Ложе из пепла

Париж, июнь 1943 года. Прошел месяц или около того. Невозможно понять, сколько дней минуло, когда ты заперт в темном помещении, где свет включается очень редко. Бесконечные сутки тянутся и тянутся. Иногда забываешься сном, но потом просыпаешься и вспоминаешь, где находишься, вдыхаешь опостылевший запах, который, наверное, въелся под кожу: пот и сперма. Когда охранники приходят поразвлечься, они оставляют приоткрытой дверь, будто бы боятся вынести на свет все, что сами и творят. Сегодня один из эсесовцев трахал мальчика. На таких высоких и тощих, как Том внимания не обращали. Более привлекательны были подростки с пухлыми щеками херувимов и светлой кожей. Наверное, эти представители гордой арийской расы воображали в мечтах, что трахают своих же соотечественников. Такие мальчики особенно ценились, даже больше, чем девушки. С мальчиками и обращались лучше. На самом деле Том благодарил родителей, Бога, мать-природу за свой рост и телосложение, иначе лежать бы ему с раздвинутыми ногами под мощными тушами эсесовцев, отсчитывая скрипы кровати и количество сменяющих друг друга членов. Но все равно было непонятно что он здесь делает. И даже мелькала мысль, что пусть уже хоть что-то произойдет, иначе он сойдет с ума. Мальчику, которого сейчас трахали, было четырнадцать, симпатичный такой; когда улыбался, на щеках появлялись ямочки. Странно, что такое не замечаешь, когда там, по ту сторону стены. А оказавшись запертым в помещении, с такими же полуослепшими крысами, как ты сам, обращаешь внимание на людей, потому что больше просто не на что. И сейчас этот ребенок постанывал, стараясь доставить удовольствие своему немецкому любовнику, которого он не выбирал. Мальчишке перепадали кое-какие сладости с "царского" стола, одежда почище. Эсесовцы, рьяно вешавшие розовые треугольники[11] другим, с не меньшим рвением любили трахать мальчиков. Том усмехнулся в подушку, какая ирония. Жаль, оценить ее некому. На самом деле, многие раздвигали ноги, потому что тогда не били, а просто использовали и бросали подачку, которую с жадностью принимали немецкие шлюхи. Здесь гордость теряется, она втаптывается в дерьмо или ты сам ее засовываешь куда подальше, пока не вбили в глотку каблуком солдатского сапога. Кто-то не хотел подчиняться. Вешались, душились, резали вены кусками керамической плитки, отодранной с пола. Их тела уносили, а остальные провожали взглядами, перешептывались, осуждали. Особо верующие шептали "грех, грех". А кто-то даже заводил романы, трахался, пока их не видит охрана. Ну, все здесь люди, немного любви получить хотелось даже в таких скотских условиях. Потому что ласка эсесовцев был под стать их речи: резкая, угловатая, отрывистая и холодная, как их чертовы арийские морды. Это кажется, что месяц малый срок, и нельзя измениться столь быстро. Эсесовцы прекрасно опровергали это правило. Долго здесь никто не задерживался. Иногда девушек уводили и больше они не возвращались. Оставшиеся говорили друг другу, что те вышли на свободу, их отпустили. Приятная ложь, хотя каждый знал правду. Приводили новых людей. Здесь не было стариков, маленьких детей, в основном лишь молодые девушки и парни. Наверное, в этом штабе не было любителей экзотики. Об Эмми Том предпочитал не вспоминать. Но глядя, как пользуют тут девушек, по несколько человек на одну, он даже смирился с тем, что подруга не хотела повторения. Она бы не вынесла такого. Когда-то давно, они втроем сидели на крыше дома, где жил Антуан. Недавнее происшествие с одной из сокурсниц Эмми ввергло ее в грустное настроение, что вообще случалось довольно редко. Ту девушку изнасиловали. Врачи зашили, конечно, потом, но, наверное, не все, потому что не было больше цельной натуры, лишь тень осталась. И Эмми совершенно серьезно заявила, что если вдруг подобное случится с ней, жить она не захочет, потому что нельзя смириться, когда оскверняют тело и душу. Жаль, что ее слова оказались пророческими. Может, она все же на небесах. В такие моменты твердишь себе, что ничего страшного, это всего лишь тело, заживет и забудется. Но Том был уверен, такое никогда не забудется. Дальше жить можно, но прежним никогда не станешь. Именно поэтому он сутулился и старался выглядеть как можно более неприметно. Трусость? Возможно. Но хотелось жить, потому что надежда оставалась, хоть и блекла иногда. Но Том конечно понимал, что его держат в этом, скрытом ото всех борделе не просто так, вероятно, кто-то его забронировал, как номер в отеле. И вскоре узнал, зачем он здесь. Раз в неделю их отводили в общий душ. Всех вместе: мужчин и женщин. Под присмотром они мылись, затем следовал осмотр врача. В этот раз было также, только Том спиной чувствовал чье-то пристальное внимание. Раньше такого не было. Он оглянулся. Душевую отделяла стеклянная стена, они там все как на сцене, никакого уединения. Эсесовцы наблюдали за ними, как за крысами в лаборатории. И там, прислонившись к косяку, стоял тот самый эсесовец, который его допрашивал. Унтерштурмфюрер с пристальным взглядом. Вот и сейчас смотрел так, будто хотел пристрелить всех или разорвать собственными руками. В тот раз он показался нарочито дружественным. Наверное, именно сейчас Том видит его истинное лицо – хмурый эсэсовец, способный лишь выполнять приказы и не имеющий никаких эмоций. Когда все вымылись, то их вывели в просторное помещение, заставили выстроиться в очередь. Возле окна на стуле сидел врач, рядом с ним стоял помощник с подносом медицинских принадлежностей. Здесь было холодно, полотенец никто не давал, конечно, поэтому люди жались друг другу, пытаясь согреться и скрыть наготу. Солдаты разгоняли их, вновь выстраивали цепочкой. Не все эсесовцы говорили на французском, а из арестованных почти никто не знал немецкий. Но общаться никто из сторон и не стремился. А простые команды все быстро учили понимать, подбодренные пинками или ударами. Когда очередь дошла до Тома, он постарался отстраниться. На самом деле это было унизительно: стоять голым перед остальными, а врач беззастенчиво и бесстрастно осматривал, ощупывал. Потом он кивнул и принялся за следующего. Том вздохнул и направился к своей одежде, если те полосатые пижамы, что им выдали через несколько дней после ареста, можно вообще считать одеждой. Его перехватил солдат и жестом велел следовать вперед. Том все же потянулся за одеждой, но его толкнули и повели по коридору. Помещение, куда его привели, наводило на разные мысли, одна другой неприятнее. Мебели здесь не было, окна наглухо закрыты, свет давала одинокая лампочка под потолком. В центре пола сток. Том сглотнул. Он совсем не хотел знать для чего он в этом помещении, которое совсем не похоже на душевую. Возле стены стояли прожекторы, сейчас выключенные, стул рядом. Дверь хлопнула и Том обернулся. – Здравствуй, – улыбнулся вошедший. – Тебя здесь не обижали? Эсесовец провел ладонью по лицу Тома, по шее, встал за спиной. Том напрягся. Неуютно чувствовать себя голым перед полностью одетым эсесовцем. – Меня зовут Крис. Том едва не рассмеялся. Какая вежливость, и так неуместна. Но он не собирался с ним разговаривать. Он забыл его имя, названное при первой встрече, и предпочел бы так оставить. – Я вспоминал тебя. Еще когда ты сидел в допросной напротив меня и пытался спрятать ладони со следами своего преступления, больше всего хотелось перегнуть тебя через стол и оттрахать так, чтобы ты кричал. Ты умеешь кричать, Том? Крис резко дернул его на себя, вжимаясь пахом в ягодицы. Конечно, это было ожидаемо. Всем содержащимся в этом здании предназначалось быть подстилками эсесовцев. И стоя сейчас в этой комнате, где казалось в пол въелась чужая кровь, Том думал о том, что же будет дальше, после того как его перегнут, по выражению унтерштурмфюрера. Убьют? Смоют кровь со светлой плитки, а тело выбросят на помойку? Сейчас те мысли, когда хотелось, чтобы нарушилась монотонность, казались такими глупыми. – Боишься? – прошептал эсесовец на ухо и прижался губами к шее. – Если будешь хорошей девочкой, то ничего страшного не произойдет. – Вынужден тебя разочаровать, девочкой я никогда не буду. Вся отрешенность вмиг ушла, а ведь Том уже сжился с ней. Он даже смирился, что рано или поздно кто-то его трахнет. Но на деле, когда начали лапать, как шлюху, выставленную на продажу, все смирение куда-то подевалось. Он не собирается добровольно раздвигать ноги. – Я думал, ты язык проглотил, – Крис провел ладонью по груди, спустился к паху и сжал вялый член. Это было противно, мерзко и неприятно. Дыхание на затылке, рука эсесовца между ног, его французский с легким акцентом. Том резко двинул локтем под ребра, развернулся и, сжав кулак, с силой ударил, ломая нос эсесовцу. Наглая ухмылка тут же сползла с его лица. – Я тебе не девка, сука! – выкрикнул Том, вновь занося кулак для удара. Эсесовец, который, казалось, очень удивился, что получил отпор, пришел в себя и перехватил руку, заломил за спину. Том дернулся, плевать, что резкая боль пронзила от плеча до запястья, и левой рукой ударил в живот. Крис охнул и чуть ослабил хватку, этого хватило, чтобы Том вырвался и с новой силой бросился на него. Крис не уступал. Том уже чувствовал вкус собственной крови, правая сторона лица болела. Драка не была долгой. Крис упал от удара по колену и подножкой сбил Тома, тут же подмял под себя, заломив левую руку. Правая у того и так двигалась с трудом, боль в вывернутом плече становилась все назойливее. – Какой горячий, – с восхищением отметил Крис. – Люблю таких. Мне рассказывали, что англичане все как снулые рыбины. Но не ты, да? Том даже не удивился, что эсесовец знает о его происхождении, наверняка у того имеется полное досье со всеми подробностями. Желания у Криса явно не поубавилось, Том чувствовал его возбуждение, уж слишком сильно тот вжимался. Это тут же подтвердилось, когда Крис принялся возиться со своими галифе и охнул, освобождая член, тут же уткнувшийся Тому между ягодиц. – Ты такой сухой. Точно не девка, – засмеялся эсесовец, пытаясь пальцем протиснуться в его анус. – Так возьми себе бабу! – зло выплюнул Том, пытаясь уйти от болезненного вторжения. – Я возьму тебя, – шепнул эсесовец. Том снова дернулся, по плечу мазнуло влажным, и он порадовался, что хоть нос ему сломал. Хотя этого оказалось недостаточно, да еще и возбуждение усилило, похоже. – Сейчас, сейчас, – продолжал тот. – Тебя никогда не трахали? – А тебя? – огрызнулся Том. – Что, хотел бы? – он завозился сзади. – Так, где-то… А, вот. Я знал, что у нас могут возникнуть трудности. Крис приподнялся, нажав коленом на заломленную руку. Том вывернул голову, чтобы посмотреть, что там происходит. Крис загреб пальцами вазелин из небольшой баночки и основательно смазал свой член. – Теперь пойдет как по маслу, – хохотнул он, отбрасывая вазелин. Том снова попытался вырваться, но Крис тут же навалился сверху, направляя себя. – Вот так. Ты лучше девки. Тому хотелось провалиться сквозь землю. Было больно, конечно, но и невероятно стыдно. Его унизили, а что может быть хуже? Больше он не дергался, хотя хватка на руке не ослабевала. Любое движение простреливало болью в правой руке или пояснице. Он расслабил мышцы. Рано или поздно это закончится. Крис сопел над ухом, вбиваясь мощными толчками, елозил губами по плечу, наверняка размазывая свою кровь. Том сосредоточился на рисунке керамической плитки. Когда эсесовец наконец кончил и расслабился, Том спихнул его с себя и поднялся. Если здесь есть сток, то, может, и вода найдется. За стулом прямо из стены торчал кран, рядом стояло ведро. Том отвернул кран, ледяная вода хлынула мощным напором. Он быстро вымылся, но ощущение чужой спермы осталось, будто она жгла изнутри. – Мне тоже воды принеси, – подал голос Крис. – Черт! Ты мне нос сломал. Том набрал воды в ведро, подошел к эсесовцу и с силой выплеснул прямо на него и добавил ведром по лицу. Жаль по носу снова не попал. Крис позвал солдата, и Тома тут же увели. А потом, лежа на койке, в темноте, Том даже не думал ни о чем. В голове было абсолютно пусто.