупкими плечами и спросила куда делся плющ с подоконника. Её соседки ошедомлённо переглянулись и хором завопили «Откуда ты знаешь?!», а та, что пониже пропищала: «Мы же ещё два дня назад его выкинули! Ты не могла его видеть!» Белокурая приподняла брови и качнула головой, мол, не знаю, оно само. Девочка, что повыше задумчиво протёрла губу: «Знаешь что?! Да ты же ведунья!»«Точно-точно! Провидица! Всеведущая, вот ты кто!» — поддержала подругу писклявая. «Пансо́фия, — произнесла молчавшая до этого белокурая. На непонимающим взгляды пояснила, — это синоним слова Всеведущая.»её соседки ещё раз переглянулись, помолчали пару секунд, пытаясь распробовать кличку, а затем обе широко улыбнулись. «Всё! Теперь ты Пансо́фия!» Длинная подпирает подбородок, стучит по нему наманикюренными коготками. Кольца на её тощих пальцах перекрутились, но она не спешит их поправлять. Она упорно, уже добрых десять минут сверлит глазами светлый затылок склонившейся над кофеваркой соседки. Никакой реакции. Габи протяжно со вкусом вздыхает. Пансо́фия поправляет съехавший с плеча плед и продолжает шаманить над техникой. А почему она, собственно, вообще ломает голову над этим вот всем? Вопрос хороший, однако сама Длинная чёткого ответа на него не знает. Ей просто, ну… некомфортно жить в одной комнате с человеком, который с лёгкостью способен вывернуть тебя наизнанку, рассмотреть всех твоих внутренних демонов, перебрать все секреты и тайны, которых у каждого человека вагон и маленькая тележка. И, самое главное… Она может выцарапать на свет то, в чём Габи никогда, никому и ни за что бы не рассказала. Правда о том, что глубоко внутри, за слоем тонкой белой кожи, за перегородкой из рёбер и мышц, за переплетением артерий и сосудов, до сих пор живёт та самая маленькая девочка, которую, словно ненужную вещь, бросили гнить в большом и страшном Сером Доме. Девочка размазывает бесконечные слёзы по щекам, слушая как кричит в коридоре папа, как бьётся на кухне посуда, шмыгает разбитым носом и забивается в самый дальний угол. Девочка прикладывает холодные кусочки кафеля из ванной к синякам на руках, по которым била её мама, ругаясь за порванные колготки, и тихонько подвывает, моля Господа, чтобы у них с мамой всё было хорошо, чтобы она больше не ругалась и любила её сильно-сильно, как тогда, когда папа ещё жил с ними.Девочка смотрит в дверную шёлку как мама уводит к себе в комнату очередного мужчину, бежит к кровати и зажимает голову подушкой, пытаясь поскорее уснуть. Девочка уже не плачет и больше не верит в Бога, с отчаянной яростью пиная недавнего обидчика в живот, пока его уже бывшие дружки потешаются, поддразнивая. Девочка крадёт хлеб из ларька, пока продавщица выходит покурить, потому что дома совсем нечего есть, а мама снова куда то ушла.Девочка встречает на пороге квартиры строгих дяденьку с тётенькой, которые спрашивают дома ли мама. Девочка сидит в своей комнате, пока на кухне мама громко ругается на гостей, хотя девочка прекрасно понимает, что никакие это не гости. Девочка спрашивает у мамы что случилось, мама кричит на неё и бьёт по лицу наотмашь.Девочка стоит перед огромным, по сравнению с ней, серым зданием, что щерится на неё трещинами в штукатурке, и безразлично провожает глазами удаляющийся силуэт матери. В этот момент девочка как никогда отчётливо понимает, что её никто и никогда не любил по настоящему. Даже маме она оказалась не нужна.По щеке девочки катятся беззвучные слёзы жгучей обиды на весь мир, а затем Серый Дом поглощает хрупкую маленькую девочку, делая из неё винтик для своего старого заржавелого механизма. Теперь девочка стала частью огромного запутанного пазла, в котором все кусочки такие разные, но в то же время такие одинаковые, что девочка, сама того не замечая, медленно но верно сливается душой и телом с кирпичными стенами. Девочка стала старше, вытянулась, но осталась всё такой же одинокой и так жаждущей любви, что когда старшие девушки решают её накрасить, говоря, что так она станет красивее,без сомнений соглашается. Ведь мама всегда говорила, что если ты не красивая, то никто тебя никогда не полюбит.Мама всегда была накрашенная и красивая, и девочка видела, что много мужчин любили её, поэтому даже не сомневалась, что всё делает правильно. Теперь девочка сама стала «старшей», и может делать много вещей, которые запрещали ей в детстве. Девочка много красится и носит откровенные наряды, чтобы быть красивой, много курит и выпивает, чтобы не было грустно, много общается с мальчиками, хотя и нельзя, чтобы чувствовать, что её любят… Но ночами, когда никто не может услышать, девочка запирается в ванной, кусает губы, и жмурится, давя в себе крик отчаяния, боли и обиды. Почему её никто не любит? Бедная маленькая девочка… Габи резко вскидывает голову, мутным взглядом натыкаясь на встречный, цвета мёда, и недоумённо моргает. Из глаз напротив тонким ручейком бегут слёзы, оставляя сырое пятно на красно-зелёном пледе. Габи ничего не понимает и трёт веки, забыв о макияже, чтобы избавиться от странной пелены.Вдруг Длинная осознаёт, что и свои глаза у неё вообще то на мокром месте. Мгновенно вскакивает из-за стола, с громким стуком опрокидывая стул, и широко раскрытыми глазами смотрит на плачущую Пансо́фию. Сухие и потресканные губы белокурой беззвучно шевелятся. Вдруг девушка резко содрогается, и смотрит на Габи сквозь слипшиеся ресницы очень грустными глазами. — Бедная маленькая девочка… Габи дёргается, как от удара. Лицо её искривляет непонятная гримаса и Длинная спешно выбегает из комнаты, босиком, в одних порванных чулках и коротком платьице, запнувшись по пути о чей то рюкзак. Кошатница тихонько вздыхает во сне, хотя, может она и притворяется. Несмотря на свой весьма тяжёлый характер, в дела Ведуньи девушка предпочитает не лезть. Может иногда съязвить по старой привычке, но под пытливым взглядом медовых глаз быстро сдаётся. Пансо́фия отмирает, отвлечённая закипевшим кофейником. Поболтав содержимое, наливает в свою кружку чёрную жидкость. Кофе она пьёт очень крепкий, так что в результате выходит нечто вроде концентрированной смерти замедленного действия. Ведунья не против, более того, она часто прихлёбывает этот напиток, и остаётся только гадать как её сердце ещё со всем этим справляется. В комнату проникает Русалка, осторожно огибает рюкзак, поднимает уроненный стул и садится на матрас к Пансо́фии, подбирая под себя ноги и раскладывая волосы вокруг. — Ты знаешь, я сейчас встретила Габи и она была очень расстроенная… — Русалка поднимает на Ведунью свои невозможно честные глаза, — Соф, почему она расстроилась? Белокурая сидит, опустив ещё мокрые глаза в чашку и молчит.Русалка вздыхает, кивает сама себе и осторожно гладит её по плечу. — Ты же знаешь, ты не виновата. Очень сложно всё время это контролировать. Это попросту невозможно. — Да… — осипшим голосом произносит Пансо́фия, — но я должна. Иначе это может очень плохо закончиться. Девушка отхлёбывает из чашки и мешает Таро, разложенные по матрасу. Взглянув на одну из карт, переворачивает её рубашкой вверх, но немного подумав, убирает карту в нагрудный карман свободной шёлковой рубашки алого цвета. Русалка заворожённо наблюдает за движением тонких пальцев с чёрным лаком на ногтях. Встряхивается, словно птичка после дождя, когда Пансо́фия убирает пустую чашку в щель между подушками. Длинноволосая плавно встаёт и тянет плед за собой, заставляя белокурую недовольно ворчать: — Так! Давай-ка прогуляемся, а то ты так точно заплесневеешь! Ты ведь уже месяц почти не двигаешься. Скоро совсем как Кошатница станешь. — Эй! Я вообще то вас прекрасно слышу! — ядовито возмутилась хозяйка серых котов, — Потрудитесь обсуждать меня хотя бы за дверью. А лучше — вообще когда я, наконец, умру! — Прости, Кошатница, -прозвенела Русалка, — Давай, Соф, пошли. Тебе надо проветриться. Тяжело вздохнув, ведунья поднялась с места. Всунув ноги в пушистых носках с котиками в свои расхлябанные кроссовки, засунутые под русалочью кровать, Пансо́фия не без сожаления скинула с плеч плед и поплелась за длинноволосой к выходу. — Пока. Принесу тебе чего нибудь, если подвернётся, — сказала Пансо́фия, уже выходя. Такой своеобразный ритуал между ней и Кошатницей — она обещает принести что нибудь занятное или съедобное, а Кошатница как всегда шипит. Никто уже и не помнит когда это началось. — Давай-давай, вали уже. Отдохну хоть от тебя, а то не выгнать из комнаты, совсем уже… — пробормотала Кошатница в подушку. Пансо́фия лишь улыбнулась, тихонько прикрыв за собой дверь.