По краю пропасти

Радость и грусть прочно переплелись в жизни Альбрехта, отдавая привкусом обреченности. Однако он закрывал глаза на многое и пытался просто жить. Если получалось у других, значит, сможет и он. У него был Фридрих, который становился все ближе. Настолько, что иногда это пугало. Альбрехт понимал, что теряет голову, а вместе с тем и осторожность. Фридрих вел себя сдержаннее, а на лице Альбрехта все будто крупными буквами было написано – эмоции отражали внутренне состояние. Ему всегда было сложно выдерживать невозмутимость, но сдерживаться был больше не в силах. То, что он чувствовал к Фридриху, дружбой уже не называлось, это было нечто большее и более глубокое. Однако названия этому чувству давать Альбрехт не спешил, словно признай он истину – и все исчезнет, испарится, не оставив и следа. Иногда они сбегали после отбоя, когда дни выдавались не слишком выматывающими, что случалось редко. Они уходили за пределы академии, к озеру и жались к друг к другу в попытках согреться, говорили, но чаще молчали, глядя на водную гладь, которая вскоре покроется слоем льда. И именно там они впервые поцеловались. А когда шли дожди, они находили укромные уголки в пределах академии. И снова целовались до боли в губах и нехватки воздуха в легких. Это была их общая на двоих тайна, они оберегали ее как могли. Но страх, что их увидят, разъедал Альбрехта изнутри и не давал в полной мере наслаждаться происходящим. В один из вечеров Альбрехт задержался в редакции допоздна, готовя выпуск школьной газеты, приуроченной к юбилею открытия академии. Он составлял небольшие статьи об основных достижениях учеников за последний год, в том числе о недавней победе Фридриха на ринге. Альбрехт долго разглаживал фотографию, старательно ее приклеивая, склонившись над столом, и не заметил как появился предмет его размышлений. Фридрих был странно разгоряченным и резким, чуть подтолкнул его, втерся между расставленных ног и Альбрехт задержал дыхание, почувствовав как возбуждение стремительно проносится внутри, горячит кровь, заставляет сердце ускорять свой темп. Они обычно ограничивались поцелуями и потиранием друг о друга, этого было достаточно, но рано или поздно должны были зайти дальше. Альбрехт не имел четкого представления, что именно должно означать "зайти дальше", Фридрих, скорее всего, тоже. И сейчас он был напористым и даже развязнее обычного. – Что случилось? – спросил его Альбрехт, подставляясь под поцелуи и прикосновения. – Ничего, – быстро ответил Фридрих и потянулся к его брюкам, расстегивая ширинку. Альбрехт резко втянул воздух сквозь зубы, когда ладонь сжала член, и внутри все сдавило от предвкушения. Он впился в плечи Фридриха пальцами и подался вперед. Альбрехт почти забывался в такие моменты. Почти… Звук шагов он услышал слишком поздно и в тот момент успел лишь оттолкнуть Фридриха от себя, но привести в порядок одежду не успел. Оба выглядели крайне неприлично и любому становилось понятно чем они занимались. Тренер Воглер открыл было рот, собираясь что-то сказать, но, окинув их обоих взглядом, презрительно поджал губы. Альбрехт покосился на Фридриха. Тот смотрел тренеру в глаза с вызовом. Неужели не боялся? За подобное поведение их могло ожидать суровое наказание, вплоть до расстрела. Как они были глупы! – Мне сказали, что могу найти тебя здесь, – медленно проговорил Воглер, обращаясь к Фридриху. Казалось, каждое слово ему давалось с трудом. – С завтрашнего дня твои тренировки будут усиленными, тебя освободили от части основных занятий. И он тут же вышел из редакции. Альбрехт без сил опустился на стул. – Что теперь будет? – Ничего, – пожал плечами Фридрих. И очень хотелось в это верить. Альбрехт не мог уснуть всю ночь, ворочался с боку на бок. Койка как никогда казалась жесткой и неудобной. Он проигрывал в голове множество вариантов развития событий – один хуже другого. Прислушивался к редким шагам, доносившимся из коридора и представлял как кто-нибудь из преподавателей входит, чтобы громко назвать их с Фридрихом фамилии, вызвать в кабинет директора для вынесения приговора. Альбрехт старался не думать о том, насколько их влечение друг к другу являлось позорным для немецкого солдата. Таких, как они, уничтожали, вычеркивая из списка достойных жить. День прошел словно в тумане. Альбрехт дергался и напрягался от каждого взгляда. Но ничего не происходило, занятия шли своим чередом. Лишь Фридриха не было. А вечером Альбрехт нашел его в комнате для умывания. Фридрих сидел на полу возле стены, уткнувшись головой в колени. – Что?.. – Альбрехт тут же бросился к нему. – Привет, – тот поднял голову и улыбнулся. Его лицо выглядело еще хуже, чем после того показательного боя. Правый глаз почти заплыл, губы распухли, огромный кровоподтек на скуле наливался лиловым. – Фридрих, – прошептал Альбрехт. – Ты подняться можешь? Он кивнул и Альбрехт помог ему сесть на подоконник, взял полотенце и, намочив его, принялся аккуратно оттирать кровь. – Не бойся, он никому не скажет. – Воглер сам так сказал? – Он был слишком увлечен… тренировкой, – Фридрих поморщился, когда Альбрехт зацепил длинную царапину возле губы. – Воглер слишком хочет победы. Он сам проиграл в свое время, теперь я его единственная надежда. Он сцепит зубы и будет меня тренировать. – Ты слишком самоуверен. – Но я ведь хорош, – попытался ухмыльнуться Фридрих, но лишь скривился. Ранка на губе разошлась и выступило несколько капелек крови. – Нам не стоит… – Альбрехт замер, не в силах произнести вслух свою мысль. Воглер избил Фридриха под видом тренировки, и сегодня он промолчал. А что будет дальше? Да, Альбрехт боялся. – Не стоит попадаться. Если бы это был Яухер или физрук… Альбрехт вздрогнул. В таком случае они бы здесь не сидели. Нужно прекратить все, пока не поздно. *** В каждой комнате, выделенной на спальни для учащихся, установлены по три двухъярусные койки. Та, в которую определили Альбрехта, не стала исключением. Вместе с ним их было шесть человек: Кристоф, Тайден, Тесто, Зигфрид и Фридрих. Было… Альбрехт не знал как смог выдержать этот бесконечно долгий день. И вчерашний, начавшийся обыденно и привычно. Но вчера утром эту спальню покинуло шесть человек, а вернулось пять. Не вернулся Зигфрид, которого все обходили стороной, словно не замечали, не вмешивались в его бесконечное унижение. Хотя в академии это зовется воспитанием силы духа. Проще было делать вид, что все нормально и происходящее естественно, трусливо опускать глаза и мысленно радоваться, что не тебя лично коснулась подобная участь. С утра их погнали на полигон. Их учили обращаться с оружием, стрелять на поражение, из них лепили солдат, а не гауляйтеров. Им говорили одно, а на деле было совсем иное. В этот день они должны были научиться использовать гранаты. Альбрехт с большим трудом мог представить себя в боевых условиях реальной войны. Как, впрочем, и любого из окружающих его товарищей. И не знал, как бы бросал гранату, если бы за окопом были настоящие люди, а не покрытое изморозью пустынное поле. Их всему учили слишком быстро, пытаясь в короткий срок подогнать под нужный шаблон. А они сами схватывали все на лету. Альбрехт справился с заданием, хотя руки дрожали, а страх сковывал изнутри. Но один из них не смог. Граната с выдернутым шнуром скользнула на деревянный настил укрепления. И все застыли, словно примерзли к месту. У них было четыре секунды до взрыва, но ни один не мог и шевельнуться. Зигфрид их спас. Альбрехт никогда не забудет его взгляд. Чего в нем было больше? Самопожертвования или страха жить дальше в бесконечном унижении и презрении? Зигфрид многое перенес за время пребывания в академии в связи со своим постыдным недостатком – ночным недержанием мочи. Наказания должны были закалить его характер и избавить от слабости тела. В каком-то смысле избавили. И когда несли гроб с останками тела Зигфрида между рядами стоявших навытяжку учеников академии, Альбрехт понимал, что подобная участь, так или иначе, ждет их всех – деревянный ящик и фотокарточка на клочке бумажки с датами рождения и смерти. Он посмотрел на стоящего рядом Фридриха. Тот выглядел невозмутимым и серьезным. Все они смотрели вперед с непроницаемым выражением на лицах. Их учат не сочувствовать, не жалеть, не думать. Гауляйтер Штайн, которого пригласили сказать речь над гробом Зигфрида, говорил и говорил. Альбрехт его почти не слышал после фразы "Нам не нужны эстетствующие хлюпики, нам нужны парни способные действовать!" В этот момент отец смотрел именно на него. Вот кем он был – хлюпиком. Хотелось немедленно встать и сбежать отсюда. Прочь из академии, в которой ему не место. Но Альбрехт сидел, боясь даже шевельнуться, и смотрел на гроб, в который вбивали медаль за храбрость. А правая сторона лица горела огнем, будто там все еще была теплая кровь Зигфрида, которого разорвало от взрыва гранаты, обагрив их всех. *** Альбрехт не собирался обсуждать произошедшее с Фридрихом, боялся услышать то, чего не хотел. Фридрих, как и другие, старался встроиться в систему, и у него это получалось лучше, чем у Альбрехта. Внутри все застывало, когда Альбрехт представлял своего друга безэмоциональной машиной, живущей лишь одной целью – на благо Рейха, несмотря на то, какими методами внедряются благородные по сути идеи; готовым умереть по приказу. Но когда тот ударил учителя физкультуры за унижения Зигфрида, на душе потеплело. Возможно, Фридрих не такой как остальные. У Альбрехта не хватило бы духу поступить так же. А у остальных и мысли подобной не могло бы возникнуть. Желание пригласить Фридриха к себе домой на день рождение отца было спонтанным. Сидя в машине рядом, Альбрехт ловил улыбку Фридриха, а переживания, что их дружба может привести к неприятным последствиям отошла на задний план. Как и другие события, которые усилием воли удалось оставить в пределах старинного замка с темными холодными коридорами. Он соскучился по дому, матери, по иллюзии нормальной жизни, не омраченной смертью. Каждый раз Альбрехт в ожидании встречи с отцом надеялся на что-то. Быть может на проявление отцовской любви или хотя бы намека на нее. Однако ничего не менялось. Давно следовало понять – отец никогда не примет его. И как бы Альбрехт ни пытался, стать тем идеалом, который тот видел в своих мечтах, – не сможет. Отец ввалился в дом навеселе, окруженный друзьями. Задул свечи на праздничном торте и окинул Альбрехта пренебрежительным взглядом с долей презрения. Почему Альбрехт раньше этого не замечал? Как он ни старался, угодить отцу не смог. Он родился не таким. Даже друзья отца смотрели с некоторой жалостью и сочувствием, словно Альбрехт был инвалидом, неспособным самостоятельно передвигаться. Это невыносимо. Да, его как Зигфрида не выставляли с матрасом под дождем в главном дворе школы на виду у всех, не заставляли снимать перед учениками штаны и мочиться, пока все отжимались, отсчитывая вслух секунды. Его унижение было не таким примитивным, а более изощренным. Альбрехт – никто, недоразумение, неизвестно как появившееся в семье гауляйтера Штайна. Отец наглядно показал, насколько презирает собственного сына, когда заставил боксировать с Фридрихом. И в тот момент, стоя на импровизированном ринге в подвале дома, он ненавидел и отца, и Фридриха. Тусклый красный свет навевал ассоциации с кровью, а кричащие и смеющиеся друзья отца будто бесновались, как черти в аду. Голова кружилась от спертого воздуха, пропитанного потом, алкоголем и адреналином. Жалостливый взгляд от своего друга он не мог выдержать и, стоя напротив, кричал: "Бей! Бей! Бей!" Фридрих отступал, закрывался, но сам не бил, а Альбрехт отчаянно бросался вперед, всю свою силу вкладывая в удары. Лица вокруг расплывались сплошным пятном, а голоса сливались в однообразный гул. Казалось, он сходил с ума. Несколько слабых ударов заставили пошатнуться. Но этого было недостаточно. Отец хотел настоящего боя. И Альбрехт рвался вперед, подставлялся. Одного мощного выпада хватило, чтобы отправить его в нокаут. Он лежал на полу, голова кружилась, а глаза застилали слезы. Он оттолкнул того, кто попытался ему помочь, и поднялся сам. Фридрих было рванулся к нему, но его удержали. Уходя, Альбрехт оглянулся – отец возносил хвалу Фридриху, обнимал за плечи и смотрел так, как никогда на собственного сына. Да, именно такой сын должен быть у него. Альбрехт как никогда прежде ощущал себя лишним и чужим в этом доме. Все гости собрались внизу, их приглушенные крики были слышны даже со второго этажа, из спальни Альбрехта. Он застыл у окна, глядя как падает первый снег, покрывая землю тонким белым слоем, словно саваном. Что ему делать? Ему нигде не было места. Отец прочил ему офицерский пост в СС, от этой мысли становилось тоскливо. Возвращаться в академию тоже не было никакого желания. Все там претило ему. Как он будет служить в СС, если уже сейчас, во время обучения, все вокруг кажется отвратительным и неправильным? Позади тихо скрипнула дверь, раздались шаги. – Альбрехт… – Фридрих положил ладонь ему на плечо. – Что тебе нужно? – Альбрехт дернулся в сторону. От Фридриха пахло алкоголем, а от тела веяло жаром и силой, от которых хотелось бежать подальше. – Я не хотел. Болит? – он тронул скулу. – Зачем ты это делаешь? – Альбрехт глянул со злостью. – Хочется, – прошептал Фридрих и прижался губами, целуя. Но Альбрехт не ответил, а сжал зубы, а потом с силой оттолкнул его. – Ты не понимаешь, да? Ты ничего не понимаешь! – Чего я не понимаю? Альбрехт не знал как объяснить все, о чем думал сам, что разъедало его и не давало спокойно жить. Почему у него, черт возьми, не получалось?! – Уходи, – Альбрехт отвернулся и обхватил себя руками. – Твоя комната чуть дальше по коридору. – Я не хочу уходить, – Фридрих притянул его к себе, не давая вырваться. Альбрехту хотелось кричать, но он сцепил зубы и сильнее сжался. Фридрих держал его крепко, обнимал и постепенно напряжение уходило. Альбрехт больше всего на свете хотел чувствовать себя нужным. Он никому прежде не был нужен. Лишь Фридриху, по какой-то необъяснимой причине. Отталкивать его больше не хотелось. Сколько у них оставалось времени? Пока их увидит кто-нибудь? Или в итоге сдаст Воглер? Или их отправят воевать? Альбрехту казалось, что время уходит, скользит, словно вода сквозь пальцы, а он старается его удержать, но ничего не выходило. Он злился на отца, на Фридриха, на себя и собственную натуру. И при всем этом, не хотел, чтобы Фридрих уходил: ни сейчас, ни когда-либо вообще. Несбыточная мечта, глупая надежда, которая никак не оставляла его. Альбрехт вцепился в него с отчаянием утопающего. Сейчас было необходимо хоть немного тепла, которое мог дать лишь Фридрих, его руки и губы. За окном завывал ветер, внизу раздавались пьяный смех и крики, а здесь, в тишине спальни Альбрехт хотел забыться. У него почти получалось. Недавно они дрались, а теперь с таким же отчаянием, как на ринге он бросался на удары, хватался за Фридриха, сдирал с него одежду. Альбрехт торопился, словно боялся опоздать, не успеть. Все, что он чувствовал было волнительным, стыдным и остро-возбуждающим. Их другом снова была темнота, скрывая от всего мира. В какой-то момент они оказались на кровати, полностью голые и переплетенные так плотно, словно вплавились друг в друга. Альбрехт жадно отвечал на поцелуи и отдавал все, что у него было – самого себя. Возбуждение огнем бежало по венам, вырывало стоны, которые Фридрих заглушал губами или ладонью. Твердый член пульсировал от напряжения, и Альбрехт едва не закричал, когда Фридрих сжал его ладонью, с силой сдавив головку. И он тут же кончил, заливая спермой их обоих. Фридрих уткнулся ему в шею, целуя и что-то шепча. Он быстро двигал рукой по своему члену, а Альбрехт накрыл его ладонь своей, помогая дойти до разрядки. Взмокшие и разгоряченные, они лежали, тесно прижатые друг к другу и молчали. Слов не было, как и мыслей. Альбрехт положил ладонь на грудь Фридриху, чувствуя как бьется сердце. Гулкие удары отдавались внутри эхом, создавая иллюзию, что их сердца бились в унисон. Они так и не уснули до самого утра и не сказали больше ни слова. Альбрехт хотел бы продлить это мгновение спокойствия и удовлетворения подольше. Но время не стояло на месте, рассвет неумолимо приближался, отбирая минуту за минутой. Ночь прошла, оставив горько-сладкое послевкусие. Когда они покидали дом, Альбрехт оглянулся. У окна стояла мама и грустно улыбалась. Альбрехт не нашел в себе сил ответить на улыбку. Он быстро сел в машину, не глядя на Фридриха. Они снова возвращались в академию. *** Когда казалось, что самое страшное испытание осталось позади, жизнь преподнесла сюрприз. Их разбудили посреди ночи, выдали винтовки и боевые патроны. Враги были близко, их следовало уничтожить, они вооружены и опасны, сказал гауляйтер Штайн, с улыбкой глядя на взвод молодых солдат. Альбрехт дрожащими руками держал оружие и оглядывал своих товарищей. Их везли в машине на первое боевое задание. Они должны пройти это испытание. На многих лицах отражалась радость предвкушения, а кто-то находился в недоумении. Но все они готовы были следовать приказу. Разве не для этого их готовили? Есть долг защищать и умирать, бесконечно вдалбливали им. Они родились, чтобы стать фундаментом нового мира. Они должны принести себя в жертву Германии и фюреру, не спрашивая и не рассуждая. Как никогда прежде Альбрехт ощущал горькую правду этих лозунгов. Остовы деревьев изломанными линиями чернели на девственно-чистом снегу, словно хищные лапы чудовищ, тянущиеся из темноты чащи к посмевшим нарушить тишину. Учеников разделили на группы и отправили прочесывать лес. Они крепко сжимали свои винтовки, словно те могли защитить от всего. Где-то поблизости скрывались вооруженные пленные, и следовало быть наготове. Любой шорох или треск заставлял дергаться, а когда между деревьев поодаль мелькнули тени, раздались выстрелы. Кто первый нажал на спусковой крючок, а кто последовал его примеру – не важно. Несколько тел упали на снег. Альбрехт отбросил винтовку и подошел поближе. Одного из подстреленных перевернули. Внутри все похолодело. Такие же мальчишки, как сам Альбрехт, Фридрих или Кристоф. И оружия у них не было. Один из них еще был жив, но на груди расплывалось пятно. Альбрехт выхватил из походной аптечки бинты и стал их прикладывать к ране прямо поверх одежды. Их не учили оказывать помощь, лишь убивать. Но в любом случае все было бесполезно. Альбрехт это понимал, но в голове не укладывалось, что все происходит наяву, не в страшном сне, который развеется поутру, а на самом деле. Вот она реальность. Умирающий мальчишка, бормочущий что-то на своем языке и сжимающий ладонь. А кровавое пятно все ширилось, жизнь утекала слишком быстро, не остановить. – Все будет хорошо, – шептал Альбрехт, – все будет хорошо… Шептал как мантру, уже осознавая, что ничего хорошо не будет. Что может быть хорошего?! Кто-то сообщил, что умер еще один подстреленный ими, и ответили равнодушным "Ну и что?" Альбрехт все еще прижимал бинты, промокшие насквозь от крови, когда его окликнули. Отец навел пистолет на умирающего, и окрик Альбрехта не помог – выстрел оборвал угасающую жизнь. Гауляйтер похвалил их за хорошую работу и приказал прочесывать лес дальше. Альбрехт пошевелиться не мог, словно примерз к земле. Его увлек Фридрих, уводя в сторону. Руки тряслись, глаза жгло от слез, во рту стоял мерзкий привкус, к горлу подкатила тошнота. Альбрехт согнулся пополам, его выворачивало, будто кто-то тянул из него внутренности. Его била дрожь и казалось, он вот-вот упадет замертво. Возможно, так было бы лучше. Только бы не думать о том, что они только что убили безоружных детей. – Возьми себя в руки, – проговорил Кристоф. Альбрехт обвел взглядом товарищей. Они смотрели на него так, словно ничего страшного не произошло. Они не понимали. Он знал, о чем они все думали, глядя на него. Что он трус, недостойный называться немцем. Но сейчас Альбрехту было плевать. Плевать! Он развернулся и побежал вглубь леса. Он спотыкался, падал, поднимался и снова бежал, пока без сил не рухнул в холодный снег. Его руки были в чужой крови, Альбрехт чувствовал ее, словно она выжигала шрамы на коже. Пятеро убитых. Пятеро мальчишек с изможденными лицами, перепуганные и слишком молоды, чтобы умереть вот так, подобно бешеным собакам посреди леса. Вдали раздавались автоматные очереди и крики умирающих. Альбрехт закрыл уши ладонями, но эти ужасные звуки все равно набатом звучали прямо в голове.