По краю пропасти

Он плохо помнил, как оказался снова в академии. Как его нашли в лесу, привезли, как он, автоматически переставляя ноги, добрел до спальни, разделся и лег на койку. Перед глазами стояла пелена. Слезы иссякли, кричать и выть больше не хотелось. Внутри было пусто как в бочке. И спать вовсе не хотелось. Он пролежал до утра, даже не шелохнувшись, а потом поднялся, оделся и отправился на занятия. Первым уроком была литература, которую вел Воглер. Он окинул презрительным взглядом Альбрехта, вошедшего в класс последним, и приказал всем ученикам писать сочинение. Альбрехт смотрел в свою тетрадь, будто ожидал, что там, словно по волшебству, появится верное решение. На ум пришла фраза, Альбрехт где-то прочел ее, но автора не запомнил: "Кровавые знаки оставляли они на пути, которым проходили, и их безумие поучало, что истина доказывается кровью".* Сколько немецкая земля должна впитать крови, чтобы стать тем идеальным миром, который провозглашал фюрер? Все вокруг было безумием. Альбрехт думал, что они защищают страну от врагов. Но разве те дети в лесу были врагами? Разве они заслуживали смерти? В чем их вина? Альбрехт не понимал. И осознание, что это не единственный случай, что подобное – привычная практика, наполняло его ужасом. Его отец лично убивал таких вот мальчишек, чья вина лишь в том, что родились они не в то время и не в том месте. Сколько крови на руках Хайнрика Штайна? Альбрехт не хотел этого знать. А потом начал писать. Это ему всегда хорошо удавалось – изливать свои мысли на бумагу. И спустя отмерянное время на сочинение, Альбрехта вызвали зачитать его перед классом. Он сжал тетрадь до побелевших костяшек и озвучил то, о чем думал всю ночь. Они не борются со злом, как без устали твердили учителя, они сами и являются злом. Альбрехт продолжал говорить, даже когда учитель приказал замолчать и отобрал тетрадь. Но ему не нужно было читать, все слова, словно горели огнем на веках. Альбрехт осмелился заявить вслух, что его отец солгал, сказав, что пленные вооружены. Стрелять в безоружных – позор. Убивать детей – самое ужасное перступление. Воглер вытолкал его из класса, но Альбрехта это не волновало. Он впервые в жизни не молчал, запихивая свои мысли подальше. Конечно, должны быть последствия такого поступка. И спустя два часа он стоял перед отцом. Пожалуй, в другой момент Альбрехт смог бы оценить, что привлек к себе его внимание. Наконец хоть какие-то эмоции помимо презрения. В глазах отца была ярость. Впервые Альбрехт не чувствовал себя бесплотной тенью, он перестал быть невидимкой. Отец говорил, что нужно переписать сочинение, изобразить события той ночи правильно. Что значило это "правильно"? Правда теперь не правильна? Альбрехт больше не хотел соответствовать, даже пытаться не стоило. Он написал то, что думал, а не то, что приказали. И теперь его ждало наказание. Альбрехт стоял у окна в комнате для умывания. Ему нравилось находиться здесь, где днем никого не бывало. Единственное место, где можно побыть в одиночестве. Отец категорично заявил о дальнейшей судьбе Альбрехта – пойти добровольцем в войска СС на Восточный фронт, на Украину. Это был фактически смертный приговор, потому что убивать Альбрехт больше не сможет. Ему хватило вчерашнего. Фридриха после вчерашней драки в лесу с одним из учеников заперли в камере в подвале на всю ночь. Альбрехту было немного легче от того, что его друг не расстреливал оставшихся пленных. Те выстрелы, которые до сих пор звучали в ушах, не были сделаны Фридрихом. Не его рука оборвала множество жизней. Его не было на уроке. Возможно, если бы Фридрих сидел рядом как и всегда, то Альбрехт бы не решился. Но все к лучшему. Рано или поздно стоило заявить вслух, что наверняка мучило не его одного. По крайней мере, хотелось в это верить. Просто больше ни у кого не хватило духу. Они боялись. Альбрехт тоже боялся и продолжал бояться. Фридрих злился. Это должно было произойти – их дороги разошлись бы в любом случае. Но одно дело рассуждения, а другое – смотреть в глаза Фридриху и понимать, что они больше никогда не увидятся. Альбрехт не мог поступить иначе, но и терять Фридриха тоже не хотел. Однако невозможно получить все. Так не бывает. От осознания этого было так горько, и глаза снова жгло. Фридрих наступал, толкал в плечо, требовал ответа, которого Альбрехт дать не мог. Да, в тот момент, когда он зачитывал свое сочинение, то не подумал о Фридрихе. Он думал о себе. О бесконечных попытках прогнуться, встроить себя в систему, стать тем, кем как ему твердили он должен быть. Но Альбрехт не мог. Просто не мог. Фридрих толкал, снова и снова бил в плечо, а Альбрехт отвечал, пока они оба не покатились по полу. Силы были неравны, но и драки не получалось. Альбрехт больше не мог сдержать слез, отчаяние захлестывало и рвалось наружу. И Фридрих… Фридрих тоже плакал. Альбрехту от этого становилось еще больнее. Он прижимал Фридриха к себе. Хотелось его никогда не отпускать. Альбрехту казалось, что он умер вчера, в тот самый момент, когда пуля отца лишила жизни русского мальчишку. Но ведь Альбрехт двигался, ходил, говорил, а сердце билось внутри, отсчитывая удары. Было странное состояние, и Альбрехт пытался взять себя в руки. Ночью они лежали на койках и Фридрих смотрел на него неотрывно, словно старался запомнить каждую деталь. Альбрехт слез с койки и тихо вышел из комнаты, он знал, что Фридрих последует за ним. И через минуту тот оказался рядом. Они пробирались по темным коридорам, стараясь не попасться на глаза коменданту. Альбрехт вел его вглубь дальнего крыла. Он нашел там несколько неиспользуемых помещений. Некоторые требовали капитального ремонта, но одно было с целыми окнами и без дыр в потолке. Альбрехт хотел найти место, где они с Фридрихом могли не бояться быть пойманными, где могли бы сидеть и разговаривать, целоваться и просто быть вдвоем. Но на следующей неделе Альбрехта отправят на Восточный фронт и никаких тайных встреч больше не будет. И сегодня он хотел ощутить себя живым, крепко прижавшись к Фридриху, как не подобает истинному немецкому солдату. Помещение было холодным, но Альбрехт успел притащить сюда несколько одеял и бутылку вина. Они сели на сложенные доски, завернулись в одеяла и пили вино. Оно немного согревало. – Что ты теперь будешь делать? – спросил после долгого молчания Фридрих. – Не знаю, – ответил Альбрехт и подтянул под себя ноги. – А что мне делать? – Не знаю. – Черт тебя возьми, Альбрехт, – Фридрих выдернул из его рук бутылку и сделал несколько глотков. – Ты не имел права так делать. Слышишь? Не имел. – Я не мог иначе. Фридрих собирался возразить, но Альбрехт не дал, отобрал бутылку и отставил ее в сторону. И впился в его губы, не давая даже дышать толком. Фридрих сначала застыл, словно размышлял, как стоит действовать, а потом крепко обнял и ответил на поцелуй. Он был грубым и злым, но Альбрехту это нравилось. Пусть останутся синяки и засосы, они будут метками, которые Альбрехт хотел бы оставить на себе навсегда. Он желал сегодня зайти так далеко, насколько это возможно, и очень надеялся, что Фридрих знает что делать. Альбрехт расстегивал его рубашку и целовал оголявшуюся кожу. Он должен запомнить каждый изгиб. Ведь все, что ему останется – воспоминания. И пусть их будет как можно больше. Пусть они будут яркими и сладкими. В коконе из колючих шерстяных одеял было тепло, но Альбрехта согревали не они, а Фридрих, его обнаженное тело с упругими мышцами, прижимающее к твердым доскам. Они были пьяны от вина и желания. Альбрехт выгибался, подставляясь под ладони и губы. Фридрих устроился между его ног и на миг стало стыдно и немного страшно, но Альбрехт смело кивнул, желая попробовать как можно больше. Боль пронзила все тело и отрезвила, смыла возбуждение. Альбрехт не думал, что может быть настолько больно. По щекам покатились слезы, он закусил губу и напрягся. – Мне прекратить? – испуганно спросил Фридрих. – Нет, – тут же ответил Альбрехт и крепче прижал его к себе. Пусть будет боль. Плевать. Они делали нечто запретное, но это их делало ближе, как казалось Альбрехту. И он ни за что не хотел прекращать. – Альбрехт… – Фридрих вжался губами в его шею. – Прости, я не хотел… Я не знал, что будет так… – Уже все хорошо, – выдавил Альбрехт и чуть подкинул бедра. Боль вернулась с новой силой, но он постарался не показать ее. Фридрих чуть приподнялся на руках и заглянул в глаза. Потом склонился, слизал слезы и снова поцеловал. Альбрехт горячо ответил и крепко его обнял, обхватил ногами. – Ты такой, такой… – прошептал Фридрих и замер. Альбрехт чувствовал его напряжение и дрожь. Ему было достаточно и этого. Фридрих аккуратно приподнялся, отстранился, стараясь не причинять еще большей боли. И лег рядом, крепко прижимая к себе, поцеловал в висок. – Прости меня. – Я люблю тебя, Фридрих, – тихо проговорил Альбрехт. Сегодня был день высказанных тайных мыслей. – Что? – он приподнялся, но Альбрехт не смотрел в глаза, он зажмурился. – Ты слышал. – Нет, – прошептал Фридрих. – Нет. Мы не можем… Нам нельзя. – Спасибо, – тихо проговорил Альбрехт, притягивая Фридриха к себе за шею. – За что? – За "мы". Больше они не говорили. Лежали, вжавшись друг в друга, и ждали рассвета. *** Ранним утром их выгнали на озеро, скованное толстым слоем льда. Учитель физкультуры расхаживал перед выстроившимися в ряд учениками и отчитывал за медлительность выполнения приказа. А затем велел лезть в воду, указав на прорубленные две проруби – нужно было нырнуть в одну, проплыть подо льдом и вынырнуть в другой, в нескольких метрах от первой. Альбрехт поежился. Со стороны леса веяло слабым сладковатым дымом, который не перебивал даже морозный воздух. Внутри все скрутило и тошнота подкатила к горлу. Первым пошел Кристоф, затем Фридрих, и настала очередь Альбрехта. Он медленно потянулся к пуговицам на куртке. Альбрехт завидовал тем, у кого не было сомнений. И хотя его товарищи, с которыми он провел бок о бок несколько месяцев, были напуганы реальностью, но не протестовали. Возможно, их сдерживал страх – за свою жизнь и жизнь близких. Альбрехт тоже боялся. Он всегда слишком много боялся. Говорить, делать, возражать, думать. Невозможно измениться в один миг. А выступать против всех… Что он может сделать? Он всего лишь маленький человек. Его раздавит собственный отец, не колеблясь и без сожалений. Альбрехт когда-то хотел быть таким как он. Разве он не пытался? Избавить мир от зла. Это великое и благородное дело. Но как на этом пути к светлому будущему великой Германии самому не стать злом, самым страшным и уродливым? Злом, которое прячется за белой маской добра. Вот в чем был весь ужас – никто даже не думал, сколько вокруг неправильного, несправедливого и бессмысленного. Не думай – действуй! Не размышляй – выполняй! Вот что должно быть выжжено на их сердцах. И глядя на некоторых своих товарищей, Альбрехт видел как эти слоганы шрамами застывают у них внутри, это было написано на их лицах, сквозило в словах, выражалось в действиях. Раздевшись и сев на край проруби, Альбрехт понял главное – ничего не изменится. Лучше не будет. Их будут дрессировать, пока не выработают нужные рефлексы. А на фронте будет еще хуже. Через неделю его отправят на войну. Альбрехт погружался в омут снедающих его желаний, ни о чем не задумываясь. Вернее, бросался вперед, чтобы забыться, отвлечься от жизни, в которой его заставляли вариться как в кипящем котле. Фридрих единственный, кто приносил радость. Возможно, ради него стоило жить. Однако такого шанса у него в любом случае не будет. Больше нет. Вчера он ответил Фридриху, что не знает как поступить и что делать дальше. Решение пришло сейчас. Единственно правильное. Альбрехт не верил в бога, не верил в фюрера. Ему не было ради чего жить. А Фридрих… Он сильный, ему не нужна такая обуза. Альбрехт дождался, когда из дальней проруби вынырнет Фридрих и тут же, пока не передумал, скользнул в воду. Холод мгновенно обжег, дыхание перехватило. Он сжал веревку, протянутую подо льдом между двумя прорубями, и замер. Пустота манила и звала. Она обещала покой. Наконец-то долгожданный покой. Не нужно больше бороться, ведь это бесполезно. Это причиняет лишь боль, невыносимую и горькую, превращающую все внутри в пепел. Альбрехт признавал, что слишком слаб, чтобы бороться или подчиняться. Сквозь толщу льда он видел чуть размытую фигуру – Фридрих. Его ладонь была прижата ко льду. Наверняка он сейчас кричит и злится. Альбрехт подтянулся и коснулся рукой там, где видел руку друга. Друга, которого Альбрехт любил. Холод больше не пробирал, даже будто теплее стало, в груди почти перестало жечь от недостатка воздуха. Тишина вокруг не давила. Альбрехт разжал пальцы, отпуская веревку, и отдался этой тьме, такой манящей и приятной. "Я люблю тебя, Фридрих. Прости меня…"

Декабрь, 2013.