всходы

      

1

             Промпто был медлительным и тихим человеком.       Он не воспринимал эти качества как недостатки. Между прочим, ему даже в голову не приходило искать в себе что-то хорошее или плохое и отделять это друг от друга. Напротив, в своем юном возрасте четырнадцати лет он воспринимал себя на удивление цельным человеком, а оценивал скорее каждый отдельный поступок, нежели какие-то абстрактные черты характера. Можно подумать, что он был малосознательным ребенком, и отчасти, возможно, так оно и есть, но ни в коем случае нельзя было назвать его глупым или лишать его каких-либо самых естественных человеческих способностей. Например, невзирая на довольно простое отношение к самому себе и другим, он очень хорошо умел чувствовать и сопереживать. Внимание к деталям повседневности, возможность обнаружить романтику в примитивном, уважение ценности самых простых вещей, уже не говоря об особенной чувствительности при взаимодействии с другими людьми, — за неимением богатого жизненного опыта невозможно было не признать, что в этом Промпто был по-настоящему одарен. Правда, учитывая ту самую малосознательность, о которой уже было сказано, сам Промпто нисколько не ведал о своих особенностях и вовсе даже не принимал их за какие-либо особенности. Если такому, как он, задать вопрос, чем он увлекается, то размышление об этом заняло бы у него гораздо больше времени, чем сам ответ.       В общем, Промпто был медлительным и тихим. Он опустил свою старенькую камеру — мир вне линзы сразу же сильно расширился — и уставился туда, где еще секунду назад сидела маленькая рыжая белка. Теперь же укромное место на ветке ели, украшенное пышными игольчатыми лапками, пустовало, и солнечный свет рисовал узоры на темной коре. Кажется, белка исчезла даже раньше, чем Промпто успел поднять свою камеру. Он не сильно расстроился. Конечно же, он хотел бы сфотографировать эту белку, но раз уж он встретил ее здесь, на дереве возле школы, может быть, он сможет сделать это завтра.       Он присел на траву, чтобы убрать камеру обратно в сумку, и случайно услышал высокий девичий голос неподалеку.       — Принц Ноктис! — кричал этот голос.       Промпто с любопытством посмотрел в ту сторону и увидел принца, стоявшего возле школьных ворот. Тот каждый день дожидался большой и очень дорогой на вид черной машины, которая, вероятно, отвозила его обратно во дворец, где он жил. Два впечатляющих по величине шпиля инсомнийского дворца можно было увидеть даже отсюда, со двора школы, несмотря на огромное количество высоток в центре города.       Две девочки из соседнего класса подошли к принцу, держа в руках бумаги, и с поклоном вручили ему. Поскольку принц был новеньким, его приглашали во все школьные клубы. Пару дней назад Промпто случайно увидел, как их классный руководитель, Тобата-сенсей, после уроков объяснял принцу Ноктису систему работы клубов, а на второй день учебы на парте принца уже лежала стопка анкет высотой в сантиметр. Впрочем, тот не выглядел особенно заинтересованным хотя бы одним предложением. Всякий раз, когда старшие или другие участники клубов приглашали его вступить, он всегда отвечал: «Нет, спасибо». Хотя Промпто и не состоял ни в одном клубе, он находил удивительным, что новому ученику, особенно принцу, не хотелось присоединиться к другим в какой-нибудь деятельности. Он мог быть слишком занят для этого. А может быть, он просто не хотел проводить ни с кем время. Учитывая его строгий вид и одежду королевского глубоко черного цвета, выглядел он так, будто стоял на ступеньку выше всех, даже учителей, и от этого Промпто ощущал себя несколько неуютно рядом с ним.       Две девочки еще пару минут о чем-то рассказывали принцу, указывая на пометки в анкетах, после чего попрощались с ним и направились обратно в школу. Принц Ноктис некоторое время читал то, что было написано в бумагах, после чего аккуратно свернул листки и положил их в карман. Промпто вдруг очнулся от своего наблюдения и понял, что продолжает сидеть на траве, поэтому, проверив, застегнул ли он чехол для камеры, он закрыл рюкзак и поднялся на ноги. К тому времени принц уже исчез за воротами.       «Наверное, за ним приехали», — подумал Промпто и тоже направился домой.              

2

             Район, где находился дом Промпто, можно было назвать скромным. Он жил очень далеко от центра, в пяти остановках метро от школы и рядом со Стеной, где редко можно было увидеть здания выше десяти, а то и пяти этажей. Во многом это были тихие места, не сравнимые с тем, как жили люди даже парой кварталов ближе к центру. Бары и кафе можно было посчитать на пальцах одной руки, крупных же магазинов вовсе не было, зато почти на каждом углу встречались круглосуточные продуктовые. Здесь насчитывалась пара злачных мест с плохой репутацией, но в остальном четырнадцатилетнему ребенку, в одиночестве возвращающемуся домой из школы, опасаться было нечего.       К тому же, у него были хорошие соседи. Агата-сан, женщина с маленькой — намного младше Промпто — дочерью из соседней квартиры, иногда угощала его чем-нибудь, в особенности по выходным. Она умела самостоятельно делать пасту, а ее лазаньей можно было накормить восемь человек. Промпто, который не мог похвастаться способностью сделать нечто более сытное, чем бутерброд, всегда был благодарен за такие подарки. Этажом выше также проживала бабушка по имени Тиба, очень ворчливая и временами грубая, но, без сомнения, хорошо относившаяся к Промпто. Частенько она стучалась вечером и проверяла, вернулся ли он со школы. Кроме того она подкармливала уличных кошек в переулке, и Промпто был очень тронут, когда узнал об этом. Он тоже начал так делать.       Хотя у этих женщин были свои собственные дети, они все равно проявляли о нем заботу. К бабушке Тибе раз в неделю обязательно приезжали сын или дочь, а маленькая девочка Агаты-сан должна была занимать все ее время помимо работы. Промпто не искал причин для такой доброты, отчасти из-за своей наивности, отчасти просто потому, что такой вопрос — почему? — ему и в голову не приходил. Однако ошибкой было бы полагать, что он не испытывал благодарности.       Его квартирка была маленькой и очень простой: совмещенная с кухней гостиная и спальня. Любому гостю, хотя таковых в этом доме не бывало, не удалось бы обнаружить в гостиной ничего занимательного. У стены стоял узенький диванчик со светло-желтым покрывалом и двумя подушками, напротив него — круглый стол из светлого дерева, поверхность которого покрывали крошки от печенья. Наполовину пустая миска с конфетами и не мытая с прошлого вечера чашка были там же вместе с таблетками от боли в животе и двумя купонами из соседней лапшичной. На низенькой тумбе примостился старый телевизор, кое-где покрытый страшными пятнами и разводами от пыли, над ним в квадратной белой раме тикали часы, указывая на половину пятого вечера. В ящике под телевизором можно было найти коллекцию из пары стопок DVD-дисков, уже просмотренных не один раз, но совсем не пополняемых чем-то новым. Да и сам DVD-проигрыватель выглядел так, словно пользовались им крайне редко. Кухня была еще меньше, чем гостиная. В раковине лежало всего несколько столовых приборов, но возле нее громоздилась небольшая башня из трех пустых стаканчиков лапши быстрого приготовления. Столешницы были пусты, не считая аккуратно выстроенных в ряд чайника, сахарницы и графина. По праву самым чистым местом являлась плита — ни капли жира или другого загрязнения на ней не было, но вовсе не потому что ее тщательно чистили, а скорее потому, что реже всего использовали. Самым же грязным местом в кухне была старая микроволновая печь.       Придя домой, первым делом Промпто убрал в холодильник рисовые шарики, которые купил в конбини, и оставил на столе три онигири с лососем. Ужинал он в тишине, запивая каждый большой укус газировкой, после чего выбросил пустую упаковку в мусорное ведро вместе со стаканчиками лапши рядом с раковиной. Недопитую газировку он забрал с собой в комнату.       По сравнению с гостиной и кухней спальня, несмотря на свою тесноту, производила совсем иное впечатление. Здесь сразу же в глаза бросались признаки жизни: смятая, но заправленная постель, на которой лежала пара почти одинаковых футболок, загроможденный учебниками и тетрадями стол, заполненная мусорная корзина возле стула, цветущие зеленые растения у окна, а также — самое примечательное — приколотые к стене фотографии, карточки и плакаты любимых видеоигр. На единственной в комнате полке стояло несколько комиксов, книги, фотоальбомы и иллюстративные инструкции к играм, которые Промпто коллекционировал. Он также имел дурную привычку пить газировку в комнате, и потому две банки, которые давно следовало выбросить, теперь отражали солнечный свет на подоконнике. Их он выбросил в корзину, а третью поставил на край стола.       Вечера в его квартире были тихими и размеренными. Пока он делал домашнюю работу, компанию ему составлял только смутный гул телевизора и голоса за стеной. Обычно на школьные задания у него уходила пара часов — он занимался неторопливо, потому что не испытывал никакой неприязни к учебе и не видел в ней большого труда, даже когда у него что-то не получалось, — а после этого снова отправлялся на кухню за повторным перекусом. Позже, когда с домашней работой было покончено, он смотрел фотографии, которые ему удалось сделать за день, и удалял неудачные, а в избранное добавлял то, что хотел потом распечатать. У него имелась небольшая коллекция альбомов, хотя фотографии он печатал нечасто — выходило затратно по деньгам с его скромным бюджетом на каждую неделю. Уже когда темнело, а за стеной становилось тихо, он играл в видеоигры перед сном, а иногда и читал допоздна при условии, что ему попадется интересная книга. Также он любил обновлять страницы своих любимых магазинов с комиксами и видеоиграми, просто выбирая глазами что-то хоть сколько-нибудь привлекательное. Иногда интернет-форумы слишком увлекали его, пусть он и не вел активной сетевой жизни. Других особенных дел, помимо привычных бытовых мелочей, у него не было.       Многие назвали бы такую жизнь скучной и одинокой, однако Промпто рос в этом обыденном ритме, и подобный распорядок был для него настолько привычным, что он не чувствовал ничего даже близкого к одиночеству. В комфортном «пузыре», который вырабатывался в процессе взросления и который он неосознанно установил для себя, жизнь была гораздо удобнее, чем за его пределами. Например, он не умел готовить, но у него имелись специально откладываемые деньги, и потому ни в каком кулинарном умении он не нуждался. К тому же, готовка казалась ему ужасно трудным делом, в частности потому что его представления о ней были крайне расплывчатыми, соответственно, и никакого повода браться за такое занятие не возникало.       Также он не любил прогулки и не выходил из дома без серьезной на то необходимости, считая беспричинные вылазки утомительными. В этом, пожалуй, справедливо можно было усмотреть редкую для него леность, но назвать его ленивым человеком было бы большой ошибкой. В Промпто скрывались зачатки редкого энтузиазма и целеустремленности, кое-где заметные и в повседневной жизни: он никогда не бросал начатого, с ответственностью относился к обязательным повседневным задачам и даже выполнял их с определенной степенью удовольствия, не отказывал в помощи, если кто-то нуждался в ней, и охотно предлагал ее, даже если это шло в ущерб его времени или желанию. Разумеется, все это происходило в пределах его «пузыря», и редко можно было увидеть, как он проявляет себя в чем-то далеком от своей привычной деятельности. Отчасти именно этим самоограничением, в основном бессознательным, и объяснялась малая выраженность его потенциала. Касательно остального, вне понятий лени или активности, стоит повторить: Промпто был тихим и медлительным человеком.       Он почти не знал своих родителей, но со временем перестал находить это странным или необычным. Он понимал, что каждая семья была разной: у кого-то не было отцов, у кого-то — матерей, кому-то не повезло остаться сиротой. Хоть он и был приемным ребенком, но имел таких же родителей, как и другие дети. И, как и у многих других детей, его родители много работали, чтобы иметь возможность его обеспечивать. Конечно же, при таком образе жизни не могло идти и речи о каких-либо детско-родительских отношениях; наоборот, любой взглянувший со стороны человек сказал бы, что это более похоже на некую договорную основу, по которой одна сторона обязывалась обеспечивать и содержать другую сторону. Хотя для данного случая такая формулировка была бы слишком суха и даже враждебна. Отношения между Промпто и его родителями были дружелюбными и даже добросердечными — они обменивались письмами по мере необходимости, частыми звонками, но, даже если родители были любопытны или озабочены жизнью Промпто, во всем этом не наблюдалось никакой нужды друг в друге, свойственной по-настоящему тесным семейным союзам. Человек старше, более опытный и знающий, чем четырнадцатилетний Промпто, сразу понял бы всю суть таких отношений и то, насколько неполноценными они были с точки зрения родственной заботы. Но Промпто многие вещи принимал как должное и не стремился сравнивать свою жизнь с чьей-либо еще, поэтому легко мирился с подобными обстоятельствами, уже привычными, и совершенно не считал их несправедливыми.       Но, в конце концов, многие вещи со временем меняются, меняется и представление о них. И сознанию Промпто тоже еще предстояло измениться, вместе с его жизнью.              

3

             На следующий день возле дерева, где жила белка, Промпто увидел принца Ноктиса.       Тот стоял в тени большой разлапистой ели и смотрел вверх, и Промпто решил, что он, должно быть, тоже увидел белку. Иначе зачем бы ему там быть? Укрытая тенью, его фигура казалась монохромной: черная одежда контрастировала со светлой, почти белой кожей, какая могла быть только у волшебных существ и королей. Больше принц ничего не делал, только стоял, запрокинув голову. Выражение его лица оставалось таким же невозмутимым и неговорящим, как и всегда, поэтому нельзя было с уверенностью сказать, действительно ли он заинтересовался белкой.       Других людей во дворе не было — учебный день кончился час назад, и большая часть учеников, которые не были заняты клубной деятельностью, разошлись по домам. Со стадиона разве что доносились отдаленные крики и свист, характерные для буйного состава клуба легкой атлетики. В тишине школьного двора принц казался застывшим, словно статуя. Промпто не стал подходить ближе и нарушать его покой; он мог бы попытать счастья увидеть белку и завтра. Но в то же время он вновь не заметил, как замер возле ступеней, увлеченный таким, казалось бы, непримечательным зрелищем.       За пару недель с тех пор, как начался новый учебный год, принц почти ни с кем не разговаривал. Удивительно, как, будучи такой выдающейся личностью, членом королевской семьи, он привлекал к себе внимание всюду, где бы ни появился, и вместе с тем всякими способами от этого внимания уходил. Чем больше людей смотрело на него, тем дальше от них он отворачивался. Когда с ним заговаривали, он не смотрел на собеседника, лишь поворачивал к нему голову и едва заметно кивал, если ему задавали вопрос. Он не появлялся в столовой и не покидал класса на переменах, не начинал говорить первым, не здоровался и не прощался и даже спустя эти недели не вступил ни в один клуб. И все же нельзя было назвать его поведение грубым или враждебным, он не вел себя вызывающе и не проявлял неподобающего отношения ни к своим одноклассникам, ни к учителям. Наиболее подходящим словом для описания его было бы «отчужденный» — таким выглядел принц Ноктис.       Его не спрашивали на уроках и не вызывали отвечать перед классом, хотя он делал те же домашние задания и выполнял те же контрольные, что и другие ученики. Казалось, он просто тихо присутствовал, хотя это присутствие и производило большой эффект на весь класс. Это ощущение было трудно описать, несмотря на его значительную силу, — словно в комнате появилось нечто настолько важное, что внимание каждого присутствующего, сколь бы ни был он занят, всегда устремлялось в одно место, туда, где сидел принц.       Конечно же, наивно было бы полагать, что на принца это никак не влияло. Вероятно, он не мог не чувствовать на себе пристального внимания, оттого и всячески ограждался от других. Над причиной этого ограждения долго гадать не приходилось. Должно быть, во дворце он был постоянно окружен людьми более умными и влиятельными, нежели его ровесники, и не нуждался в общении, которое считал излишним. Об этом говорила его отстраненная, даже холодная манера.       Тем не менее не так уж и далек был принц от других людей. Только вчера Промпто сам стоял на том же месте, где сейчас стоял принц, и смотрел на то же самое дерево.       Неожиданно принц Ноктис стал оглядываться по сторонам. Вид у него был неловкий, словно он заснул стоя и сам того не заметил. Но не успел Промпто подумать, насколько это забавно, не успел даже сам очнуться от затянувшегося созерцания, как взгляд принца устремился прямо на него. Должно быть, он был очень заметен, будучи единственным человеком во дворе, кроме самого принца. Даже под челкой было хорошо заметно, как широко, испуганно расширились глаза принца, будто его застали за чем-то неприличным. Он отвернулся и торопливо зашагал в направлении школьных ворот.       Промпто так и остался стоять на месте, глядя ему вслед.       «Может быть, он… — подумал Промпто, и эта мысль стала для него озарением. — Может быть, он просто стесняется?»       

4

             В течение нескольких дней Промпто обнаружил, что продолжал раздумывать над этой идеей. Мысли о принце случайно приходили ему в голову на уроках, по дороге домой или во время выполнения домашнего задания, и он невольно погружался в размышления о причинах такой отдаленности принца от окружающих. Может быть, его первое впечатление все же было ошибочным, и принц вовсе не был высокомерен так, как высокомерна почитаемая особа королевских кровей? Возможно ли, что его наклон головы и отведенные в сторону глаза были лишь проявлением смущения, а не равнодушия? Если подумать, любой другой новенький ученик на его месте также был бы смущен, оказавшись в незнакомом классе. Однако не к любому новенькому ученику было бы проявлено такое же подавляющее внимание. Ведь он, похоже, даже не знал, как устроена клубная деятельность в школе — потому-то Табата-сенсей и объяснял ему это один на один!       В подобных размышлениях Промпто нашел некоторую увлекательность, хотя и не отдавал себе отчета, почему вдруг испытал такую заинтересованность. Сам он был далек от своих одноклассников, но за годы совместного обучения это отсутствие крепкого контакта или близких отношений настолько устоялось, что никто — ни Промпто, ни его одноклассники — не задавался вопросом, почему сложилось именно так, а не иначе.       В любом школьном классе имелись определенные типы, иногда — группы типов, и между ними имелась своеобразная динамика, которая и характеризовала коллектив в целом. Промпто же среди этих групп оставался пассивной единицей, типом, который связывался с другими типами лишь формально, посредством связей, свойственных ученикам одного класса. Он помогал с домашним заданием, если его о том просили, отвечал у доски, готовил с другими совместные проекты, но все же по какой-то причине этим отношениям не удавалось достигнуть ничего большего. Он не шел домой вместе с друзьями, не пил газировку в гостях, не выделывал шутки на переменах — и более того, не чувствовал в том никакой нужды, ощущая себя комфортно там, где он находился.       Во всем этом Промпто не отдавал себе отчета, потому что у него не было никаких причин о том задумываться. Однако увидев со стороны, насколько неоднозначным может быть поведение другого человека, и даже испытав эту неоднозначность на собственном опыте, он неожиданно для самого себя открыл новые глубины в отношениях между людьми. Сегодня он думал о том, как принц Ноктис выглядел в глазах других людей, и о том, каким он мог бы быть на самом деле — возможно, завтра он подумает о самом себе и задастся уже новыми вопросами.              

5

             Интерес Промпто был скорее праздным, нежели серьезным, и все же он не упускал возможности убедиться в тех или иных предположениях. Как и все, он сразу же поворачивался в сторону принца, стоило тому появиться неподалеку. Но поскольку принц ничего особенного не делал, мало разговаривал и уходил сразу после занятий, трудно было понять о нем что-то новое.       В конце недели Промпто зашел в школьную библиотеку, чтобы проверить наличие новых выпусков научно-популярного журнала «Скайтех». Он не был особым фанатом, но интересовался сравнительно новым изданием с хорошим дизайном и потрясающими фотографиями. В интернете предоставлялись только платные онлайн-версии, а ежемесячная подписка стоила для него слишком дорого, но библиотека время от времени выписывала по одному выпуску, и он не мог пройти мимо такой удачи. К тому же, из-за популярности один такой журнал не лежал на полках долго — кто-нибудь да обязательно брал почитать.       Библиотекарша, женщина по имени Патриция, взглянула на него из-за очков и терпеливо дождалась, пока он скажет ей, что ему нужно, — хотя, судя по выражению ее лица, она уже догадалась, — после чего указала ему на полку с периодическими изданиями, взяв перед этим с него слово, что он будет читать здесь.       Учебный день только подошел к концу, и перед выходными в библиотеке собралось много народу. К тому же, по пятницам в читальном зале проводились собрания книжного клуба, и ученики из разных классов собрались вместе, создавая немного шумную атмосферу. Промпто занял пустующий стол у окна и принялся перелистывать журнал, однако, не успев даже до конца просмотреть содержание, он отвлекся на чью-то фигуру рядом. Подняв глаза, он с удивлением увидел, как принц Ноктис подходил к его столу, держа в руках книгу. Мельком бросив взгляд по сторонам, Промпто убедился, что свободных столов вокруг было достаточно и принц мог сесть в одиночестве, как и делал всегда. Еще он не мог не заметить, как те немногие, кто был неподалеку, с интересом посматривали в его сторону.       Принц остановился рядом с ним, и Промпто мог с уверенностью сказать, что тот чувствовал себя неуютно. Теперь, когда он стоял так близко, легко было заметить, что он вовсе не выглядел отчужденным или холодным, как это казалось со стороны. Губы принца были поджаты, плечи напряжены, и он смотрел в пол, как будто совершенно не хотел делать то, что делал. Но самое необычное, что Промпто увидел в нем, — это кончики ушей, виднеющиеся из-за челки. Они были красными, как от стыда.       — Ты не мог бы мне помочь? — приглушенным голосом спросил принц, не глядя на него, и это, наверное, был первый раз, когда Промпто действительно слышал, как он говорил.       — Конечно, — ответил Промпто, хотя и был озадачен.       Принц показал ему тонкую книгу, зажатую в руках, но Промпто не сумел разглядеть название или автора. Судя по обложке, это было какое-то довольно старое учебное пособие.       — Что мне нужно делать?       Промпто беспомощно взглянул на него, не понимая вопроса, и принц сильнее сжал губы, при этом его щеки слегка заалели.       — В библиотеке ведь можно брать книги, правильно? — торопливо и слегка раздраженно объяснил принц. — Я… могу просто взять ее? Я не понимаю, что надо делать. Я тут впервые.       — Ты не знаешь, как взять книгу? — переспросил Промпто, и если раньше лицо принца выдавало лишь слабый румянец, то после этого вопроса оно вмиг залилось стыдливой краской. Промпто и сам почувствовал, как покраснел, когда понял, что лишь еще больше смутил принца. — Гм, — сказал он, — тебе нужно оформить билет, если ты… вы… если вы тут в первый раз.       Промпто не знал, должен ли он был обращаться к принцу официально, но принц быстро нарушил его смятение.       — Просто Ноктис. Где мне взять билет?       Он выглядел так, словно уже был порядком измучен этим разговором.       — У библиотекаря за стойкой, — Промпто показал рукой в нужную сторону. — Хочешь, я пойду с тобой?       — Нет, — широко раскрыв глаза, будто испуганный этим предложением, ответил принц.       — Ладно, — кивнул Промпто. — Просто скажи, что ты здесь в первый раз, и тебе все объяснят. Заполнить читательский билет займет всего пару минут, но потом можно свободно брать книги.       Принц тоже кивнул, чуть медленнее. Он собирался было уйти, даже развернулся, но вдруг снова посмотрел на Промпто.       — Извини, как тебя зовут?       — Промпто.       — Спасибо за помощь, Промпто, — нотка искренней благодарности сделала голос принца мягче, после чего он все же ушел туда, где находилась стойка библиотекаря.       Промпто пробормотал себе под нос «пожалуйста», никому не предназначавшееся, и снова посмотрел в журнал. Однако вскоре, примерно на третьей попытке прочитать содержание, он понял, что журнал теперь не так уж его интересовал.              

6

             Вечером Промпто ворочался в постели с боку на бок, то натягивая одеяло, то отодвигая его в сторону.       «Почему он подошел ко мне?» — думалось ему, когда он смотрел на свой неубранный стол и в окно рядом, где яркий белый свет фонаря серебрил крону высокого дерева. Его очки лежали в футляре на тумбе возле кровати, а без них он едва мог разглядеть очертания облаков на небе.       Наверняка принц подошел к нему в библиотеке, потому что они уже виделись однажды в школьном дворе. Конечно, каждый день принц виделся со многими другими людьми — с некоторыми он контактировал гораздо дольше, чем с Промпто, — и все же, может быть, была разница? Промпто не считал, что застать человека, даже принца, за любопытством к белке, было чем-то необыкновенным, странным или неловким. Почти все люди очарованы животными и проявляют к ним интерес. Но принц, тем не менее, выглядел смущенным. Не так сильно, как в библиотеке, однако Промпто видел, с какой неловкостью он оглядывался по сторонам тогда, в школьном дворе, когда будто бы неожиданно для самого себя осознал, что неподвижно стоял и смотрел на дерево. Возможно, принцы так не делали.       И все же он подошел ко мне, снова подумал Промпто, хотя и не мог понять, почему продолжал повторять это в своей голове. Неужели это было так уж странно? Принцу просто понадобилась помощь, и он, должно быть, случайно увидел Промпто. Они были одноклассниками. Не было ничего необычного в том, чтобы из всех людей подойти к своему однокласснику, нежели к кому-то другому.       Все в библиотеке мельком смотрели на принца, Промпто хорошо это помнил. Но он и представить себе не мог, насколько, должно быть, было тяжело не знать самых простых вещей и опасаться, что все вокруг могут понять это и потешиться таким невежеством. Он еще не обладал столь глубоким пониманием того, как окружающие люди чувствовали себя в тех или иных ситуациях, просто потому что сам не имел достаточного для того опыта. Но теперь, лежа в своей постели и давая простор своим мыслям и предположениям, он впервые попытался поставить себя на место принца. Наверное, он сгорел бы со стыда, оказавшись в подобной ситуации, хотя в отличие от принца окружающие редко обращали на него внимание.              

7

             Промпто не ожидал, что из-за этого случая, — такого незначительного, пусть он и много думал над ним, — поведение принца изменится. Так или иначе он общался со всеми своими одноклассниками, они ладили, но никогда не бывало так, чтобы после какого-то взаимодействия их отношения становились более дружескими или близкими. Не произошло этого и после случая в библиотеке. Принц Ноктис оставался по-прежнему тих, ни с кем не здоровался и ни на кого не смотрел, поднимая голову, только чтобы взглянуть на доску.       Никогда раньше подобное поведение не обижало Промпто. Он не питал страсти к вниманию других людей, не потому что не желал его где-то в глубоком уголке своей души, но потому что никогда не был им достаточно польщен, чтобы возник такой соблазн. Он также не задумывался о причинах, по которым на одних людей всегда смотрели больше, чем на других — факт этого просто существовал у него в голове как одна из особенностей, свойственных человеческому общению. Тем не менее, пусть он и не понимал причин, он очень хорошо мог их почувствовать. Подсознательное переживание всегда подсказывало ему разные настроения и тонкости в отношениях между людьми. Он легко замечал их со стороны, потому что был очень наблюдательным, даже созерцательным человеком. И все же он никогда не мог ни уловить, ни объяснить отношение других к нему самому.       Учитывая этот размеренный ритм постоянных контактов, не ведущих ни к чему большему, чем мимолетная связь, — ритм, который устоялся в голове так же, как дважды два равно четыре, — Промпто был удивлен своему разочарованию. Оно было мало знакомо, и все же ему не составило труда догадаться, откуда оно взялось. Он хотел, чтобы его заметили.       Всего лишь слабое стеснение в груди. Это было подобно медленно просыпающемуся инстинкту: нужно есть, нужно двигаться, нужно трудиться — все в порядке возрастания сложности. Желание быть признанным порождается конфликтом между внутренним ощущением личности и людьми, которые эту личность окружают. Когда человек замечает, что его истинные способности не могут быть оценены по достоинству, он стремится их выразить, доказать их состоятельность. Зависть, гордыня, стремление к справедливому суждению, к доминированию среди других, желание быть другим — все это образует внутреннюю мотивацию к самовыражению, невозможную без знания, что впоследствии это самовыражение будет оценено окружающими людьми. Признание становится важным, необходимым компонентом для полноценного развития личности.       Однако Промпто был тихим и медлительным человеком. Он относился ко всему достаточно просто и судил лишь то, что видел, а не то, что лежало под поверхностью, просто потому что не оценивал мир подобными категориями. Про таких людей обычно говорят «слишком доверчивый», «простодушный» и «наивный». Но следует понять, что эта оценка исходит от людей с определенным типом мышления, пока что незнакомым Промпто. За неимением людей, которые могли бы сформировать такое мышление, без учителей, без нужного воспитания Промпто думал иначе, воспринимая мир скорее как плоскую картину с передним и задним планами, где, по существу, за фигурами переднего плана не могло ничего таиться, потому что в этом не было никакого смысла для художника, а задний план был обрисован подробно и детально, но имел меньшую важность, пусть и не меньшую значимость.       При всем необычном Промпто был человеком, во многом таким же, как и любой другой человек. Тонкости его характера и восприятия были всего лишь небольшими особенностями, не влияющими ни негативно, ни позитивно на его жизнь. До того, как некоторые условности этого мира начали воздействовать на него, он был даже более гармоничным существом, чем кто-либо другой рядом с ним.       Но потом он почувствовал разочарование, и гармония начала разрушаться.              

8

             Во время обеденного перерыва Промпто сидел на ступеньках позади школы и листал фотографии, которые ему удалось сделать утром. Там были собака, переходящая дорогу, красиво подсвеченное солнцем розово-золотое облако и стеклянная витрина, за которой в ряд стояли роботы из старых мультфильмов. Промпто не смотрел их, но сами роботы ему нравились, нравился их стройный, лаконичный дизайн, в то же время сложный и полный деталей. Это были не те роботы, которые задешево можно было приобрести в любом игрушечном магазине и получить плохо проработанную фигурку со смазанной краской; нет, с первого взгляда можно было понять, что игрушки на витрине стоили своих гил, пусть даже сумма была и внушительной.       Промпто пролистал дальше, к более ранним фотографиям, как делал почти всегда, — ему нравилось пересматривать их, даже несмотря на то, что он видел эти кадры уже много раз. Одинокий круглосуточный магазин на парковке с яркой неоновой вывеской, от которой мокрый асфальт словно светился. Птицы на проводах. Корзина с зонтиками. Чья-то забытая обувь на ковре возле шкафчиков в школьном холле. Белая кошка, спящая на заборе. Лягушка, на тротуаре во время дождя, сфотографированная со вспышкой, потому что был поздний вечер, а Промпто торопился в хозяйственный. Где-то между последними снимками могло бы быть изображение белки на дереве, если бы Промпто успел заснять ее. Возможно, сегодня или завтра ему удастся…       За спиной хлопнула дверь, и Промпто обернулся. К его удивлению, принц Ноктис замер наверху и чуть нахмурившись смотрел на него, похоже, не ожидая, что встретит кого-то на этом месте. Его лицо было таким невыразительным, что почти не изменилось даже в удивлении. Однако очень быстро узнавание при виде Промпто сгладило его хмурость. Он спустился на пару ступенек ниже и поздоровался, назвав имя Промпто с такой легкостью, словно произносил его каждый день.       «Он правда запомнил, как меня зовут?» — успел подумать Промпто, прежде чем принц спросил:       — Почему ты здесь сидишь?       Промпто моргнул пару раз, удивленный, — он ожидал, что принц уйдет, как только увидит его, — и в конце концов ответил:       — Тут тихо. И я не очень голоден.       Это была неправда. По крайней мере отчасти. Место ему действительно нравилось, хотя он и предпочитал сидеть на лавках во дворе, а не на жестких ступеньках. Однако, покопавшись в своем рюкзаке перед обедом, он понял, что ему не хватало денег. Такое случалось довольно редко, но этот раз был не первым, поэтому он вполне мог обойтись без обеда. И все же мысль о еде была слишком заманчива, чтобы он предпочел остаться в классе и наблюдать за тем, как другие люди доставали свои домашние контейнеры.       Принц посмотрел в другую сторону, на спортивное поле, вероятно, потому что ему нечего было на это ответить. Но вместо того, чтобы уйти, он снова спросил, на этот раз тише:       — Могу ли я здесь сесть?       Промпто не переставал удивляться. Почему принц спрашивал у него об этом? Он мог сесть в любое место в Инсомнии, какое ему только понравится, ведь королевство почти принадлежало ему.       — Конечно, — тем не менее, ответил он. Когда принц спустился и сел на одну с ним ступеньку, выдержав приличное и удобное расстояние, Промпто поинтересовался: — А почему вы здесь?       — По той же причине, что и ты, — сказал принц. Он снова выглядел закрытым, даже немного грустным с его опущенными уголками губ и острыми глазами. — Что ты делаешь? — спросил он, посмотрев на камеру в руках Промпто.       — Просто смотрю фотографии.       Принц молчал некоторое время, все еще не глядя на него, но повисшая тишина не казалась окончательной. Наконец, он спросил:       — Можно мне взглянуть?       Промпто протянул ему камеру. Она была уже старой и не отличалась особым качеством фотографий. В свое время, а это очень давно, она имела высокую стоимость и была хороша, но с тем, как быстро производились более новые, лучшие модели, теперь ее можно было назвать самое близкое «неплохой». Промпто надеялся, что, может быть, родители смогут подарить ему на день рождения более современный вариант.       Рука принца, которую он протянул за камерой, была тонкая и бледная, с длинными пальцами. Пальцы Промпто по сравнению с его казались заметно более пухлыми, и это был первый раз, когда он заметил это и придал этому значение.       Принц листал фотографии в постоянном ритме, ни на одной не задерживаясь долго. Его вид не выражал и малой доли интереса, лицо оставалось расслабленным и равнодушным. Пропмто подумал, что принц спросил его из вежливости, но не нашел это оскорбительным или обидным. Обычно никто не просил у него посмотреть на фотографии, даже если видел в его руках камеру.       Кадров было много, больше, чем можно было посмотреть за один раз, поэтому через несколько минут принц вернул камеру обратно.       — Ты фотографируешь все подряд?       После этого вопроса принц тут же слегка покраснел, осознав, должно быть, как грубо и бесцеремонно это прозвучало. Он слегка отвернулся в сторону, прикрывая лицо волосами. Промпто нашел вопрос лишь немного неприятным — больше его позабавило то, как смутился принц. Разве он мог быть действительно холодным человеком, когда так стеснялся одной лишь искренней своей фразы?       — Извини, — сказал принц Ноктис. — Я не должен был так говорить.       Он так низко опустил голову, что Промпто решил, будто он в любой момент может встать и уйти. Стараясь сделать ситуацию менее неловкой для него, он ответил:       — Ничего. Я фотографирую много случайных вещей, но не все подряд. У меня есть две одинаковые фотографии кошки, просто сделанные в разные дни. Думаю, мне нравится снимать, вот и все.       Принц, казалось, слегка расслабился, когда Промпто не разозлился и не нагрубил в ответ.       — Тебе нравятся животные? — спросил он. — Там их много.       — Не знаю, — Промпто пожал плечами и задумчиво поднял глаза. У него действительно было много фотографий с животными, но он почувствовал растерянность, не в силах понять, нравились они ему или нет. — Наверное, да. Моя соседка кормит кошек возле нашего дома, и я тоже начал так делать.       — Понятно, — сказал принц. — Мне нравятся кошки.       Промпто чуть улыбнулся.       — У тебя есть одна?       Принц взглянул на него так, словно Промпто спросил, умеет ли он летать.       — Конечно, нет.       Улыбка сошла с лица Промпто. Почему бы и нет? — подумал он, хотя не стал задавать этого вопроса.       — У меня тоже нет. Наверняка за ними тяжело ухаживать.       — Вовсе нет. Конечно, они требуют внимания, как и любые другие животные. Но они умные и могут и сами о себе позаботиться, если тебя долго нет. Так что ты должен просто кормить их, следить за их здоровьем и любить их.       Принц говорил как человек, который действительно хотел себе кошку. Возможно, ему не разрешалось иметь домашних животных во дворце, хотя Промпто с трудом себе представлял, чтобы сыну короля запрещалось что-то настолько простое.       Промпто хотел было ответить, но из школы раздался звонок, извещающий об окончании обеденного перерыва. Принц быстро поднялся на ноги.       — Спасибо, что разрешил мне побыть здесь.       — Не за что, — честно ответил Промпто, наблюдая, как он поднимался по ступенькам и исчезал за дверью.              

9

             На следующий день принц как обычно зашел в класс, никого не поприветствовав. Однако прежде чем занять свое место, он мельком взглянул на Промпто и едва заметно дернул головой, как бы в кивке узнавания. Никто другой не заметил этого, но Промпто, поняв, что этот жест предназначался ему, неожиданно почувствовал себя очень приятно — так приятно, как не случалось очень и очень давно. Достаточно давно, чтобы он счел это чувство первым и новым.              

10

             Физкультура была наименее любимым уроком Промпто. Она означала, что приходилось долго бегать, затем выполнять множество физических упражнений и наконец получать оценку за свою спортивную подготовку. Тело Промпто было слабым и тяжелым: после первого бегового круга у него уже случалась одышка, уставали ноги и пот стекал по шее. В любом задании он всегда оставался последним, и пусть эта позиция никогда не смущала его, ему не нравилось, когда требования учителя превышали любые возможности его организма. Он не мог быть таким же быстрым, как другие, не мог подтягивать свое тело на руках больше одного раза, не мог делать длинные прыжки или отжиматься столько, сколько считалось нормой для всех остальных, и все же он был обязан делать все это.       Больше всего он не любил коллективные игры, но от них ему часто удавалось ускользнуть. Каждому, в том числе и самому Промпто, было ясно, что он только мешал, поэтому не раз ему приходилось быть выбранным в команду и стоять на краю поля, наблюдая за игрой. Это зрелище не расстраивало его — он едва замечал, что думали или говорили о нем другие, и потому не испытывал мучения быть, как это иногда называют, «лишним» или «отверженным» среди спортивных одноклассников. Еще пару лет назад ему также приходилось слышать о себе неприятные выражения — такие, какие свойственны детям в порыве показать свое превосходство над теми, кого они считают слабым исходя из определенных социальных стереотипов, — но и тогда он едва ли обижался на слова, скорее просто чувствовал, что чем-то не нравился другим. Однако очень скоро подобные высказывания и отношения исчезли, и Промпто, казалось, совершенно перестал привлекать чье-либо внимание — ни своими недостатками, ни достоинствами. Сам он заметил эту перемену, но не придал ей никакого значения.       Так, люди никогда не были для него проблемой. Спорт был проблемой. Тренер, Виций-сенсей, — забавно знаменитый в школе своей торчащей вертикально прической и тоненькой линией усов на верхней губе, но, тем не менее, справедливый в своей строгости, — видя его результаты, всегда упирал руки в бока и глядел на Промпто, словно на странное явление, с которым не видел способа бороться. Как садовод смотрит на свои гряды и понимает, что год выдался слишком сухой для урожая, так и тренер понимал, что работа над Промпто — бесполезное дело. Увы, нормативы продолжали оставаться нормативами.       В этот четверг они сдавали бросок мяча. Первые дни сентября выдались даже более жаркими, чем август, солнце висело в зените и ощутимо припекало головы всем, кто не надел кепку или другой головной убор. Ветра почти не было, как и любого намека на прохладу в горячем воздухе, и Промпто то и дело поправлял очки, которые от пота соскальзывали вниз по носу. Песнь цикад трещала оглушительно и раздавалась на все поле.       Промпто бросил мяч одним из первых, и теперь сидел на траве у края беговой дорожки и смотрел на результаты остальных одноклассников. Две девочки рядом с ним пили воду и переговаривались между собой негромко, но стояли достаточно близко, чтобы Промпто невольно их услышал.       — Интересно, как далеко бросит принц.       — Это все хотят знать. Он же будущий воин, наверняка покажет что-то невероятное.       — На пробежке он даже не вспотел, как будто десять шагов сделал.       — Может, он каждый день тренируется и для него это раз плюнуть.       Промпто посмотрел на принца, который на небольшой полянке разминал плечо. Он действительно не выглядел усталым или взволнованным, скорее таким же невозмутимым, как и всегда. Без черного пиджака и галстука-ленты, завязанного под самым воротником рубашки, нельзя было не заметить, насколько тело принца было сильным. Его руки явно были тренированными, а четко очерченные мышцы икр говорили о том, что пробежки для него действительно не задача. И пусть в росте или телосложении он не сильно отличался от других своих одноклассников, рядом с ними он все равно выглядел более крепким.       «Каково это, когда на тебя все смотрят и оценивают?» — рассеянно подумал Промпто, с трудом представляя себе ответ на этот вопрос. Впрочем, он мог догадаться, что для принца Ноктиса, переживающего из-за неумения взять в библиотеке книгу, это было довольно неприятно.       — Принц Кэлум! — наконец, позвал тренер Виций с планшетом в руках. — Ваша очередь.       Принц подошел к беговой дорожке, достал мяч из корзины и слегка подбросил его на ладони. Тренер наблюдал за ним прищуренным, внимательным взглядом, однако тот даже не выглядел смущенным. Он встал в стойку естественно, не примеряясь, завел руку назад и резко сделал бросок. Промпто слышал, как некоторые ахнули и похвалили принца, но сам он даже не взглянул на мяч. Он был поражен тем, как красиво двигалось тело принца.       Было много вещей, которые впечатляли Промпто. Иногда это были настоящие произведения искусства, но чаще всего — привычные мелочи бытия. То, как роса лежала на траве, или предгрозовые облака, или сюжет очередной видеоигры, или даже тишина его дома поздним вечером. Несознательно, не понимая четко, почему те или иные вещи обретают красоту, он мог уловить это чувственно. И, главное, он умел наслаждаться этим. Разумеется, все это были просто случайные вещи, с которыми он сталкивался, а не которые целенаправленно искал, и эти случайные вещи давно перестали его удивлять.       Но теперь Промпто был удивлен, потому что никогда прежде он не находил людей столь же красивыми, как те вещи, которые ему нравились. Люди для него были далеки от чувственного переживания, потому что он не совсем их понимал. Не было никакого очарования в том, как они относились друг к другу, как они говорили, что они делали и какими чувствами разбрасывались. Не очаровывали и их лица, их тела — для Промпто в этом не было никакого смысла. Он не мог себе представить, что когда-либо будет так заворожен чьим-то внешним видом.       Каким-то образом ему удалось уловить мельчайшие детали движений принца — напряжение в руках, перекат мышц сквозь натянутую белую футболку, даже легкий порыв, всколыхнувший его волосы. Эта подвижная картина отпечаталась в голове, и Промпто завороженно смотрел на нее, даже не заметив момента, когда принца возле линии сменил другой мальчик.              

11

             — Я вам не мешаю? — спросил Промпто, когда во второй раз принц сел рядом с ним на ступеньках возле заднего двора школы.       На этот раз тот не здоровался, не замирал и не спрашивал разрешения — просто спустился и сел возле перил, сохраняя все то же вежливое пространство между ними: достаточно большое, чтобы не быть дружеским, но и не настолько большое, чтобы обозначить неприязнь или враждебность. Промпто не был удивлен тому, что принц снова пришел. В конце концов, сам он питал смутную надежду, что если вернется на то место, где они впервые поговорили, то смогут снова встретиться.       В своей голове он, конечно, не давал этой надежде никакого определения, но наблюдающий со стороны смог бы догадаться, что это было за чувство: предвкушение перед появлением первого друга.       Принц сквозь перила смотрел куда-то в сторону спортивного поля. Промпто, глядя на него, мог видеть лишь край его уха и изгиб скул, слегка прикрытый челкой.       — Нет. Ты же молчишь и ничего не делаешь. Почему ты спрашиваешь?       Промпто опустил глаза на свои потрепанные кеды.       — Обычно вы всегда уходите туда, где никого нет, вот и все. Похоже, вам не слишком нравится рядом с другими. Так что я подумал, может, вам здесь нравится, а я мешаю.       Принц, наконец, повернул к нему голову, но вместо того, чтобы взглянуть в глаза, покосился куда-то в плечо Промпто. Его брови были лишь чуть сведены, но это сильно меняло все его выражение — от скуки к хмурости или задумчивости.       — Я бы не стал тут сидеть, если бы ты мне мешал. И я ничего не имею против других людей. Просто с ними шумно, а здесь тихо.       Промпто подумал над этими словами и решил ничего не отвечать. В это время принц нахмурился еще сильнее, а затем его хмурость неожиданно превратилась в кислую гримасу, пародию на его обычно невоодушевленное выражение.       — Извини. Это прозвучало грубо. Ты можешь говорить, если хочешь. Я не имел в виду, что ты должен замолчать.       Однако вместо того, чтобы расслабиться, принц как будто бы расстроился из-за своих слов еще больше. «Наверное, он привык общаться приказами», — подумал Промпто, хотя и не чувствовал из-за этого ни капли обиды. Принц казался человеком, который заботился о том, что говорил, но было очевидно, что разговаривать с такими людьми, как Промпто, он не привык. Это натолкнуло Промпто на вопрос.       — Почему вы учитесь в обычной школе?       — А? — не понял принц, и это прозвучало так забавно, что Промпто чуть-чуть улыбнулся.       — Разве члены королевской семьи не должны получать особенное обучение? Вы ведь раньше никогда не были в школе, хотя уже взрослый.       Намек на тот случай в библиотеке заставил принца сжать губы и снова отвернуться. Когда он ответил, его голос прозвучал с легким оттенком раздражения.       — Я учился во дворце. Но это было скучно, и я решил пойти в школу.       — А тут весело? — поинтересовался Промпто, думая о том, как принц в основном держался в стороне от любой компании, а учителя чаще всего избегали задавать ему вопросы на уроках, будто боялись, что он мог на них не ответить.       Принц покосился на него с чем-то, похожим на подозрение, словно Промпто снова спросил у него, может ли он завести кошку.       — Здесь слишком шумно. Но это гораздо лучше, чем во дворце.       У Промпто сложилось впечатление, что принц действительно не любил шум и внимание. Раз он предпочел школу дворцу, означало ли это, что скука ему не нравилась гораздо больше? А если он предпочитал тишину и уединение, то что же тогда было для него скукой? Неожиданно много вопросов заполнили голову Промпто, и он не знал, какой задать в первую очередь. Более того, он был ошеломлен и увлечен своим собственным интересом.       Но на этот раз принц опередил его, словно чувствовал, что у него на уме, и хотел перевести тему.       — Тебе самому нравится учиться? Ты кажешься умным. Всегда правильно отвечаешь, когда тебя спрашивают.       Промпто удивленно моргнул, после чего задумчиво посмотрел на ступеньку под своими ногами. Четкого ответа у него не было, но он не хотел отнимать у разговора слишком много времени, пытаясь сочинить что-нибудь вразумительное.       — Не знаю, — честно ответил он.       — Ха? Как можно этого не знать? — недоверчиво спросил принц.       Промпто пожал плечами.       — Я не думал об этом. Я просто привык учиться, и это несложно.       Прозвенел звонок, и принц встал, отряхивая свои шорты.       — Тогда подумай. Скажешь мне в следующий раз.              

12

             Тем же вечером Промпто провел некоторое время, задумавшись, нравилось ли ему учиться, но даже не представлял, в какую сторону должны двигаться его размышления. Ответ «да» был бы такой же правдой, как и ответ «нет», и оба могли быть одинаково неверными. Спустя больше получаса попыток понять, как решить этот вопрос, он пришел к одному, казалось бы, очевидному способу: ему следовало не думать, а просто проверить.       Стоило ли ему пропустить школу? Но почти сразу же он отказал себе в этом. Такой поступок был бы излишним, да и неправильным. Тогда он придумал другой способ.       На следующий день он не стал выполнять домашнюю работу. Как и обычно, он купил себе на ужин лапшу быстрого приготовления и газировку, поел, а затем пришел в свою комнату и вместо того, чтобы достать нужные тетради и учебники, он просто положил рюкзак на пол, а сам сел за стол. Нарушение привычного порядка ощущалось странно. Он попробовал поиграть, и игра увлекла его на некоторое время, но потом он вновь обнаружил себя бездельничающим. Тогда он собрал мусор в комнате, выкинул пустые стаканчики из-под лапши и обертку от гамбургера, а затем отнес пакет в мусорный бак в переулке. Там же он увидел белую кошку с узором из коричневых и черных пятен. Она тоже заметила его и начала громко мяукать, потираясь мордой о его ногу.       Промпто думал принести ей молока, но возле ворот дома встретил бабушку Тибу с уже наполненной миской в руке. Она прищурилась, не столько из-за плохого зрения, сколько выражая недовольство, как она всегда и делала, стоило лишь завидеть Промпто. Тем не менее, несмотря на свою грубость, она была очень добра к нему.       — Это ты, беспризорный ребенок. Уже покормил мою кошку?       Она крайне редко называла Промпто по имени. В ее устах он неизменно был «беспризорным ребенком». Промпто видел в этом лишь небрежное прозвище, но это и не было удивительным. Он никак не мог догадаться, что так бабушка Тиба выражала не свою резкую натуру, а презрение по отношению к его родителям и тому, какую жизнь ему приходилось вести в одиночестве. Поскольку сама она воспитывала своих двоих детей — мальчика и девочку — в одиночку после смерти мужа и отпустила их в самостоятельную жизнь только тогда, когда убедилась, что они смогут с ней справиться, у нее не укладывалось в голове, что живой родитель мог оставить своего ребенка совсем одного. Она не была хорошо знакома с родителями Промпто, только изредка видела их, когда они возвращались домой на неопределенный период, и все же искреннее неприятие такого поступка, какой они совершили, никогда не позволило бы ей отнестись к подобному поведению с пониманием.       Всего этого Промпто знать не мог и никогда не узнает. Тем не менее, он хорошо понимал, что бабушка Тиба не держала на него никакого зла и даже наоборот, старалась о нем заботиться, когда могла.       Промпто ответил, что еще не покормил кошку, и бабушка Тиба хмыкнула.       — Все ясно. Тогда сделаешь это завтра. Как видишь, сегодня я уже приготовила им ужин.       Она обошла его и поковыляла к переулку, но Промпто в последний момент окликнул ее.       — Бабушка Тиба, вам нравится кормить кошек?       Бабушка взглянула на него с большим недоумением.       — Что это за вопрос такой?       В ответ на это Промпто пожал плечами, и тогда бабушка Тиба покачала головой.       — Конечно, мне нравится.       — А как вы это понимаете?       Тут уж она совсем внимательно к нему пригляделась сквозь свое удивление.       — Разве бы я делала это, если бы мне не нравилось? Как видишь, меня никто не заставляет! Кроме моего доброго сердца, разумеется, а это все равно что самому желать покормить этих бедных облезлых кошек. — Она строго и с недовольством нахмурилась. — Не знаю, зачем ты эту ерунду спрашиваешь, неужели так трудно понять, что тебе нравится, а что нет? Нравилось бы тебе чистить туалеты, мальчик?       Промпто покачал головой.       — Ну так вот, те вещи, которые нам неприятны, мы делать не любим. А те, которые доставляют удовольствие, любим. Все остальное мы можем не любить, но и не ненавидеть. Понимаешь меня?       — Понимаю, — ответил Промпто, хотя и не был до конца уверен. Он хорошенько запомнил ее слова, чтобы потом над ними подумать.       — Вот и славно, — проворчала бабушка Тиба. — А теперь иди домой и сделай свою домашнюю работу. И не забудь как следует поужинать, а не съесть ту гадость, которую обычно покупаешь! Ей-богу, если нет еды, просто попроси.       На этом она развернулась и исчезла в переулке, откуда вновь донеслось кошачье мяуканье. Промпто же вернулся домой и достал из рюкзака свои учебники и тетради. Он сел за стол, положил их перед собой и сказал самому себе: «Я сделаю домашнее задание и попытаюсь понять, нравится ли мне это. Если нет, значит, это дело, которое я не люблю. А может быть, я его не люблю и не ненавижу».       

13

             Промпто не имел ничего против обедов в столовой. Там подавали неплохую еду, гораздо более вкусную, чем завернутые в пластик и пленку блюда в конбини, но и более дорогую. Он старался рассчитывать свой бюджет так, чтобы точно быть уверенным: он может позавтракать, пообедать, поужинать и сделать парочку перекусов. Иногда, конечно, это у него не выходило — бывало так, что его соблазняла более питательная и аппетитная пища, и он тратил лишнее. Случалось и наоборот, когда, например, добрая Агата-сан заносила ему пирог или бабушка Тиба подавала ему остатки хорошей еды, которые не хотела выбрасывать зря, и он мог немного сэкономить.       Хотя в последнее время он все чаще предпочитал обедам в столовой легкий перекус на лестнице возле заднего двора школы. Ему казалось неудобным приходить туда слишком часто, чтобы не надоесть и не показаться слишком навязчивым, но пару раз в неделю он все же садился на ступеньки и съедал сэндвич из автомата. Иногда принц не приходил, и Промпто думал о том, были ли у него еще укромные места в школе. А если да, то какие?       В солнечную пятницу, три дня спустя с последнего разговора с принцем, Промпто вытянул свой сэндвич с помидорами и крабовой пастой из автомата и отправился к привычному месту. Идти через школьные коридоры было неудобно, поэтому он обошел здание, прошел мимо небольшой игровой площадки, пробрался под красно-белым шлагбаумом неподалеку от лестницы и, наконец, запнулся об камень.       Падение не было болезненным — Промпто успел вытянуть руки, однако слегка оцарапал ладони и колени о жесткую каменную кладку двора. Неподалеку раздались быстрые шаги, и вскоре в поле зрения появились черные ботинки. Все вокруг выглядело слегка смазанным, и Промпто понял, что уронил свои очки. Без них ему было так непривычно, что он совсем растерялся и даже не подумал посмотреть, где они.       — Ты в порядке? — спросил голос принца Ноктиса. Его интонации непривычно колебались, должно быть, от волнения, и Промпто просто не мог представить, как принц произнес бы это со своим обыкновенно упавшим выражением лица.       Он не успел ответить, как принц наклонился, поднял что-то с земли и, присев рядом с Промпто, сунул предмет ему в руку — очки.       — Спасибо, — пробормотал Промпто, отчего-то чувствуя себя неловко. Он был неуклюжим из-за своей медлительности, но обычно никогда не стеснялся этого. Если подумать, было множество случаев, когда эта неуклюжесть делала его смешным, — например, во время уроков физкультуры, особенно в начальном классе средней школы, — но прежде он даже не обращал на это внимания. Теперь же, если бы принц счел его смешным, Промпто бы расстроился еще больше, нежели просто споткнувшись о камень.       Принц встал и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.       — У меня руки грязные, — предупредил Промпто, но принц только закатил глаза и сам взял его за запястье. И если раньше Промпто чувствовал лишь неловкость, то после того, как принцу не удалось вытянуть его с первого раза, его обуял настоящий стыд, какого он не испытывал прежде. В конце концов, со своей силой принц все-таки смог поднять его на ноги.       — Ты в порядке? — снова спросил он, оглядывая Промпто с головы до ног.       — Да, спасибо за помощь, — ответил Промпто. Он достал из бокового кармана своего рюкзака салфетки и стал счищать грязь с ладоней и колен. Они были красными, и кожа слегка порвалась, но никаких серьезных ран не было, даже кровь не шла.       — Твои очки не сломаны?       Промпто поморгал.       — Вроде нет. Они все равно старые.       Принц сурово посмотрел на него, нахмурив ровные брови.       — В следующий раз будь осторожен.       Промпто опустил глаза, и его взгляд упал прямо на чистые, аккуратные коленки принца. Ноги его выглядели стройными и сильными, высокие черные носки обхватывали крепкие икры. Невольно в голове Промпто всплыло воспоминание: принц стоит возле стартовой линии, короткие рукава футболки обнажают крепкие руки, мышцы вырисовываются во время броска, все движения такие правильные и естественные, словно он обладает исключительным, особенным умением двигаться.       — Конечно, — сказал Промпто. Он сжал салфетку в своих пухлых пальцах и подумал, что следует выбросить ее в ближайшую урну.       Бросив на него последний косой взгляд, принц направился обратно к лестнице.       — Сегодня ты снова не голоден?       Промпто подумал о сэндвиче, который лежал у него в сумке, и понял, что впервые в жизни еда показалась ему настолько неаппетитной.       — Ага, — согласился он и пошел за принцем.              

14

      

      Дома Промпто встал возле зеркала и взглянул на себя. Он выглядел как всегда: чуть вьющиеся светлые волосы, торчащая челка, очки на носу, удобная футболка бледно-зеленого цвета и темные шорты с глубокими карманами. Это было то, что он всегда видел в отражении. Но на этот раз взгляд, которым он смотрел, немного изменился. Он пригляделся к своим чертам лица, к своим рукам, ногам — всему, что не было скрыто одеждой.       «Это не красивое тело», — подумал он, но в этой мысли не было прежней отстраненной, обесценивающей констатации. Вместо этого где-то внутри свернулся неприятный ком, и он вновь почувствовал себя неловко, однако эта неловкость была всего лишь отголоском того всепоглощающего стыда, который он испытал перед принцем.       Промпто начал думать, откуда взялось это чувство, но не столько потому что хотел понять его, сколько затем, чтобы от него избавиться.       — То, что нам неприятно делать… мы не любим, — произнес он, продолжая смотреть на свое отражение, прежнее, но совершенно новое. — Не нравится.       Когда бабушка Тиба спросила, понравилось бы ему чистить туалеты или нет, Промпто ответил «нет». С другой стороны, было бы ему неловко, если бы кто-нибудь застал его за чисткой туалетов? Раньше ответ тоже был «нет».       Но если бы принц застал, было бы неловко. Принц был первым, кто пришел ему в голову, как будто в той картине, в которой Промпто рассматривал мир, на переднем плане остался лишь один человек, а на заднем оказались все остальные — четкие и хорошо заметные, но маленькие и не имеющие особой важности.       Промпто вздохнул. Навязчивая картина того, как принц помогал ему подняться, снова встала перед глазами, и он покачал головой, отмахиваясь.              

15

             Ребенком Агаты-сан была замечательная девочка четырех лет по имени Флорис. Каждый взглянувший на нее мог с уверенностью сказать, что из нее вырастет по-настоящему красивая девушка, но красивая не королевской, точеной красотой, а красотой полевого цветка, пышущего цветом, здоровьем и природной силой. У нее были большие миндалевидные глаза, слегка песочный оттенок кожи, на которой, словно маленькие звездочки, были разбросаны рыжие веснушки. Когда она улыбалась, становилось понятно, что она из тех выразительно открытых людей, чью широкую улыбку невозможно подделать, если она не искренняя. Эта улыбка украшала ее лицо, словно драгоценность. Волосы у нее были длинные, светлые с золотом, и мама обычно собирала их в низком хвостике сбоку или сплетала в причудливую косу, мастерству которой позавидовали бы многие девочки.       К сожалению, образ жизни Флорис во многом не совпадал с потребностями ее характера. Из-за своей энергичности ей требовалось проводить больше времени с другими детьми, на воздухе, в поисках развлечений и просто тех вещей, которые могли бы заинтересовать ее очень молодой и любопытный ум, а таких вещей было множество. Однако у Флорис не было няни, чтобы присмотреть за ней большую часть дней, поэтому после слишком длинного — длиннее, чем для других детей, — дня в детском саду она возвращалась домой вместе с матерью и просто играла или смотрела телевизор. Делала она это очень шумно и беспокойно, потому что вся энергия, которая накапливалась у нее с поразительной быстротой, выбрасывалась именно в этой неприметной деятельности.       Агата-сан, занятая на работе с утра до вечера, очень уставала, и часто из-за множества забот у нее не хватало ресурсов для своего активного ребенка. Тем не менее, она очень старалась, как любая хорошая мать будет стараться для своего ребенка, несмотря на усталость, моменты разочарования и неудачи. За исключением невозможности сделать для своего ребенка больше, чем ей позволяло ее тело, она была счастлива жить такой жизнью — у нее была замечательная девочка, растущая доброй, пусть и временами капризной, работа давала ей возможность не нуждаться в материальной помощи от других людей, и более того, временами она даже могла побаловать не только дочь, но и саму себя.       К тому же, ей немало повезло с соседями. Все они были понимающими людьми и, в отличие от прошлого дома, где она жила вместе с еще совсем маленькой Флорис, не смотрели на нее с осуждением из-за шума и капризов ее дочери в позднее время. Более того, среди них она встретила женщину, которую даже могла назвать своей лучшей подругой — та была на несколько лет моложе самой Агаты и жила этажом выше вместе со своим мужем, с которым они недавно обручились. Оба составляли скромную, но умную семью молодоженов со своей собственной размеренной жизнью. Бона, правда, была жуткой болтушкой — Агата и подумать не могла, что однажды привяжется к такой разумной, но в то же время легкомысленной леди, тому типу, с которым раньше даже говорить толком не могла. Однако теперь Бона заходила к ней едва ли не каждый день и часто, с большим удовольствием, — что втайне привязало Агату к ней еще сильнее, — соглашалась присмотреть за Флорис.       Кроме Боны и ее мужа Агате удалось познакомиться с замечательной старой леди по имени Тиба, похожей скорее на племенную гадалку с ярмарки, чем на добрую старушку, что вязала детям свитера на праздники. Та, как оказалось, и сама растила детей в одиночку, даже не одного, а двоих, и сейчас гордилась теми, кем они стали, и тем, какую жизнь они вели. Это больше всего привлекло Агату, притянуло ее душевно к старой Тибе, пусть та и была довольно резка по отношению ко всем, кого встречала. И все-таки ее доброта была налицо, когда она, словно видя своими внимательными глазами каждую проблему Агаты, предлагала ей посидеть с Флорис в то время, когда Агате нужно было задержаться на работе или сделать срочный перерыв, чтобы не сойти с ума.       Еще в квартире по соседству, расположенной справа от ее двери, жил мальчик Промпто. Впервые, когда она встретила его, она спросила: «А где твои родители?» И мальчик просто посмотрел на нее и без всякой заботы ответил: «Они заняты». Она была в ужасе — с одиннадцати лет жить в полном одиночестве, как самостоятельный человек! Современные дети в таком возрасте ничего не знали о том, как правильно обращаться с деньгами, не были приучены к постоянному труду, нуждались в поддержке и наставлениях взрослых, чтобы не попасть в беду по незнанию. Но этот мальчик, казалось, был так далек от любой беды, словно те его вовсе не замечали и всегда проходили мимо, даже не бросив взгляда. Он умел делать почти любые бытовые вещи, кроме разве что готовки, самостоятельно считал и тратил деньги, которые ему присылали, хорошо учился и не был частью никакой дурной компании. Но самое удивительное, Агата даже не была этому поражена. Достаточно было взглянуть на Промпто, всегда такого спокойного и вежливого, чтобы точно сказать: он без всякого труда справлялся со своей непростой ситуацией и даже, казалось, не находил в ней ничего необычного. Поистине необыкновенный ребенок!       И все же она не могла не беспокоиться за него временами. Половину его необыкновенности составляла его странность — в нем всегда отсутствовало что-то детское, некое активное переживание, свойственное всем детям. И тем не менее он продолжал оставаться всего лишь ребенком во взрослом мире, и все еще существовали вещи, к которым он был не готов и с которыми не смог бы справиться. Поэтому Агата старалась присматривать за ним хотя бы одним глазом. Облегчением было для нее и то, что Промпто заприметила также старая Тиба. Можно сказать, она взяла его под свое крыло, хотя и не показывала этого. Что-то в этой пожилой женщине горело ярко, как справедливость, когда дело касалось нуждающихся или детей.       Промпто, между тем, был очень добр, и Агата не могла не заметить этого. Если Флорис, завидев его вечером, хотела играть, он соглашался. Он давал ей свой телефон и даже свою камеру, на вид дешевую, и все же — Агата была готова поспорить на это — дорогую для него. Хотя она была уверена, что, если бы Флорис попросила его игровую приставку, Промпто ни за что на свете не пошел бы на это. Он также соглашался встретить Флорис у детского сада неподалеку от их дома и разрешал ей посидеть у него в квартире, пока ее мама не вернется с работы. Агата с трудом верила, что ей приходилось от всей души благодарить мальчика, который еще учился в средней школе, за то, что тот присмотрел за ее ребенком.       Несмотря на то, что она едва умела справиться со своей собственной жизнью, она также не могла не присматривать за Промпто краем глаза, проникнувшись к нему своеобразным материнским сочувствием. В какой-то момент ей пришлось задуматься: может быть, такое взрослое поведение, какое он показывал, требовало и соответствующего отношения к нему как ко взрослому? Хотя и трудно себе представить, чтобы четырнадцатилетний мальчуган хоть в какой-то мере был взрослым, Промпто, несомненно, заслуживал к себе особенного подхода. И все же от подобного решения она сразу же отказалась. Дети есть дети, и даже у тех невероятных мальчиков и девочек с огромным уровнем интеллекта, позволяющим в два счета решать самые трудные задачки самым логичным путем, возникали в то же время самые обычные детские проблемы: сложные отношения со сверстниками, непонимание со стороны близких, неуверенность в себе, нелегкий выбор между хорошим и плохим даже в самых привычных жизненных обстоятельствах. Не каждый мог справиться с этим, и уж точно не мальчик, который последние несколько лет провел в одиночестве без всякой заботы со стороны взрослых.       Агата была счастлива, когда вместе с дочерью обосновалась в новом доме и обнаружила вокруг себя столько дружелюбных и понимающих людей — казалось, жизнь еще не была к ней так благосклонна, как когда подарила ей собственное место и тех, кто готов был помочь ей в трудную минуту. Точно так же она хотела быть человеком, который способен проявить ту же доброту в ответ. Поэтому для себя она решила, что постарается присмотреть за Промпто настолько, насколько это будет возможно.              

16

             Стоило Флорис только услышать шаги снаружи, как она тут же вскочила с дивана и побежала самостоятельно открывать замок на двери, хотя и едва дотягивалась до него. Промпто, который смотрел с ней старенький телевизор — примерно каждый раз, когда она приходила к нему, она считала нужным сказать, что ее телевизор был гораздо лучше, чем у него, — отправился следом. Он помог ей открыть замок, и она высунулась из-за двери, вертя головой по сторонам.       К вечеру пошел дождь, и еще полчаса назад поднялся настоящий ураган, державшийся не менее пяти минут, поэтому на полу этажа можно было увидеть небольшие лужи воды. Плитка, которой были выложены стены, блестела от влаги.       Поняв, что звуки шагов оказались ложной надеждой, Флорис надула щеки. Однако, заметив мелькнувшую вдалеке молнию, она потянула Промпто за футболку.       — Смотри, смотри! — воскликнула она воодушевленно. Глаза ее блестели от восторженного любопытства.       — Осторожно, тут вода, — сказал Промпто, смотря чтобы Флорис не намочила свои тапочки. Повезло, что она успела сунуть в них ноги до того, как выбежала. Обычно она так торопилась везде и повсюду, что всегда забывала о таких мелочах. — Вот, встань сюда. Тут сухо.       Она подвинулась, как он и сказал, и приподнялась на носках, схватившись за этажную перегородку. Ее глаза лишь едва-едва могли выглянуть наружу.       — Ба-бах, — сказала Флорис, и где-то далеко раздался гром. Она снова повторила «ба-бах», но уже более грубо, стараясь имитировать низкий громовой раскат.       Промпто взглянул вниз, на двор их дома. На темном асфальте уже появились две большие лужи, а их поверхность усеивали лопающиеся водные пузыри, предвещающие нескорое окончание ливня. Газон был заметно затоплен, несмотря на предшествующую засуху. В воздухе тянуло свежим землистым ароматом, столь приятным после недель жары и пыли. Вдалеке на фоне темного грозового неба серебряными столпами возвышались две башни дворца, а перед ними, похожие на невысокую стену, тесно и выстроились стеклянные здания центра. Их этажи светились желтыми полосами, напоминая линейную мозаику печатной платы. За туманом дождя можно было хорошо увидеть горящие на их вышках красные и желтые огни.       Флорис попыталась высунуть руку наружу, под дождь, но не дотянулась из-за своего маленького роста. Тогда она хлопнула по поверхности перегородки и уставилась на свои мокрые руки. От своего непритязательного развлечения ее отвлек шум подъезжающей к дому машины — судя по цвету и знакам на дверцах, это было такси. Флорис тут же снова встала на носочки, едва не подпрыгнула, однако все равно не смогла увидеть двор.       — Что там? — спросила она у Промпто.       — Приехала твоя мама, — сообщил Промпто, наблюдая, как из машины выходила Агата-сан и открывала свой зеленый зонтик. Она отперла ворота дома своим ключом и с трудом обошла все лужи во дворе.       — Мама! — крикнула Флорис, махая рукой, хоть и со двора, наверное, было видно только ее маленькую ладонь. Сквозь шум дождя едва можно было разобрать ее голос, однако Агата-сан, похоже, услышала, потому что подняла голову и улыбнулась. На лестнице ее шаг ускорился, и вскоре Флорис уже бежала ей навстречу, чтобы броситься в объятия.       Промпто слегка улыбнулся, жалея, что под рукой у него не оказалось камеры. Они выглядели такими необычайно счастливыми, что, казалось, на них можно было смотреть очень и очень долго.       Агата-сан, всегда дружелюбная и вежливая к нему, поблагодарила Промпто за помощь и спросила, не хочет ли он перекусить.       Промпто думал согласиться, но в голове у него как назло всплыло собственное отражение в зеркале, и он споткнулся о собственный язык. Конечно, он был голоден, и раньше ему бы и в голову не пришла мысль отказаться от такого щедрого предложения. Теперь же он, одолеваемый одновременно пустым желудком и нежеланием брать в рот ни кусочка, был растерян перед неожиданной дилеммой.       — Все в порядке? — спросила Агата-сан, и Промпто понял, что так и не ответил на ее предложение. Как только он с большой неуверенностью собрался отказаться, в голове промелькнула одна мысль.       — А вы не знаете, что нужно есть, чтобы похудеть?       Агата-сан выглядела удивленной, и ее глаза быстро скользнули по фигуре Промпто.       — Ты хочешь похудеть, Промпто? — голос ее прозвучал очень мягко.       — Думаю, да.       На пару секунд взгляд Агаты-сан скользнул вверх, как бы в задумчивости, после чего она щелкнула языком и улыбнулась, как всегда, очень мило.       — Давай так. Почему бы вместо того, чтобы худеть, тебе не поставить перед собой другую цель — позаботиться о своем здоровье? Если ты подберешь себе хороший рацион и будешь правильно питаться, я уверена, что это не только поможет твоему телу, но и заставит тебя чувствовать себя намного лучше, потому что очень многое в нашей жизни зависит от того, что мы едим. Как это звучит?       Промпто удивленно моргнул, не ожидая такого сложного ответа. Хоть он и не совсем понял, что именно предлагала ему Агата-сан, ее слова оставили в нем какое-то смутное, еще только зарождающееся сомнение, словно всю жизнь он мог делать что-то неправильно. Например, питаться. Он знал, что между одним блюдом и другим была большая разница, и все же для него наиболее значимым всегда становился вопрос вкуса. О другом он заботился мало.       — Хорошо, — сказал Пропмто.— Как мне это сделать?       — Для начала зайди к нам на ужин, ладно? И я все тебе расскажу. И кстати! Если ты хочешь сбросить вес, то в этом тебе точно поможет спорт.       Промпто вспомнил свои уроки физкультуры, и всякая решимость, которая в нем была, пошатнулась.       — Спорт?..       — Ну конечно. Не пугайся этого слова, — подбодрила его Агата-сан. — Главное — это движение. Нужно просто двигаться.       На ум Промпто пришел принц Ноктис, стоящий на стадионе перед белой линией. То, как слитно и связно двигалось его тело во время броска мяча, как красиво это выглядело. «Может быть, спорт — не так уж плохо», — решил Промпто, хотя и думал при этом не про себя, а про принца.              

17

             — Фу, — сказал принц Ноктис, при этом лицо его сморщилось в отвращении.       — Фу, — согласился Промпто.       Они смотрели на большого жука-дровосека, карабкающегося по палке. Его черное, вытянутое тельце подрагивало от усилий, а лапки усердно шевелились. Это зрелище вызывало в Промпто некую смутную тревогу, похожую на пробуждение от ночного кошмара. Он никогда не считал жуков уродливыми, у него даже есть пара фотографий жука-носорога, которого он увидел в парке в центре города. Тогда ему нужно было в магазин, где продавали подержанные книги — среди них он надеялся найти старые издания «Сокровищ Сольхейма» о механизмах древности, встречающихся за пределами Инсомнии. На более новое, художественное издание у него не хватило бы денег, даже если бы он не ел полгода.       Тем не менее, не чувствуя никакого глубокого отвращения к виду жуков или самим жукам, — да и был ли в этом смысл, если они существовали по своей природе точно так же, как существовал и Промпто, и другие люди? — он все-таки не мог не испытывать затаенного беспокойства при наблюдении за быстрым и беспорядочным шевелением жука-дровосека.       — Ты тоже не любишь жуков? — спросил принц Ноктис, поднимая взгляд. Он продолжал всегда смотреть либо на плечо Промпто, либо за него, но так было гораздо лучше, чем когда он отворачивался вообще. Раньше Промпто казалось, что он делал так из-за нежелания общаться и устанавливать контакт с другими людьми, однако теперь, когда они, казалось, нашли общий язык, причина должна была быть иной — возможно, принц просто смущался, точно так же, как смущался своего невежества в библиотеке или того, как он долгое время стоял возле дерева, глядя на белку.       И все же Промпто продолжал находить удивительным то, как принц, невзирая на его закрытый и отстраненный способ держать себя, несмотря на характер, любящий спокойствие и тишину, мог быть таким общительным и свободным в своей речи. У него была несколько дурная заметная резкость в высказываниях, которую он тут же замечал и за которую извинялся, но все же это была такая искренняя и естественная его черта, не несущая в себе никакого зла, что Промпто едва мог заметить в себе какую-либо обиду. Напротив, порой он даже находил очаровательным то, как складно и невозмутимо принц говорил в один момент и каким ворчливым он становился в другой, когда позволял чему-то настоящему в себе выйти за пределы приличий. За все недолгое время, что они общались, принц показал себя приятным собеседником, и Промпто, вспоминая слова бабушки Тибы и прислушиваясь к себе, понимал, что говорить с принцем, даже просто проводить с ним свободные минуты во время обеда ему нравилось.       Между тем, первое впечатление, которое принц произвел на всех, в том числе и на Промпто, почти не было ошибочным. Ко многим людям он был холоден, потому что не хотел с ними разговаривать. Другое дело, что это вовсе не было чем-то личным, или затаенной враждой против всех, или королевской заносчивостью. Он никогда не был против с кем-то познакомиться и даже подружиться, но неловкость и смущение от пристального внимания, от возможности оказаться хуже, чем все о нем представляли, заставляла принца держать дистанцию. Размышляя об этом, Промпто вспоминал его в библиотеке: раздраженного, стесняющегося своей некомпетентности в самом простом вопросе, в то же время окруженного со всех сторон людьми, которые наблюдали за каждым его движением просто потому, что он был принцем и когда-нибудь станет их королем. Все дело было в страхе оказаться тем королем, о котором будут говорить: «А ведь когда-то он не знал, как взять книгу в библиотеке!» Этот страх был порожден большой ответственностью, и ее тяжесть, несмотря на осознание, Промпто не мог себе даже представить.       Он только начинал понимать, как далек он в действительности от принца. Между тем, что чувствовал принц, и тем, что чувствовал сам Промпто, лежала огромная пропасть, и она увеличивалась с каждым днем, когда Промпто удавалось узнать о нем что-нибудь новое, еще более сложное для осмысления. Он еще не был слишком внимателен к деталям, к их огромному множеству, и потому мозаика, которой был для него принц, иногда казалась дырявой и запутанной, с похожими, но в то же время разными кусочками для совершенно разных частей этой картины. Укладывать в голове всю эту сложность, всю глубину, было тяжело для человека с таким типом восприятия, как у Промпто.       Тем не менее, было мало вещей более приятных и волнительных для него в эти дни, чем понимать что-то новое о принце. Все равно что узнавать интереснейший сюжет видеоигры, но в настоящем мире, с настоящими переживаниями.       — Не люблю, — сказал Промпто, наблюдая, как жук-дровосек, наконец, сполз с палки и затерялся в траве. — В них нет ничего ужасного или странного… но мне они не нравятся.       — А по-моему, они уродливые. Они выглядят неприятно, потому что так сильно не похожи на нас.       — Но птицы тоже не похожи на нас, и они приятные.       — Ты бы хотел стать жуком? — спросил принц. Промпто покачал головой. — А птицей? Идея стать птицей более привлекательна, чем идея стать жуком.       — Думаю, если бы я был жуком, мне было бы все равно.       Принц поднялся с земли и отряхнул колени от прилипших крошек земли.       — Тогда, может быть, стать жуком было бы не так уж плохо, — с каким-то непонятным чувством сказал он и направился обратно к школе.       Только гораздо позже — не один год спустя — Промпто поймет: это была досада.              

18

             Промпто вздохнул и застегнул молнию своей светлой спортивной куртки до самой шеи.       Маленькие часы на столе показывали двадцать минут шестого утра, солнце только-только поднималось над горизонтом, густо поливая золотом окрестности, а тихий жилой район ухватывал последние минуты сна. Это был первый беговой день Промпто. Вчера он специально освободил свои игровые часы для того, чтобы лечь и проснуться пораньше, и уже это оказалось не так-то просто с его устоявшимся режимом. Но, как и любая первая попытка, этот порыв вызвал в нем достаточно волнения, чтобы проснуться бодрым и все еще не отказавшимся от своей идеи.       Глядя в зеркало, он чувствовал себя как будто бы подвешенным. Не то чтобы ему хотелось идти на стадион и в ближайшие полтора часа наворачивать круг за кругом, преодолевая чудовищную усталость, одышку и боль в ногах, но в то же время он был нацелен сделать именно это. Прошлые неудачи на занятиях физкультуры подготовили его к тому, что это будет трудно, и все же он верил в то, что мог справиться, если бы выложился как следует. В конце концов, это всего лишь бег — ничего невозможного.       Вчера вечером он ужинал тушеными овощами, слишком мягкими и разваренными от сока, и яйцами, все по рецепту, который написала ему Агата-сан. Это была первая едва, которую он полностью приготовил себе самостоятельно, а также первая еда, которую он действительно счел невкусной. Но поскольку ничем другим он по дороге домой не запасся, выбирать было не из чего. На полках стояли пачки лапши, но он пообещал Агате-сан, что откажется от них настолько, насколько это было возможно. К тому же, в конце концов сказал он себе, овощи были съедобными и сытными, что избавляло его от необходимости перекусывать перед сном.       «Ничего страшного, — сказала Агата-сан, зайдя к нему чуть позже. — Это была твоя первая попытка. Только подумай, сколько всего ты сможешь себе приготовить, когда как следует овладеешь самыми простыми навыками. Представь, что продукты — это такие универсальные детали, из которых ты можешь сделать много разных штуковин! Разве это не интересно?»       Когда она описала это с такой стороны, Промпто почувствовал себя легче и не стал расстраиваться из-за неудачи. Он с самого начала не рассчитывал на хороший результат — как минимум потому, что толком не умел пользоваться плитой, — но и не ожидал, что отсутствие знаний о готовке сделает, казалось бы, настолько повседневное дело таким сложным. Многие готовили, значит, и Промпто мог этому научиться.       Многие бегали по три круга, по восемь и больше, значит, и Промпто тоже мог.       Он пришел на небольшое поле неподалеку от своего дома, мимо которого часто проходил, если ему нужно было зайти в хозяйственный магазин. В такой ранний час там была только женщина, выгуливавшая двух маленьких собак, и мужчина в шортах и майке, бегущий по дорожке. Он был взрослым, с крепким, спортивным телосложением, бежал широко, в размеренном ритме. На специальном поясе у него был телефон, а в ушах — наушники. «Наверное, он здесь каждый день», — подумал Промпто, ступая на расчерченную дорожку и официально начиная тем самым свое первое беговое утро.       Он читал, что бежать нужно в среднем, наиболее комфортном темпе, вдыхать через каждые два шага и выдыхать через следующие два, что замедляться, когда устал, — это нормально, особенно для новичков, — хотя в этом плане он не был таким наивным и понимал, что не стоит пользоваться частыми паузами в беге, поскольку это чревато и вовсе отсутствием бега, особенно для него, человека, который это дело совсем не любил. Все эти советы казались довольно удобными, но уже к концу своей первой беговой недели Промпто поймет, что здесь, на беговой дорожке, он мог рассчитывать только на самого себя, свою выдержку и свои ноги, ибо не существовало ни одного такого правила, которое лишало бы усталости или неожиданно придавало новых сил, а все, что ему оставалось делать, это раз за разом преодолевать себя и свою слабость.       Но заметит он не только это, но еще и то, что в крайней усталости его ноги бежали сами по себе, без его ведома, и могли бежать до тех пор, пока он не споткнется или пока его мышцу на сведет судорогой. Главным в этом деле было не останавливаться и держаться, пусть даже и в таком черепашьем темпе, как можно дольше, и позволить своим мыслям бродить во все стороны, кроме той, которая приводила его к желанию остановиться и сесть на землю, потому как, если бы он это сделал, встать было бы уже решительно невозможно.       Тем не менее, все эти истины будут приходить к нему медленно, с опытом и временем, а пока что шло его самое тяжелое время, время освоения, привыкания к тяжелому труду, которым раньше он себя не утруждал просто из знания, что у него не было к тому нужных способностей, а значит, и смысла заниматься этим не было никакого. Пока что он бежал, растеряв, несмотря на комфортную скорость, все свои силы на старте, и пытался услышать мир за сосредоточением на дыхании и взглядом на ноги — всем, что в тот момент составляло его восприятие.       Отвлек его внимание мужчина-бегун, который, казалось, не испытывал никакой усталости, а наоборот, был полностью увлечен и даже доволен своим занятием. Поравнявшись на секунду с Промпто, он улыбнулся, кивнул и сказал:       — Доброе утро.       После чего устремился дальше, и его ровный темп, длинные ноги и блестящие на плечах капли пота были словно гимн тяжелому труду, а Промпто оставалось только смотреть на его спину, упругие шаги и воображать, возможно ли, чтобы неподъемная и несокрушимая тяжесть, которую он испытывал после пары кругов, могла однажды превратиться в эту легкость, которую не сломить и пятнадцати, и двадцати кругам.       Время шло медленно, и каждая минута вместе с каждой мыслью в голове Промпто словно бы растекалась, растягивалась и никак не заканчивалась, и круги становились все длиннее, чем их насчитывалось больше. Промпто переходил на шаг, когда чувствовал, что готов упасть, и снова совершал упорные попытки бежать, когда воздух начинал циркулировать в легких, однако за свои перерывы платил суровой болью напряжения в расслабляющихся мышцах. Думать он мог только о моменте, когда все это, наконец, закончится, или только о двух словах, сменяющих друг друга со скоростью перебирания лапок жука-дровосека: «мучительно» и «устал». И все же при этом ему даже мысли не пришло сдаться, закончить все это, отказаться от идеи, и он уже даже смирился с «мучительно» и «устал», которые, он знал, будут преследовать его каждый следующий день, каждую следующую неделю, даже каждый месяц, пока он, наконец, не сможет, как тот мужчина-бегун, лететь по дорожке, беззаботно слушая музыку. Потому что, не отдавая себе в том отчета, он уже решил, чего хотел, и это было не столько желание, сколько необходимость, такая же, как необходимость уметь считать деньги, загружать стиральную машину, ходить в школу и учиться. Просто к этим необходимостям он привык уже давно и выполнял их с автоматической легкостью, а эта необходимость, необходимость в том, чтобы никогда больше не чувствовать ужасного стыда за свое тело, или, если заглянуть еще глубже, необходимость соответствовать тому, что желаешь получить, — эта необходимость в нем была новой и не устоявшейся как следует, однако она уже заняла место внутри него и начала действовать.       Солнце медленно поднималось все выше, пот тек по его лбу, вискам и шее, и, когда сработал будильник в его кармане, оповещающий, что прошел уже целый час, Промпто позволил себе закончить пробежку и уперся руками в колени. После двухминутной передышки он заметил, что мужчина тоже сошел с беговой дорожки на траву и теперь выполнял разные упражнения. Немного подумав и решив, что в таком состоянии он не сможет устать еще больше, Промпто последовал его примеру. Он размял шею, руки, несколько раз потянулся. Заметив его, мужчина показал большой палец, а затем принялся делать наклоны. Промпто составил ему компанию до тех пор, пока мужчина не начал приседать. Для бескостных ног Промпто это показалось смертельно опасным, и в конце концов он направился домой, чувствуя себя одновременно тяжелым и легким.       В тот день его мышцы болели так сильно, что к вечеру вовсе одеревенели. Однако, несмотря на эту боль, необходимость уже тикала в нем, как часы, и через день он снова встал на рассвете, застегнул свою спортивную куртку и отправился в парк, где тот же самый мужчина-бегун дал ему «привет», а он, Промпто, снова истек потом и чудовищно устал, но вопреки этому бежал, ходил и дышал целый час.              

19

             «Движение», — сказала Агата-сан, и он двигался.       Он старался воспользоваться любой возможностью сделать несколько лишних шагов, заняться чем-нибудь стоя, а не сидя или лежа, и даже, невзирая на свою нелюбовь к бессмысленных прогулкам, начал чаще выходить из дома.       Бабушка Тиба не успевала кормить кошек, потому что каждый день Промпто выносил им миску молока. Это требовало обязательного спуска и подъема по лестнице со второго этажа и обратно, а значит было полезно. Спустя пару дней кошки даже начали привыкать к его щедрости и ожидали своих порций, лежа на мусорном баке или выбегая из-за него, стоило только услышать шум.       Кроме того, Промпто не один час тратил на готовку, а после нее чувствовал себя почти таким же измотанным, как если бы сдал норматив на физкультуре. Раньше самым трудным ему казалось правильно обращаться с плитой, но в процессе своего обучения он обнаружил такое множество неизвестных для себя вещей, пробелов в своих знаниях, которые он не мог заполнить никакими «возможно, это надо делать так же, как…», и эти пробелы разверзались перед ним, как пропасть, в самые неподходящие моменты. Например, он и не знал, что некоторые блюда нужно обязательно прикрывать крышкой. Не видел разницы между сильным огнем, средним и слабым, думая, что от этого зависит лишь скорость приготовления. Не мог определить степень готовности блюда на вид и даже на вкус, просто потому что не знал, каким оно должно выглядеть и каким должен быть правильный вкус. Так, картофель он ел недоваренным, а курица часто варилась так, что сама сползала с кости.       Кроме того, одним из самых трудных этапов для него была нарезка. На нее он тратил около часа, потому что не умел толком обращаться ни с ножом, ни с фруктами или овощами, которые требовалось нарезать, а также совершенно не представлял, каким должен быть результат. В рецептах, которые на планшете показывала ему Агата-сан, все выглядело уже готовым и красивым, идеальным, как в кулинарных передачах, однако то, что видел Промпто на своем столе, казалось не то что далеким от идеала, но и вовсе не похожим на первоначальный продукт. В тех же кулинарных передачах, которые Промпто иногда включал во время ужина, люди так умело и быстро справлялись с нарезкой, жаркой, тушением, и вовсе не чувствовали, будто уронят себе на ногу поднос, когда доставали его из духовки, в отличие от Промпто; уж он-то так опасался обжечься или пораниться, что точно уверился: однажды его чрезмерные усилия приведут к противоположному результату.       Впрочем, один успех у Промпто насчитывался — он прекрасно готовил рис, потому что, к счастью, в ящиках кухни нашлась рисоварка.              

20

             Промпто никогда не испытывал потребности в дружбе или друзьях, не потому что сама идея дружбы не привлекала его, а потому что никогда в своей жизни, встречаясь с людьми, общаясь с ними, контактируя, он не чувствовал в себе желания остаться с ними рядом. Может быть, если бы однажды в голове у него вспыхнула лампочка, метафорически выражавшая мысль: «я хочу побыть с тобой еще немного!», тогда он бы и задумался, что здесь, с этим человеком, стоявшим напротив него, он хотел бы подружиться. Однако такого никогда не происходило, и он просто не рассматривал себя как часть компании, связанной между собой узами дружбы. И по этим узам, не испытывая в них нужды, он не тосковал.       Тем не менее, благодаря комиксам, книгам, фильмам и видеоиграм у него имелись некоторые представления о дружбе: например, друзья должны были обменяться номерами телефонов, чтобы созваниваться по вечерам, должны были встречаться по выходным за игрой в бейсбол или футбол, должны были иметь общие интересы, общие шутки — в общем, дружба, по мнению Промпто, строилась на желании проводить время вместе, а друг был первым человеком, который приходил в голову при мысли о любых развлечениях. Как видно, многое из того, что он знал о дружбе, было чистой воды стереотипом, построенным на массовой развлекательной культуре, либо же на мельком увиденных или подслушанных ситуациях его одноклассников, да и те были приняты с детской наивностью или со временем идеализировались в его сознании.       Дружба в восприятии Промпто лежала исключительно на светлой стороне человеческих отношений. Конечно, не раз ему доводилось встречать сюжеты с предательством, однако предательство он не считал частью дружбы, скорее отдельным от нее и в некотором роде противопоставленным ей понятием. Другое дело, что предательство зачастую было порождено недопониманием, завистью, обманом, несхожестью взглядов, — теми вещами, которые могли разрушить любую, даже самую крепкую дружбу, а если и не разрушить, то изменить таким образом, что она становилась лишь мучительной связью между людьми. В сюжетах такие тонкости не поднимались, поэтому Промпто о них не знал и не думал. Впереди ему предстояло на собственном опыте почувствовать, через какие сложные и неотвратимые метаморфозы проходила дружба, однако случиться этому предстояло еще очень и очень нескоро, лишь тогда, когда мир, каким Промпто знал его, начнет бесконтрольно и неизбежно разрушаться.       А пока что Промпто оставался все тем же маленьким мальчиком, в голове у которого никакая метафорическая лампочка не загоралась, не пробуждалось никакого неожиданного желания, ни сознательного, ни бессознательного, удержаться подольше рядом с кем-то по той лишь причине, что ему нравилось проводить с этим человеком свое время. Тем не менее, не было неправдой то, что некоторые зачатки этой эмоции, этой внутренней потребности, необходимой каждому человеку и в особенности четырнадцатилетнему ребенку, — не было неправдой, что эти зачатки постепенно в нем формировались.       Например, когда он смотрел на принца Ноктиса, на его черную выглаженную форму, пиджак без единой складочки, идеально белую рубашку с лентой-галстуком вокруг шеи, на его ноги в шортах и отчего-то, совершенно непонятно отчего, красивые колени; когда смотрел на взъерошенные волосы и длинную челку, на лицо с одним и тем же выражением скуки в опущенных уголках губ и взглядом, устремленным куда-то и никуда конкретно, на гладкую бледную кожу, которую солнечный свет превращал в белое золото, — глядя на все это, Промпто чувствовал себя прикованным к этой картине, словно смотреть на нее можно было бесконечно долго, и всякое изменение в ней не должно было остаться незамеченным, ведь каждая ее деталь важна и значима. Он был очарован принцем, его необыкновенной красотой, сочетанием этой красоты с его несколько несносным характером, сочетанием этой несносности с внутренней добротой, доброты со скукой, скуки с весельем, в общем, очарован тем, как его прекрасная внешность несла за собой множество разных качеств и черт, каждая из которых, хорошая или плохая, встречалась Промпто с одинаковым радушием.       Например, когда принц говорил хорошие вещи, резкие, честные, неприятные, когда он извинялся за грубость, когда был смущен, когда казался неясным и смутным в своих эмоциях, как неясна и смутна луна за туманом облаков, когда молчал, наслаждаясь отсутствием слов, когда ясным, умным взглядом смотрел куда-то в плечо или за плечо, — в такие моменты Промпто наслаждался всем, что получал, и не замечал, как становился все более и более жаден к тому, что ему давали; и если ему давали молчание, то ему было этого молчания мало, когда приходило время расстаться.       Промпто не был хорошим рассказчиком, его дни наполнялись вещами исключительно для его удовлетворения, вещами, которые, даже если бы и были забавными или интересными, он не сумел бы такими представить другим людям. И он никогда не испытывал нужды похвастаться успехами, поделиться неудачами, рассказать о новых вещах, которые он узнал, и даже не представлял себе, что нечто подобное о нем может быть любопытно другим людям. И все же получать от принца хотя бы один вопрос, будь это вопрос о том, любит ли Промпто жуков, или о том, фотографирует ли он все подряд, получить один такой вопрос приятно, как съесть вкусную еду будучи голодным, хотя даже голод и вкусная еда никогда бы не сумели дать Промпто столь приятного чувства. Его голод был скорее голодом одинокого человека, а вкусная еда — вниманием принца, каким бы оно ни было: вежливым, небрежным, пристальным, скучающим, — все казалось одинаково вкусным.       Наверное, какой-нибудь другой человек, если бы сел в тот день на лестницу рядом с Промпто и проявил разумную каплю внимания к нему, сумел бы вызвать в Промпто проблеск интереса, тусклый, как далекая звезда, но все же способный к свечению. И если бы Промпто взглянул на этого человека два или три раза, и если бы вдруг заметил, что этот человек в чем-то противоречив таким образом, какой хочется разгадать, словно любопытную загадку, может быть, Промпто и взглянул бы на него в четвертый раз, а затем в пятый — до тех пор, пока не разгадал бы загадку, и к тому времени, возможно, он бы уже подошел к этому человеку достаточно близко, чтобы однажды они могли стать друзьями. Однако вряд ли хоть один человек, кроме принца, имел в себе такое сильное противоречие, которое задело бы даже прямолинейное и плоское восприятие Промпто. Там, около дерева, в своей черной одежде, с поразительно красивым лицом, принц смотрел на белку, которую Промпто видел днем ранее, стоял на том же месте, где до этого стоял Промпто, а потом, когда увидел, что Промпто смотрел на него, он быстро, с каким-то инстинктивным испугом опустил широко раскрытые глаза и едва не убежал, а красивое лицо, покрытое тенью листвы, было в едва заметных розовых пятнах. Некоторые люди смотрели на звезды и становились астрономами, некоторые видели горизонт и становились мореплавателями, кто-то мог заметить, как птицы улетали осенью и возвращались весной, и спросить себя: почему? — и, чтобы ответить на этот вопрос, становился орнитологом. Вопрос «почему?» и последующее «а может быть…» точно так же определило будущее Промпто.       И пусть он мало знал о дружбе, пусть никогда не нуждался в ком-то рядом, чтобы разделить игру, разделить работу, разделить время, пусть не представлял себе, каково это — нуждаться, пусть так; но он не мог — нет, для него это было невозможно — пропустить тот момент, когда, наконец, лампочка в его сознании зажглась, и ее свет оказался столь ярким, что на мгновение ослепил его.       Это был момент, когда принц впервые поднял на него взгляд, ясный, красивый сине-серый, сияющий интересом. Он посмотрел прямо в глаза Промпто и спросил его:       — Ты тоже играешь в «Рыцарей»?              

21

             Однажды, в один из дождливых дней начала ноября, Промпто сидел на крыльце заднего двора школы, как и привык делать за последние месяцы, и пытался сфотографировать круги капели на большой луже. Принца не было, вероятно, из-за плохой погоды, поэтому Промпто забрался на самую высокую ступеньку и наблюдал, как с короткой крыши скатывалась вода. Несмотря на пасмурное небо с густой пеленой облаков, день был теплым, и мягкий ветер, взлетающий на крыльцо, покачивал челку Промпто.       Он не рассчитывал, что принц придет, потому как время, когда они обычно встречались, уже давно прошло, однако тот появился и сел рядом с Промпто, выражая каждым движением непривычную целеустремленность.       — Ты здесь. Я кое-что хотел тебе показать. — Принц открыл свой кожаный портфель через плечо, достал оттуда какую-то книгу и протянул ему. — Вот.       Промпто, несколько удивленный, положил камеру на колени и взял упомянутую книгу. У нее была светлая обложка кремового цвета, совершенно ровный, избавленный от морщинок корешок и острые уголки, в общем, книга выглядела новенькой, словно только что была поставлена на полку книжного магазина и тут же куплена каким-то энтузиастом.       — Я нашел ее в библиотеке во дворце и вспомнил о том, как ты рассказывал про эту башню. Подумал, что тебе будет интересно почитать.       — Ух ты, — только и сумел сказать Промпто, чувствуя неожиданную приязнь оттого, что его случайные слова, которым он даже не придавал значения, были услышаны и даже восприняты настолько, чтобы все случилось так: книга, принесенная из дворца, лежала в его руках. — Спасибо. Мне вернуть ее сегодня?       — А? — недоверчиво отозвался принц. — Нет, ты можешь читать столько, сколько пожелаешь. Иначе какой смысл мне тебе ее давать?       Он небрежно махнул рукой. Поразительно, как иногда он был слишком ленив, чтобы даже пошевелиться, и как временами его энергия выливалась в самые разные жесты.       — Но разве книги из дворцовой библиотеки можно так просто забирать?       — Посмотри на нее. Этой книге, наверное, уже несколько лет, и не похоже, чтобы кто-то даже взглянул на нее. Никому не придет в голову искать вещь, о существовании которой он даже не знает. Выходит, я делаю хорошее дело, давая ее тебе.       Промпто улыбнулся, позабавленный.       — Похоже на то.       Когда он открыл книгу, всякие сомнения в том, что хотя бы один человек был в ней заинтересован, развеялись, ибо корешок хрустнул так, как могла хрустеть только та книга, которую еще ни разу не открывали. Звук был таким громким, что принц приподнял брови, и его выражение отчетливо произносило: «ну вот», как «ну вот, я же говорил», и это заставило Промпто снова улыбнуться.       Пока он листал книгу, принц сказал:       — Я заметил, у тебя новая камера.       — Угу. Родители подарили мне на день рождения.       — Так у тебя сегодня день рождения?       Голос принца прозвучал странно, и Промпто поднял глаза, чтобы взглянуть на него.       — Нет, он был в прошлую субботу.       Он не чувствовал неловкости, когда говорил об этом, потому что на то не было никаких причин, какие могли быть у любого другого ребенка — он не походил на других детей, и его день рождения не походил на дни рождения других детей. Он не жаждал поздравлений, потому что почти не получал их, и картины счастливых семей в праздничных колпаках, среди разноцветных шаров и конфетти, с именинниками, задувающими свечки на торте, все эти картины не трогали его до глубины души, и он не чувствовал никакого родства с ними. И не было никакой обиды, потому что обида могла родиться в нем только через зависть или через чувство неполноценности, в осознании, что ему не додают того, что есть у других детей. Даже окажись он на месте тех самых именинников, сидящих перед огромным тортом и задувающих свечи, которые утопали в горе сливок, и будь вокруг хоть вся его семья, хоть десяток друзей, он не почувствовал бы и на долю больше наслаждения, чем когда в одиночестве ел торт и запивал его газировкой за просмотром любимого фильма.       Однако совершенно другое дело: он мог не нуждаться в поздравлениях, в подарках, в декорациях, оформленных исключительно из желания порадовать, или в любящем окружении, которое проникнуто радостью за то, что он живет, и все же в глубине души у него сверкала, как одинокая звезда, тоска. Но тоска не по всему этому, а по желанию это получить. Иногда, особенно по праздникам, когда концентрация чувств людей вокруг становилась очень плотной и сильной, он чувствовал какую-то неправильность в самом себе. И все же не настолько сильную, чтобы она беспокоила его днем позже.       Принц вытянул ноги перед собой — они легли на острые углы ступеней, и стена дождя, льющаяся с крыши, едва задевала носки его ботинок.       — Значит, ты праздновал с родителями? — голос его звучал не слишком заинтересованно, тем не менее, он спрашивал, и Промпто счел это не просто вежливостью.       — Нет, мои родители не в Инсомнии. Они прислали мне подарок по почте.       На этот раз принц, к неожиданности Промпто, выглядел искренне удивленным. Его рот слегка приоткрылся, словно на мгновение он растерялся, а затем брови чуть сошлись, возвращая ему строгий, задумчивый вид.       — Почему они не приехали на твой день рождения?       — Зачем? Они очень заняты, к тому же, это недешево.       Морщинка на лбу принца углубилась.       — Разве ты не расстроен из-за того, что их не было?       Промпто задумался и по привычке постарался встроить этот вопрос в систему, которую предложила ему бабушка Тиба. Он заметил, что отталкиваться от ее слов всегда легче, когда ему задавали вопросы, каким-то образом связанные с «нравится» или «не нравится». Конечно, вот так, с ходу, ответить было трудно, особенно когда вещи не укладывались однозначно на одной или другой стороне весов и одновременно с тем не принадлежали к равнодушной середине.       — Я думаю, что уже привык, — в конце концов ответил Промпто. — Они приезжают раз в две недели, иногда реже, и мы уже давно не видимся так часто, как раньше.       Принц Ноктис молчал некоторое время, и Промпто, решив, что на этом разговор окончен, снова вернулся к книге. Однако уже через пару секунд он вновь обернулся, на этот раз глубоко удивленный, когда принц сказал:       — Раз у тебя был день рождения, я дарю тебе эту книгу. Ты можешь забрать ее навсегда — теперь она твоя. Если хочешь, конечно.       Промпто смотрел на него большими от изумления глазами, не находясь, что на это ответить.       — Разве так можно? — спросил он наконец.       — Разве я не принц? — отозвался принц Ноктис. — Я могу сделать такую мелочь, если захочу. Когда-нибудь библиотека все равно станет моей, и даже тогда, уверен, ты все еще был бы первым, кто взял бы эту книгу в руки.       Пусть он и говорил небрежно, подчеркивая, как мало для него стоил подобный поступок, но сам жест нес в себе столько доброжелательности и заботы, что Промпто не мог не почувствовать глубокой, теплой, удовлетворяющей нутро благодарности, украшенной восторгом оттого, что этот самый жест исходил от человека, который ему очень нравился.       — Большое спасибо, Ваше Высочество.       Принц не смотрел на него, и все же Промпто мог увидеть, как покраснели кончики его ушей; весь его тон, когда он ответил, был полон недовольства.       — Хватит. Просто Ноктис. Ты не должен обращаться ко мне так официально. И мне это не нравится.       Промпто не мог себе представить, что к принцу можно обращаться без уважительного статуса. Одна мысль об этом заставляла его чувствовать себя неловко и краснеть.       — Хорошо. Еще раз спасибо. Я очень ценю это, — добавил он с искренностью.       — Отлично, — пробормотал принц Ноктис. — Здесь холодно. Давай вернемся в класс.              

22

             Промпто уже многое знал о принце: знал его способ поведения, мог предугадать его реакцию или настроение в тех или иных обстоятельствах, догадывался о его увлечениях — это должно было быть что-то спокойное, тихое и совершаемое в одиночестве, — даже начал понимать его интересы в видеоиграх, и все это не говоря уже о более мелких деталях, например, как он выражал скуку, куда смотрел во время разговора, какова была его походка и жестикуляция и многое другое.       Но за всем знакомым, казалось, лежало еще больше незнакомого. Детали, которыми они обменивались во время общения лицом к лицу, были лишь небольшой поляной, а за этой поляной лежали еще бескрайние леса, куда Промпто заглянуть не мог, потому что не знал через них нужной дороги. Конечно, ему было интересно, и он задавал вопросы, но всегда, стоило лишь разговору приблизиться к королевскому дворцу, ворота перед ним тут же захлопывались, запрещая движение дальше. Причем именно принц захлопывал эти ворота. Он не распространялся о том, чем занимался в свободное время, какие имел обязанности, не говорил о своей семье, о жизни, даже о своих учителях, а вместо того только и твердил, что все там, во дворце, «скучно», «занудно», «надоедливо», но в этом утверждении никогда не было достаточно пыла, не было и недовольства или раздражения, и Промпто довольно скоро понял, что жизнь во дворце для принца не была «скучна», «занудна» или «надоедлива», но разговоры о ней были именно таковы.       Размышляя об этом в течение того времени, что они общались, Промпто пришел к мысли, что принцу, к которому было приставлено такое множество лучших учителей Инсомнии, совершенно не было нужды заниматься в школе, тем более такой простой и непримечательной, как школа Промпто. Однако принц, по всей видимости, сам выразил желание посещать уроки вместе с другими учениками. Почему же он этого захотел? Ведь он не стремился ни с кем не подружиться, не посещал клубы, даже почти не отвечал на занятиях. И кроме того, школа вовсе не отменяла его занятий во дворце, как и других дел, в которых он обязан был участвовать как член королевской семьи. Глядя на отстраненное поведение принца, можно было подумать лишь одно: что школу он использовал как перерыв, отдых вне стен дворца, и все же это не отвечало на вопрос, что же такого было за дворцовыми воротами, о чем принц Ноктис не хотел даже рассказывать.       Только однажды Промпто смог одним глазом увидеть кое-что, что лежало за этими воротами. Они с принцем говорили о сложном вопросе, который задала им учительница по истории, и тогда Промпто поинтересовался: «Почему учителя не задают тебе вопросов? Ты всегда знаешь ответ». Лишь подумав об этом, он понял, как давно на самом деле он хотел узнать, что думал об этом сам принц Ноктис.       — Я думаю, они все боятся узнать, что сын короля слишком глупый, — ответил принц. Он говорил равнодушно, так, словно ситуация не имела к нему никакого отношения и он рассуждал о неких других, гипотетических людях в гипотетических обстоятельствах. Казалось, птицы, что возле лестницы выклевывали крошки с земли, интересовали его больше. — Это было бы унижение для короля и королевства. Или, может, они не хотят, чтобы я был слишком умным. Тогда это обидит других или даже разозлит. Никто не хочет, чтобы принца ненавидели.       Промпто понял, о чем он говорил, и кивнул. Тем не менее, на уме возник еще один вопрос.       — Тебя это не беспокоит? Такая осторожность.       — Так даже весело, — ответил принц без капли веселья. Точно так же он мог бы сказать: «По телевизору идет передача, один эпизод которой я смотрю каждый день вот уже целый год, как весело!» — Как скоро кто-нибудь заметит меня? А может, они забудут обо мне через пару месяцев.       Промпто попытался сопоставить в своей голове представления принца о скуке и веселье, но это больше запутало его, нежели рассказало о принце что-то новое. Он оставил эту мысль на потом, а сам сказал:       — А твой отец не был против того, чтобы ты пошел учиться сюда?       Принц фыркнул, и его губы скривились то ли в улыбке, то ли в гримасе, одинаково ядовитых.       — Все были против. Он долго не разрешал, но я упрашивал целый год и вел себя отвратительно, только чтобы он понял, насколько я серьезен.       — Разве не должно быть наоборот? Нужно вести себя хорошо, чтобы получить что-то.       — Если бы я вел себя хорошо, то они бы подумали: «Ну, так и должно быть, наконец-то он поумнел», и ничего бы не изменилось.       Несмотря на ровный тон, его слова были полны какой-то уничижительной насмешки над самим собой, на которую Промпто хотел, но не знал что возразить. Он не знал, кто такие «они» и прав ли был принц на «их» счет. Не знал, как принц вел себя во дворце и насколько в действительности «неумным» было его поведение, особенно для «них». Потому Промпто чувствовал больше загадок, чем разгадок, когда думал о том разговоре. Ясным ему представлялось одно: принца окружало множество людей, которые участвовали в его судьбе, и самому принцу это явно не нравилось. Это все, что Промпто сумел разглядеть в маленькую щель, которую для него приоткрыли.              

23

             Пусть Промпто и был знаком с дружбой только поверхностно, он все же взял себе несколько знакомых ему по фильмам стереотипов и попытался представить, насколько они возможны между ним и принцем. В первую же очередь он отмел вариант позвать принца к себе домой, не только потому что их ситуация с ситуациями в кино имела слишком мало общего — кроме того, что они не знали родителей друг друга, они даже не были соседями и не занимались никаким совместным проектом, обязывающим их присутствовать в одно время и в одном месте, а если и был такой, то библиотека представлялась более подходящим для учебы местом, — но, кроме того, принц был принцем, а это означало, что он как фигура власти наверняка не должен был гостить у любого своего знакомого.       Затем Промпто решил, что, возможно, они смогут вместе сделать домашнее задание, потому что друзья часто помогают друг другу в учебе. Однако здесь возникла уже другая проблема: взглянув на свое домашнее задание, Промпто понял, что в нем нет ничего такого, в чем он уже не разобрался бы сам. Сначала он хотел отмести и эту идею, но затем, немного поразмыслив над ней, решил схитрить и спросить об одной трудной задачке, как если бы он не был уверен в своем собственном решении.       — Ноктис, — сказал он и переварил свое чувство неловкости от обращения, казавшегося почему-то слишком небрежным. — Мне нужна помощь с одним заданием по математике.       И он, сам удивленный глубокому смущению в своей груди, резко протянул принцу учебник с обведенным номером. Принц лишь слегка отшатнулся, и его взгляд сначала скользнул по странице, а затем с высшей степенью недоверия обратился к Промпто.       — Ты не понял этого?       Думая, что его ложь обнаружили, Промпто залился краской, однако принц, похоже, счел его смущение за стыд, поэтому взял из его рук книгу и сказал:       — Ладно, извини, я не должен был так грубо говорить. Но ты всегда решал на отлично и более трудные задачи, поэтому я удивился.       На этот раз щеки Промпто казались горячими совсем не из-за бушующей совести. Он широко раскрытыми от изумления глазами смотрел, как принц читал задачу в учебнике, и чувствовал нечто настолько приятное, что все внутри него, казалось, каким-то образом оживало и приходило в движение. Лишь от каких-то небрежных слов.       Принц достал из своего портфеля карандаш и подсел ближе к Промпто, чтобы они вместе могли смотреть в книгу. Обычно принц всегда садился как можно дальше, потому что, казалось, любил дистанцию между собой и другими, но это расстояние между ними он сократил так легко, без всяких раздумий, что Промпто на мгновение растерялся.       — Вот, смотри, — сказал принц, расписывая числа из условия задачи в рисунке геометрической фигуры. — Это задача на векторы, поэтому логично будет применить формулу, которую мы разбирали в классе…       Промпто слушал и кивал время от времени, заинтересованный больше тем, как принц объяснял, чем самим предметом объяснения. Было необычно успокаивающе слушать, как кто-то объяснял задачу по-иному, нежели думал о ней Промпто, но все равно с тем же самым решением. Кроме того, само понимание того, насколько принц был умен, заставляло Промпто чувствовать удовлетворение, как будто что-то из этого было его заслугой, хотя он отлично понимал, насколько эта мысль была нелепа. Все что он действительно чувствовал — это гордость за своего друга и гордость за самого себя, гордость, что кто-то такой же умный, как принц Ноктис, мог сесть рядом с ним и не пожалеть своего времени на помощь ему.       А еще, сидя там, во дворе, и слушая принца, Промпто как-то неосознанно, как бы во время полной гармонии со всеми своими мыслями и ощущениями, понял, что дружба, если она есть, не должна проверяться никакими способами. Для нее достаточно простого желания, и это желание было в Промпто, и это желание Промпто видел в принце.              

24

             Все люди меняются в течение жизни, и самые стремительные изменения в них происходят в юности, когда есть еще так много нового, способного повлиять на их сознание. Промпто пусть и не был обычным человеком, но тоже развивался, хотя и по-своему. Может быть, он сумел бы прожить в одном и том же мало меняющемся темпе от молодости до старости, и единственными переменами в нем были бы несерьезные мелочи, никак не способные повлиять на привычный уклад жизни, на плоское восприятие и несознательное отношение к вещам. В какой-то мере в его природе была заложена эта прямолинейность, это отсутствие воли, таким он появился на свет, и не было ничего удивительного в том, чтобы продолжить такое же прямолинейное, безвольное существование.       Возможно, так бы и произошло, а может быть, и нет. Объект не подвергнется изменению, пока на него не будет совершено воздействие, а в мире возможно множество воздействий, даже для такого объекта, как Промпто, склонного к твердости и неподвижности. Конечно, поскольку, помимо прочего, он был человеком, таким же, как и другие люди, самые сильные воздействия в его жизни должны случиться именно в юности, когда то множество воздействий еще не успело закалить его до той степени, когда ни одно другое воздействие не сумеет подвергнуть его изменениям. Могло бы случиться так, что Промпто никогда не встретил бы принца Ноктиса, а может быть, однажды, в другое время и в другом месте, он встретил бы и кого-то более впечатляющего, чем принц Ноктис — ведь не мало всяких людей на свете по-своему особенных. Впрочем, трудно найти кого-то более особенного в своей судьбе, чем принц Ноктис.       Как бы то ни было, случилось так, что Промпто увидел принца Ноктиса, и воздействие на объект было совершено, и объект пришел в движение, и это движение зачало в объекте определенные изменения, и та линия, в которой объект мог бы существовать неподвижным или двигаться медленно под влиянием определенных, скажем, социальных сил, — эта линия исчезла, и на ее месте появилась новая линия, по которой объект, подвергнутый воздействию, благодаря усилению этого воздействия становился все стремительнее в своем движении.       Отходя от метафоры физических законов, можно сказать, что первая в жизни дружба Промпто, а также первый человек, который совершенно случайно всколыхнул интерес внутри него, повлияли на него таким образом, что все его прежде плоское восприятие начало меняться, и эти изменения породили целый ряд диссонансов в его сознании, диссонансов, связанных в основном с противоречием между тем, как он жил, и тем, какие вещи он стал понимать, — и тем, что он стал чувствовать.       Например, никогда прежде ему не приходилось замечать собственные недостатки, более того, не приходилось даже задумываться о каких бы то ни было недостатках, ни в себе, ни в других, и он никогда не понимал критику, такую обычную для детей его возраста, — прыщи, лишний вес, неприятности растущего тела и переходного возраста никак не трогали его, и он не мог до конца прочувствовать их, даже когда слышал сетования своих ровесников и понимал, что ничем от них не отличался. У него тоже были прыщи, много лишнего веса, а еще он носил очки, и его прическа тоже была довольно забавной. Все эти вещи, конечно же, пришли к нему гораздо позже. Через полгода он вдруг начал замечать на своем лице прыщи, но самым необычным для него стало то беспокойство, которое они в нем вызвали. У принца, например, была идеальная кожа, хотя их с Промпто возраст совпадал, и почти у всех мальчиков из их класса выскакивали на лицах прыщи. Еще несколько месяцев назад абсурдная мысль вроде: «Никто не захочет смотреть на мое лицо или говорить со мной, пока у меня на лице прыщи, ведь когда говоришь, смотришь на человека, а смотреть на прыщи неприятно» никак не могла возникнуть у него в голове. Сам Промпто не видел в прыщах ничего сильно неприятного, но он видел людей, у которых не было прыщей, и видел, что окружающим они нравились гораздо больше, чем люди с прыщами. Он бы не хотел, чтобы, к примеру, принцу с его чистой белой кожей было неприятно общаться с ним, Промпто, у которого были прыщи. Чуть меньше, но все же заметно, его также терзала мысль о том, что принца с его идеальной кожей кто-то заподозрит в том, что тот общается с прыщавым Промпто, и для Промпто эта гипотетическая ситуация накладывала на принца такую тень позора, которая не сошла бы даже после того, как сошли бы с лица все подростковые прыщи. И вот прошло некоторое время, и все эти мысли перестали удивлять его. Он не видел в них никакой логики, не считал их правильными или неправильными, но чувства, которые приходили вместе с ними, смущали его и не оставляли иного выбора, кроме как под навязчивым влиянием прибегнуть к использованию различных кремов и сывороток.       Его трехразовые пробежки тоже начались лишь под влиянием стыда, вызванного смутно осознаваемой мыслью о лишнем весе, и все же бегал он не потому что хотел похудеть, а потому что не хотел стыдиться, боялся снова однажды испытать это страшное чувство желания исчезнуть с лица земли или хотя бы навсегда стереть тот момент, когда он сидел на земле, а принц не мог поднять его на ноги. И все же чем дольше он бегал, тем больше начинал узнавать об истоках этого стыда, находил ему объяснение в словах других, — например, что быть толстым это некрасиво, — и считал такое объяснение верным и для себя, хотя и никогда по-настоящему в него не верил, ибо, как многие другие вещи, не понимал до конца. И только в будущем, когда он похудеет и начнет развивать свое тело в нечто большее, чем просто стройность, только тогда он поймет, что делал все это не из-за социального стереотипа о красоте, а из-за того, что боялся, будто бы принц, как воплощение самого представления о красоте, будет этому самому стереотипу подвержен и на основании его сочтет Промпто непригодным для их дружбы. И несмотря на всякую нелепость подобной мысли, она вполне естественна для ребенка, впервые в жизни испытавшего внимание со стороны человека, который ему нравится и которого он пока не вполне хорошо знает. Да и в будущем, завоевав преданность принца, Промпто не сумеет избавиться от некоторых своих домыслов. Когда есть привязанность, восхищение, искренний интерес, будут и навязчивые страхи, иногда основанные на совершенно абсурдных вещах.       Однако, несмотря на все сложности и непонимания, с которыми он столкнется в процессе нового осмысления действительности, Промпто во многом останется прежним, потому что, как уже было сказано, он был медлительным и тихим человеком. Это что-то такое, что было заложено в нем и неотъемлемо от него, как цветок всегда растет именно такой формы, со стеблем и листьями, а не какой-нибудь другой. Быть может, в людях не существует качеств, которые не способны к трансформации, исчезновению или замене во время роста и развития, но Промпто, будучи иным по своей природе, имел их. Он сможет стать менее медлительным, но не во всем и всегда, и он сможет стать менее тихим, но только снаружи, а не внутри. Существуют такие вещи в нем, которые он не сможет победить никогда, и однажды они станут его трагедией, но до этих дней еще годы и годы.       Пока что его движение только начиналось, и изменения в нем зарождались медленно, как загорались звезды на сумеречной стороне неба. Он почти не осмысливал их, но наслаждался ими, потому что это был первый признак не автоматического, прямолинейного, неподвижного существования за четырнадцать лет жизни. Это была его первая дружба и, в будущем, первая любовь.