За закрытой дверью

Происходило это уже который раз. Несколько лет прошло, а сценарий всё тот же, словно мультфильм на старой кассете, которую невозможно стереть или перезаписать. Длинные зимние ночи под завывания вьюги походили, кажется, одинаково. Пятифан иногда проводил их у Антона дома. Выглядел он в это время угрюмым, погружённый в самые темные подвалы своих мыслей, но молчал. Рот почти не открывался, при разговоре слова вылетали словно сквозь зубы, которые были плотно сжаты, а брови сводились к переносице, словно эти мышцы уже одубели и были не в силах расслабиться. О причинах такого настроения никто точно не знал, но догадывались. Всё вертелось вокруг двух фраз: «родители» и «афганский синдром», возле которых фантомно слышалась пьяная ругань и шум разбитого стекла. Рома не рассказывал, Антон же не расспрашивал об этом — только старался отвлечь. Зачастую получалось успешно, иногда он даже переставал тонуть в раздумьях на всю ночь. Для всех эти ночи были однотипным сценарием со старой кассеты, но не для них самих. Сценарий за запертой дверью комнаты Антона иногда менялся, по мере взросления и осознания своих чувств. Их общая тайна хранилась далеко от глаз остальных, не смея выйти на свет и под пинки и плевки окружающих, под град колющих и отвратных слов как «пидор», «гомики» и множества других. И так продолжалось года три, с момента спонтанного поцелуя, когда оба были не самые трезвые и с банками «Балтики» в руках. Прошло время — выросли они, и градус распиваемого алкоголя. Во рту Антона теперь был напиток с концентрацией спирта 40%, нежели 9. Крепче, горячее, непредсказуемее. Он поглатывает известную всем жидкость и отстраняет от себя стеклянное горлышко, протягивая её ехидно улыбающемуся Роме. — Ну как, полегчало? Или всё ещё дрожишь как целка — фыркнул он, смеясь, и всё-таки взяв бутылку, чтобы самостоятельно отпить из неё. К лицу Антона уже успела прилить кровь, неясно — от алкоголя, злости или же близкого нахождения с Ромой. Может и от всего вместе, но телу уже жарко в нагретой батареями комнате, так что майка с его бледного тела под пристальный взгляд Романа отправляется на пол. Тот лишь наблюдал как на бледной коже всё сильнее проступают пятна румянца, как пятна крови на футболке, когда в неумелых руках они никак не отстирывались, становясь не такими яркими, но уходить не собирались. Взгляд же Антона был затуманен, а очки покоились на тумбочке — в своей комнате можно было расслабиться, и обществу Ромы он доверял — тот вряд ли причинит тому вред, пользуясь плохим зрением Антона. Уши Петрова улавливают протяжение «Тооооша», заставляя повернуться на этот голос с небольшими нотками издёвки. В этот же момент втягивает Антона в поцелуй, а тот, потеряв равновесие падает, оказываясь нависающим над Ромой. Последний чувствовал небольшую колкость лежащего на полу ковра — майка не скрывала часть поверхности плеч. Однако это его волновало далеко не в первую очередь, когда рядом с ним объект гораздо более интересный — разгоряченный алкоголем Антон, которого можно целовать не скрываясь, пока они за деревянной дверью и под укрытием ночной тьмы. Спустя несколько секунд поцелуя Петров отстраняется, глядя на Рому слегка непонимающим взглядом, пока того вновь не вовлекли в поцелуй. В этот раз блондин действует более осознанно — отвечает на поцелуй, даже почти занимает в нем доминирующую позицию, но Пятифан не даёт, поэтому поцелуй приходится закончить, признав свое поражение, но проигран бой — не проиграна война. Тоша переходит поцелуями на лицо Ромы, пока тот скалится в усмешке. С поцелуями на шее приходится быть осторожнее — они не хотят лишних вопросов, притом везде ходить в наглухо застёгнутой олимпийке Рома желания не имел, но Антон всё-таки смелеет, оставив алый след на ключице, который после перетечет в сливовый, уже более яркий. Это была крохотная месть за синяк на бледной шее Антона — пришлось всю неделю походить в свитерах, терпеть жару и колючую шерсть. На такое Роман хмурится, стараясь поскорее отстранить Антона, но увы — след на шее оставлен. Это вам не хуй на полях в тетради по алгебре — даже красно-синяя стиралка не поможет. — Тоха, блять! Вот кто просил?! — недовольно восклицает он, снова хмурясь. — Иди нахуй — смеётся блондин в ответ, осмелев, и стягивает с Ромы его майку. Теперь кожу спины с колким ворсом ковра не разделяет ничего, но дискомфорт теряется на фоне поцелуев Антона и того, как тот продолжает гладить тело брюнета, пока он зарывается рукой в светлые волосы, буквально чувствуя как краснеет и желает ощущать больше и больше. Словно бы это неведомые щупальца, теплые и гладкие, уволакивали его в запретное небытие. В разуме и взгляде Антона уже во всю плясали чертики, когда он наконец, кажется, получил контроль над возлюбленным. Либо ему просто позволили это сделать. Однако теперь он, кажется, позабыл о своих опасениях перед… Этим. Такой уровень близости его изначально немного пугал, хоть он и видел подобное с девушками на кассетах «18+», да и ребята постарше порой говорили о том, что «долбиться» можно не только во влагалище, но и в «жепу», главное иметь смазку. Не так много информации, но Рома был спокоен. А Антон отчего-то не очень. И то ли водка подействовала на мозг, то ли его Рома так пленил его разум, но беспокойство пропадало, пока Антон целовал Рому всё более страстно, спускаясь всё ниже. Пятифан от этих ласк начинает тихо постанывать, прикусывая разбитые костяшки пальцев, чтобы не звучать так громко, пока язык и пальцы Антона исследуют его тело. Рома даже не улавливает момент, когда с него стягивают и спортивные штаны, оставляя в одном белье. Антон слегка теряется, понимая, что момент Х всё ближе. И что-то совсем не даёт ему отказаться. Рома замечает эту перемену в настроении и привстаёт на локтях. — Нет, ну точно как целка, а ебать даже не тебя будут — фыркает он, глядя на Антона, после взглядом показывает на бутылку водки — выпей ещё, может успокоишься. Блондин послушно выпивает, а после, вздохнув, снова начинает неуверенные ласки, прикрывая поцелуями ребра и выбивая из Ромы приглушённые вздохи. Руки постепенно тянутся под ткань белья, обхватывая вставший член и начинает слегка дразнящие гладить, пока вторая рука совсем стаскивает с Ромы последний элемент одежды, оставляя совсем без неё. Некоторое время Антон лишь пялится, а после дрожащими руками и под пристальный взгляд карих глаз берёт бело-синий тюбик с детским кремом. В их местности это средство знакомо было каждому, в такие зимние морозы легко было получить шелушения на руках и щеках, но вот эти двое использовали его не совсем по назначению. — Ты… Точно готов?.. — неуверенно интересуется Антон, выдавливая крем на пальцы. — Да дохуя готов, ебашь уже — Роман усмехается, раздвигая ноги. Нервно сглотнув, Антон обмазывает кремом колечко мышц, после чего медленно и неуверенно вводит один палец чтобы растянуть, на что слышит недовольное шипение. Протолкнув палец на две фаланги он останавливается, услышав слова Ромы, приподнявшегося на локтях. — Блять… — шипяще произносит, хмурясь — передай водки, кажется я слишком трезв… — Ты… Точно остановиться не хочешь? — Антон передаёт водку свободной, испуская беспокойство всем своим видом. — Да точно… — Рома залпом выпивает несколько глотков, после отставляя бутылку, не переставая хмуриться от неприятных ощущений. Чтобы отвлечь его, Антон обхватывает рукой стоящий член, проводя по нему, чем вызывает дрожь по спине брюнета и тихие полустоны. Пользуясь моментом, проталкивает палец глубже, двигая им и растягивая нежные стенки. Постепенно добавляет второй палец, чтоб побольше растянуть и проводит по передней стенке нутра, через некоторое время услышав еле приглушённый стон и одновременно видя, как Рома выгибает спину, зажмурившись от удовольствия. Таким его удаётся видеть нечасто, поэтому Антон на некоторое время останавливается, наблюдая за его личным совершенством. Запомнив нужную точку, он повторяет так несколько раз, и это помогает Роме расслабиться от приятных ощущений, облегчая процесс обоим. Но с добавление третьего пальца он реагирует почти спокойно, так же лишь слегка нахмурясь, но стараясь быть как можно более расслабленным. Когда с растяжкой покончено, Антон неуверенно приспускает штаны с нижнем бельём, оголяя давно стоящий член. Слегка покалебавшись под пристальным взглядом поднявшегося на предплечьях Ромы, он входит в него, под звучные выдохи от неприятных ощущений. Наклоняется к брюнету, целует того в шею, чтобы отвлечь от боли, пока тот не привыкнет, и осторожно двигается. Пальцы Ромы впивались в его спину, оставляя красноватые следы, тем временем Антон выпивается в его губы поцелуем, начиная двигаться в очень медленном и осторожном темпе, ловя тихий скулеж Ромы в поцелуй. Привыкнув к неприятным ощущениям, Рома обхватывает талию Петрова ногами, слегка меняя угол проникновения, чтобы член попадал по заветной чувствительной точке в его теле. Когда это случается, словно электрические разряды разлетаются по его телу и он выгибается от удовольствия, кусает губу лишь бы не застонать. Кожа спины и лопаток неприятно сдирается о ковер, слегка отдаваясь жгучей болью, но эти ощущения отходят на третий план, когда приятные ощущения от близости совсем заменяют их, заставляя подавлять стоны. Антон же постепенно ускоряет темп, видя, как это нравится Роме, сам получая наслаждения от того, как приятно внутри у него, насколько красиво и невероятно тело брюнета, насколько невероятен он сам. Последний еле сдерживает стоны, ковер оставляет ссадины на спине и лопатках, обжигая, но приятные ощущения внутри удваиваются, стоит Антону прикоснуться к его члену, начиная надрачивать. Роман от этого совсем теряет голову, кусает руку до крови лишь бы не стонать и чувствуя скорую разрядку. Когда темп ускоряется до невозможного, он вздрагивает всем телом, изливаясь в руку Антона, протяжно простонав в сгиб локтя. Блондин доводит себя в несколько толчков, кончая внутрь и падает рядом с Ромой, тяжело дыша, гладя последнего и с нежностью смотря в глаза — Рома… Блядь — произносит он, стараясь отдышаться — блядь я люблю тебя. Роман долгое время молчит, ощущая эйфорию после оргазма, но отвлекаясь на ссадины на спине. — Я… Я тебя тоже… Но в следующий раз снизу раздирать себе кожу о ковер будешь ты.