всходы

      

1

      

      Это было начало июня. Теплое, ласковое. Жара, казалось, висела в воздухе подрагивающим маревом, солнце расчерчивало улицы золотом, а высокие здания в центре города, сплошь светлый камень и стекло, ослепительно сверкали. Но, конечно же, украшением любого вида Инсомнии был королевский дворец — две высочайшие башни, намного превосходящие по размерам любой небоскреб города, считались поистине архитектурной гордостью, совмещая в себе элементы старого храмового стиля, словно напоминание о священном прошлом, и современного инженерного гения. Центральная система дорог окружала дворец плавными изгибами, где-то там непрерывно перемещались автомобили, поезда, автобусы, мосты полнились людьми, на разных уровнях струились целые толпы прохожих — даже отсюда, столь далеко от центра, можно было с легкостью представить себе оживленность улиц, ту наполненность вечным движением, которая так завораживала и отчего-то звучала мелодией старых песен о перерождении всего живого в огромном кольце — хотя, конечно, то были лишь автомобильные гудки, шум проезжих машин, рекламы и сливающихся в едино голосов.       Промпто сидел в классе и наслаждался солнечным светом и прекрасным видом. Вокруг раздавалась болтовня одноклассников, неподалеку в небольшой группе шептались девочки, их деревянные палочки скрипели по пластиковым обеденным коробкам. Мел шуршал о доску, и в этом шуршании создавался рисунок бедного Аристеуса Мортума — сольхеймского незадачливого, но, без сомнения, гениального поэта, ставшего посмешищем для тех, кто любил его кривой нос и озлобленные портреты в учебниках больше, чем его трогательные стихи. Из угла доносились звуки боя из «Рыцарей», хорошо узнаваемые, популярные настолько, что в каждом классе, в каждом коридоре и в каждом школьном дворе можно было увидеть кого-то с игровой консолью, из которой раздавались те же самые хлопки голых ударов, музыкальные завихрения магических заклинаний и лязги мечей. Через открытую дверь в класс проникал топот ног и возгласы.       Промпто, однако, был так увлечен пейзажем, что совершенно не отвлекался ни на что другое. В его сознании, построенная на воспоминаниях, стояла картина инсомнийской центральной улицы, окруженной высокими зданиями, словно стенами, и цветная от вывесок магазинов, рекламных экранов и ярких баннеров. На его парте, прямо возле его руки, лежала камера, заманчиво поблескивая линзой на свету, но Промпто не спешил к ней прикасаться. Это была хорошая камера, новая. Иногда, все еще не привыкший и удивленный, он трогал ее, как в первый раз, будто желая убедиться, что она действительно принадлежит ему и никуда не исчезнет, если он отвернется. Даже несмотря на то, что он прочитал о ней все, что только возможно, а затем вскрыл ее, детально изучил и вернул все на место, она временами казалась ему чужой. Хотя, если бы кто-то, некий хозяин, потребовал вернуть ее обратно, Промпто не смог бы ее отдать.       Ее новенький, дорогой вид напоминал ему…       Парта Промпто резко дернулась, скрипнув ножками по полу, когда кто-то пробежал мимо и задел ее край. Промпто тут же, не глядя и не думая, положил руку на камеру.       — Прости, Промпто! — сказал Акути, виновато вскидывая руки. — Я не специально.       Промпто улыбнулся и сделал небрежный жест. Перейдя в старшие классы, он выучил имена всех своих одноклассников, потому что, к его собственной неожиданности, многие из них любили с ним разговаривать. Может быть, это было связано с тем, что он похудел, — линия этой логики все еще оставалась для него несколько неясной, но твердо закрепилась в голове, как стереотип, который не требовал особой веры или проверки, — а может быть, все люди в старших классах просто менялись, и он тоже. Вместо того, чтобы быть незаметным, он вдруг стал привлекающим внимание — хорошее или плохое.       Друг Акути, Тадао, обернулся и с участием спросил:       — С твоей камерой все в порядке?       Промпто убрал руку с камеры и пододвинул ее немного ближе к себе, продолжая улыбаться.       — Все в порядке. Просто осторожнее в следующий раз, ладно? Я уже перепугался.       — Извини, — Акути усмехнулся и резко обхватил шею Тадао в локтевом захвате, отчего тот ойкнул. — Это все придурок виноват. Пошли, придурок.       Они вдвоем, продолжая толкать и тыкать друг друга, отошли в другую часть класса. Нарисованный Аристеус со злобным лицом по воле двух одаренных художников собирался поужинать зажаренной уткой — видимо, картина была основана на его стихотворении «Пруд», где герой наблюдал за птицами в водоеме и ощущал «голод по медлительной, естественной жизни».       Промпто бросил взгляд на вид Инсомнии, но теперь тот не привлекал его так сильно — очарование деталей ушло, и его слух наполнился гомоном спора парней за первыми партами, шелестом страниц от тех, кто во время перерыва списывал домашнее задание, и шуршанием оберток от еды.       Взгляд его снова скользнул к передней части класса, где Акути и Тадао стояли спиной к нему, положив руки друг другу на плечи, и изучали нарисованного Аристеуса.       — Надо подписать, — сказал Акути. — Это же шедевр.       — Да? Тогда я подпишу твоим именем, — протянул один из художников, Кордо. — Сенсей это не оценит.       — Эй, — рассмеялся Акути, толкая его, но его вторая рука продолжала лежать на плече друга.       Промпто некоторое время наблюдал за ними, и отчего-то его пальцы крепче обхватили камеру, руки поднялись, и в следующий момент он уже нажимал на затвор, бесшумно и незаметно делая снимок. Четыре ученика в белых форменных рубашках, дурачащиеся, а между ними — невезучий Аристеус, готовый оттрапезничать собственным романтическим образом, и его несчастная утка на большом блюде. Промпто поглядел на фотографию, которая чем-то очень понравилась ему, но он пока не до конца понял, чем именно. Иногда такое случалось, и моменты осознания, приходящие быстро или не очень, всегда были особенными. Он с нетерпением ждал, когда наступит момент для этого фото.       — Зачем ты это сфотографировал? — раздался голос рядом с ним.       Промпто так загляделся на фотографию, что не заметил, как Ноктис подошел к нему и заглянул через его плечо.       — Нокт, — сказал он, просияв, и снова посмотрел на фото. — Не знаю. Я пока не понял. А ты как думаешь?       — Без понятия, — ровно отозвался Ноктис. — Я не вижу ничего особенного.       Промпто знал, что здесь не крылось ни капли грубости, только голая честность, свойственная Ноктису, который, казалось, последним делом считал следить за своими словами. Промпто же в таком случае считал последним делом на слова обижаться.       Ноктис стоял, засунув руки в карманы форменных брюк, и лениво моргал на Промпто. Его волосы, слишком короткие и неровные после его враждебного акта самоподстрижения, — в котором Промпто пришлось держать ножницы, — спутались и торчали надо лбом черным ежиком. От этого его лицо становилось более открытым, однако все же не более выразительным, чем обычно. Это была гладкая, равнодушная красота с легким намеком на усталость, незаметным, если не вглядываться внимательно. Промпто же знал его так хорошо, что мог читать романы по его лицу там, где остальные увидели бы лишь пустую страницу.       — Что сказал Тобата-сенсей? — поинтересовался Промпто, откладывая камеру.       — Был недоволен, — ответил Ноктис. Он отодвинул стул и сел за парту позади Промпто, после чего взял свою сумку, положил ее на стол и начал в ней рыться. — Он хотел, чтобы я посещал факультативы. Ворчал что-то, я не слушал. — Он на мгновение перестал копаться, затем достал пластиковую коробку. — Но я думаю, что это было по-хорошему.       Промпто, развернувшись на стуле, чтобы сидеть к нему лицом, слегка наклонил голову.       — Почему по-хорошему?       — Он злился не на меня, а на то, что я принц.       Промпто моргнул, удивленный.       — О, — сказал он, понимая. Несмотря на свою молчаливость и краткость, Ноктис умел говорить сложные вещи поразительно ясно. Промпто всегда находил это таким же занимательным, как то неожиданное осознание, которое приходило к нему после некоторых фотографий.       Ноктис в это время уже распаковал свой обед и достал две пары палочек, одну из которых протянул Промпто. Промпто с благодарностью принял их и посмотрел, как всегда, с большим любопытством на еду, приготовленную, по словам Ноктиса, его опекуном. Кем бы ни был этот человек.       Всякий раз, когда Ноктис приносил с собой готовый обед, это было что-то необыкновенно вкусное. Однажды, еще пару лет назад, он открыл коробку в классе, и глаза всех учеников тут же оказались прикованы к содержимому. Внутри было настолько сложное и идеально составленное блюдо, что продукты, казалось, сверкали от того, насколько дорогим оно выглядело — такое, должно быть, подавали в ресторанах. «Вот что едят во дворце», — читалось на восхищенных лицах одноклассников. Ноктис же, не замечая взглядов, грубо вонзил палочки в самый центр, нарушая гастрономическую гармонию. Все наблюдающие разом вздрогнули. С тех пор слава об обедах принца поутихла, но еда никогда не теряла своего прекрасного вида.       Когда-то Промпто ел на обед только покупные сэндвичи, фрукты или безвкусную лапшу, которую готовил с вечера, но, начав развивать свои кулинарные навыки, он не стеснялся предлагать принцу часть еды, если видел, что тот пришел с пустыми руками. Ноктису, казалось, было все равно — если он не обедал, то сидел, глядя в окно или от скуки играя в игры на телефоне. Но поскольку большую часть обедов он и Промпто проводили вместе, казалось невежливым не предложить перекусить. Ноктис поначалу всегда отказывался, и Промпто думал, что, возможно, человек, для которого работала целая команда поваров на отдельной кухне, должен брезговать есть чужую еду, да к тому же из одной коробки. Позже, однако, принц потеплел. Оказалось, для него разделять еду было чем-то таким, что он мог позволить себе только с близкими друзьями, — он вовсе не хотел проявлять неуважение или брезгливость. Как и всегда, первое впечатление о нем было обманчивым. Промпто мог лишь невольно улыбнуться, когда пришел к этому выводу. И, конечно же, это заставило его проникнуться к Ноктису еще большей симпатией.       Теперь они периодически угощали друг друга. Ноктис, зная, что Промпто интересовался кухней, непременно делился с ним причудливыми блюдами, приготовленными во дворце. Промпто же, зная, насколько придирчивым был Ноктис и как часто он только лишь из личного упрямства отказывался от того, чтобы для него готовили, непременно держал свою коробку на середине стола. Они оба неизменно брали по две упаковки палочек.       Промпто долго смотрел на ровные кусочки рыбы, покрытые жирным соусом, в запахе которого улавливались нотки кокосового молока, на аккуратную горку риса с лимонными дольками и небольшие листочки зелени с краю. Девушки, обедающие за соседним столом, с интересом вытянули шеи и заговорили:       — Ух ты, это выглядит так вкусно!..       — И сложно.       — Какой запах! Ваше Величество, это рыба?       — Выглядит, как рыба, — сказал Ноктис, шевеля палочками кусочки рыбы. Она была тушеной и такой мягкой, что расслаивалась под прикосновениями палочек.       — Должно быть, очень вкусно, — решили девушки и пожелали им приятного аппетита.       Ноктис, продолжая без особого интереса копаться в рыбе, бросил взгляд на Промпто и сказал:       — Давай же, попробуй. У тебя глаза блестят.       — Не может быть, — отозвался Промпто с улыбкой и отделил для себя небольшой кусочек. — Это так красиво, даже жаль есть.       Ноктис издал неразборчивый звук, не то согласный, не то пренебрежительный, и засунул в рот целый кусок, отчего его щека надулась. Жевал он с совершенно равнодушным видом, хотя не могло быть так, что еда ему не нравилась. Промпто часто подмечал, что его настроение становилось мягче после таких вкусных блюд.       Промпто пробовал рыбу, распознавая в соусе имбирь, наслаждаясь сливочным, но в то же время кисловатым вкусом и мягкостью мяса. Кто бы ни готовил еду во дворце, это был настоящий мастер своего дела. К сожалению, такое богатство было далеко от простого и устойчивого меню Промпто. Он интересовался кулинарией, но все же не обладал особой страстью к готовке, не говоря уже о широте выбора продуктов.       Его взгляд снова уцепился за две башни Цитадели, сверкающие на солнце. Иногда он все еще удивлялся — ведь Ноктис жил там. Но это было так далеко. Промпто жил совершенно в другом месте. Удивительно, насколько большие расстояния в действительности их разделяли.       Голос Ноктиса, негромкий, но ясный, вновь привлек его внимание, и Промпто, как и всегда, сразу же обернулся к нему, как цветы оборачиваются за движением солнца.       — Какие у тебя планы на лето?       Через неделю начинались экзамены, через две недели они заканчивали свой предпоследний учебный год. Это лето считалось последним перед напряженным графиком подготовки к выпускным экзаменам и выбором будущих мест для поступления. Промпто, впрочем, в отличие от некоторых своих одноклассников, не питал беспокойства относительно своего будущего. Оно воспринималось им как дымка, туманная, далекая и потому совсем не важная. Он жил настоящим и планировал от силы на неделю вперед — и даже так планирование касалось домашних заданий или договоренностей встретиться с Ноктисом. Во всем остальном он не ощущал нужды быть уверенным или закрепленным — жизнь в принципе не воспринималась им как что-то, что следовало обдумывать, обстраивать, в чем следовало быть непременно уверенным. Она существовала вне зависимости от его воли, как существовал вне его воли мир, где истинно зрячими считались лишь древние боги.       — Найду работу, — ответил Промпто. — Больше, наверное, ничего особенного. А у тебя?       — Тренировки, — коротко сказал Ноктис. Спрашивать о большем не имело смысла. — Где ты хочешь работать?       Промпто пожал плечами; он об этом не задумывался.       — Где угодно. — Он мог бы заняться самыми разными вещами, ведь научиться можно было всему. Чего он действительно хотел, так это получить немного опыта и немного денег, чтобы чувствовать себя менее обязанным своим родителям, которые обеспечивали его нужды все эти годы. — У бабушки Тибы есть внучка, работающая в ресторане, и бабушка пообещала, что попросит за меня, если я ничего не найду.       Ноктис на некоторое время перестал жевать, что было удивительно, — мало что могло оторвать его от еды, если уж он брался за палочки.       — Надеюсь, ты найдешь себе что-нибудь по душе, — после краткой паузы сказал он.       Промпто проглотил еду и с благодарностью ответил:       — Спасибо.       Они закончили обед, обмениваясь незначительными фразами, и перед звонком в коробке не осталось ни крошки, только дольки лимонной кожуры одиноко лежали там, освещенные ярким дневным солнцем. Когда все ученики заняли свои места, в класс вошел учитель математики и с крайне несчастным видом начал стирать анекдотичный рисунок Аристеуса Мортума. Тот был выполнен с таким усердием, что половина доски покрылась меловыми разводами, а щетки требовали двойной вычистки.       — Что ж, — с обыкновенной нервной насмешкой сказал учитель, поправляя очки и не глядя ни на кого в классе, — если кто-то из вас не сдаст экзамены, у него будет шанс стать хотя бы уличным художником.       После напоминания об экзаменах стало как будто бы тише, и все веселье, которое витало среди учеников, словно бы разом вылетело в окно. Несмотря на то, что они заканчивали только предпоследний год, отношение к экзаменам было серьезное, учителя, пережив зимой волнение за удачи и несчастья выпускников, теперь насаживали в классы помладше серьезное и боязливое отношение к выпускным тестам. В преддверии экзаменационной недели ни один учитель не упускал возможности напомнить о том, что ожидало тех, кто покажет плохие результаты.       После своих слов, в неуютной тишине, учитель математики неловко откашлялся и начал урок.       В конце учебного дня Промпто, попрощавшись с Ноктисом, отправился в раздевалку в спортзале, где встретился с товарищами из атлетического клуба, теми самыми, которые всегда вели себя чрезвычайно шумно на школьном стадионе и привлекали внимание других учеников. Когда он впервые вступил в клуб, ему едва ли удавалось пробежать три круга, не издыхая от усталости, он был полным и слабым, мало разговаривал и не питал особой страсти к спорту, и все остальные, глядя на него, то смеялись, то недоумевали. Однако старшеклассники, на чьих крепких плечах держалась вся активность клуба, поддерживали его и радостно кричали, когда ему удавалось бежать хотя бы на минуту дольше, чем в последний раз. Промпто был упорен, но далеко не силен физически, поэтому развивал свою выносливость не один год ради того, чтобы хоть сколько-нибудь приблизиться к результатам других. Со временем смеяться над ним перестали и он даже обнаружил, что имел хорошие отношения с каждым членом клуба, пусть и редко заговаривал с кем-то первым.       Главной целью Промпто, когда он перебирал стопку школьных анкет в поисках подходящего для себя занятия, было поддержание своего тела, и легкоатлетический клуб обладал для этого всем необходимым: под занятия выделялось определенное время и место, разрабатывались специальные программы тренировок, к тому же, обязанность посещать клуб обеспечивала систематичность тренировок. И, конечно, он мог узнать больше о правильном питании. Он и не думал заводить друзей, не потому что не хотел, просто эта идея даже не приходила ему в голову. Его не смущали насмешки и не обижали шутки. Но в конце концов, когда старшие товарищи болели за него от всей души, подбадривали на каждом круге и давали советы, он заметил, что работа в команде была гораздо приятнее и веселее, чем в одиночестве.       И в этот день его старшие товарищи, переодетые в спортивную форму, стояли перед всей группой легкой атлетики, и староста говорил:       — Поскольку в этом году мы заканчиваем школу, сегодня наше с вами последнее совместное занятие. Вы все — отличные бегуны, быстрые, как ветер, и выносливые, как одинокие монахи, всю жизнь живущие в безбрачии и без спорта! — Один из одноклассников старосты закрыл лицо рукой, но староста, всегда воодушевленный, громкий и активный, продолжал: — Наставлять вас и разделять с вами беговые дорожки было честью и удовольствием для нас. Одиннадцатые классы! Вы теперь становитесь старшими, и ваша задача — позаботиться о новеньких, которые придут в следующем году. Хорошо выполняйте свои обязанности, помогайте другим раскрывать крылья навстречу полету!       — Излишне драматично, — пробормотали за спиной старосты.       — А когда еще быть драматичным? — посмеялись в ответ.       Староста закончил речь:       — И поскольку это последнее занятие, все сегодня пробегут десять километров!       Во время разминки все объединились в небольшие группы и разговаривали между собой столь активно и оживленно, что голоса, казалось, клубились под потолком. В основном все спрашивали у выпускников об экзаменах и о том, куда они собираются поступать, чем хотят заниматься. Староста, к примеру, хотел стать врачом — все в его семье были врачами, и он нисколько не противился подобной наследственной судьбе.       Напарница Промпто по прозвищу Лю, вместе с которой он делал растяжку, слегка посмеялась, когда услышала об этом.       — Можешь себе это представить? — спросила она Промпто, сидя на полу, наклоняясь то к правой ноге, то к левой. — Я думала, он станет тренером. У него талант лидера.       — Речи тоже отличные, — согласился Промпто, и Лю со смехом похлопала себя по колену.       — А вообще, — сказала она, — ему повезло, что мечты его родителей сходятся с его собственными. Мои родители хотят, чтобы я стала учителем. Но это совершенно не мое, — она даже взмахнула рукой в отрицательном жесте. — Я хочу поехать в Лейде и заняться робототехникой.       — Ух ты, звучит здорово.       — Ага. Я три лета работала и откладывала деньги на поездку. Этим летом тоже буду работать. Если хорошо сдам экзамены, возможно, удастся даже получить стипендию.       — Ты знала, куда будешь поступать, еще три лета назад? — удивился Промпто. Сам он три года назад любил фотографировать случайные вещи на свой старенький фотоаппарат, но это была скорее невзначай взращенная привычка, чем сознательное хобби. Было много того, что его увлекало, — видеоигры, техника, история, архитектура, — но в то время как он по достоинству и высоко оценивал каждый предмет, которым интересовался, ни один из них не увлекал его глубоко, сильно и душевно. Он с трудом мог себе представить, как в свои пятнадцать планировал жизнь столь тщательно и далеко — выпускные экзамены, университет, будущая работа. Дело жизни.       — Конечно! — ответила Лю. — Это моя мечта с детства.       Ее слова звучали уверенно и вдохновляюще, как у героини комикса или видеоигры, и Промпто улыбнулся.       — Я надеюсь, у тебя все получится.       — Спасибо, — она улыбнулась в ответ. — А у тебя какая мечта?       — Я пока не решил.       Она удивленно моргнула и несколько секунд явно думала над его словами. Промпто не понимал, сказал ли он что-нибудь странное, поэтому просто продолжал свою растяжку.       — А после школы? — спросила Лю. — Есть какие-нибудь планы?       — Нет, — ответил Промпто, а потом спросил: — Неужели все уже выбрали, чем будут заниматься?       — Думаю, нет, и в этом нет ничего странного. Многое меняется. Кто-то в последний момент отказывается от всех планов и решает поступить по-другому. Кому-то, наверное, просто все равно, чем заниматься.       Промпто хотел сказать, что ему не все равно, что он пока не придумал себе будущего, но в последний момент в неожиданном порыве сомнения остановил эти слова. Может быть, ему и в самом деле было все равно? Могло ли человека волновать то, о чем он даже не задумывался?       Лю в это время продолжала:       — Я слышала, что в выпускном классе просят заполнять специальные анкеты с вопросами типа «чем вы хотели бы заниматься?» и «выбрали ли вы университет?» Даже проводят профессиональные тестирования, ну, чтобы понять, для чего больше подходят твои способности.       Промпто почувствовал некоторое облегчение.       — Правда? Это было бы интересно.       — Ага, но представь, если бы машина сказала тебе, что ты не подходишь для профессии твоей мечты.       — Тогда ты должна исполнить свою мечту и создать такую машину, которая этого не сделает, — ответил Промпто.       Лю засмеялась.       — Может быть, так и будет!       После десяти километров бега все были потные и уставшие, тем не менее, это не помешало им обняться. Кто-то из выпускников даже прослезился. Промпто смотрел на заплаканное красное лицо старосты, который, тем не менее, улыбался, и поймал себя на том, что его собственные губы тоже кривились.              

2

             Возвращаясь из школы, Промпто немного задержался на своем любимом месте — уличной лестнице, ведущей вверх по холму. Оттуда, с небольшой возвышенности, открывался замечательный вид на Инсомнию. Плоские крыши домов казались черепичной дорожкой, на которую можно было ступить и прогуляться, а система центральных дорог вокруг королевского дворца напоминала кружевной узор в виде цветка, символа дома Люцисов. С такого расстояния даже люди казались меньше песчинок, а машины были всего лишь крошечными цветными пятнышками. Смотреть на это было все равно что вглядываться в картину и видеть в ней неуловимое, необъяснимое движение, словно двигалось само пространство и время.       Промпто сделал пару фотографий, затем продолжил путь. За воротами дома он встретил бабушку Тибу, которая поливала цветы в своем небольшом саду. Это был аккуратный, ухоженный сад, и с первого взгляда было видно, что возделывал его трудолюбивый человек. Здесь росли красивые желтые и синие ирисы, длинные ветви с маленькими колокольчиками, бледно-сиреневые и белые анемоны, пышнолистная хоста и камнеломка, оплетшая тонкими листьями декоративные плоские камни. Но гордостью сада был цветущий куст рододендрона сочного розового цвета.       Все жильцы любили этот сад, неподалеку даже стояла небольшая беседка, где в особенно теплые дни соседи собирались, чтобы сыграть в игры и выпить холодного чаю. В то же время сад был неприкосновенным. Все знали характер бабушки Тибы и опасались навлечь на себя ее гнев. Но кому хотелось трогать и разрушать что-то в картине этого прекрасного сада?       Бабушка Тиба с лейкой в руке прохаживалась по саду, ее соломенная шляпа и рубашка висели на ветке ближайшего дерева. К вечеру жара спадала, солнечный свет ощущался более мягким и ласковым. Однако Промпто еще помнил, как час назад во время бега снял свою кепку, чтобы пригладить влажные от пота волосы, и кепка была настолько горячей, что он едва ее не уронил.       — А вот и беспризорное дитя, — сказала бабушка Тиба, заметив его. — Как дела в школе?       Она продолжала называть его «беспризорным», «сиротой» и прочими словами, которые, вероятно, должны были обидеть его родителей, если бы те когда-нибудь это услышали, но Промпто не слышал за ними ничего, что могло бы оттолкнуть его самого. Бабушка Тиба много раз помогала ему, угощая едой, проверяя, был ли он обеспечен всеми необходимыми лекарствами на случай болезни, и справляясь о его неприятностях и удачах. В то же время, испытывая к нему уважение, которое, учитывая ее возраст и характер, для нее самой было удивительным, она никогда не навязывалась.       За хмуростью, с которой она держалась с ним, Промпто иногда видел удивление. Для себя он объяснял это тем, что она так же, как и другие, а может быть, и лучше других видела, насколько он был странным. Эта собственная странность, когда он начал все яснее осознавать ее, стала для него своего рода комплексом, который он принялся прикрывать всем, что мог увидеть вокруг, — привычками, манерами и жестами тех, кто ему нравился, чаще всего персонажами аниме, видеоигр или комиксов. На самом же деле причина удивления, которое старая леди Тиба временами не могла скрыть, была проста: она была родителем. Как родитель она презирала одиночество, в котором он жил, и как родителя ее неизменно удивляло, насколько в этом противоестественном для ребенка одиночестве он жил со спокойствием взрослого.       Бабушка Тиба, как он и подозревал, ясно видела его странности. Промпто был воспитанным, умным, доброжелательным мальчиком, но он был испорчен отсутствием любви. И все же, разумеется, не это делало его странным. Другие дети, которые так же, как и он, были испорчены, обладали внутренними трещинами, где скрывалась вся их боль и не давала им покоя. Они вырастали злыми, слабыми или несчастными, иногда с масками счастья на лицах. Промпто был цельным, без трещин, но лишь потому, что его личность была монолитной, настолько едино одинаковой, что одна трещина, вероятно, могла бы разрушить все. Он грустил, но не страдал, не осуждал, не ненавидел. Изначально, еще до своей испорченности, он уже был другим, отличающимся самым своим существом, и потому бабушка Тиба считала его странным — самым странным из всех детей, которых она когда-либо встречала.       Но эта странность нисколько не отталкивала ее. Странность лишь требовала иного подхода к ребенку, такому же живому существу, как всякий другой ребенок или взрослый.       Промпто был достаточно взрослым, чтобы понимать, почему бабушка Тиба не любила его родителей. Но, конечно, недостаточно взрослым, чтобы со всеми характерными тонкостями понимать остальное.       — Добрый вечер, бабушка, — поздоровался он. — Все хорошо. Сегодня было последнее собрание клуба. В качестве прощания мы пробежали десять километров.       — То-то я чувствую в воздухе запах слишком усердного труда, — хмыкнула бабушка Тиба. — Прими душ, как зайдешь в дверь. И не подходи к моим цветам, иначе они свернутся и усохнут.       — Правда? Я ничего не чувствую, — с невинным видом ответил Промпто, подходя ближе, и бабушка Тиба замахнулась на него лейкой, отчего он рассмеялся.       — Лучше перестань меня раздражать и иди скорее домой, готовься к экзаменам. И не забудь поесть! — крикнула она ему вдогонку, когда он махнул рукой на прощание.       — Не забуду! — крикнул в ответ Промпто.       От него действительно пахло, поэтому, верный ее указу, он первым делом принял душ, соскребая с себя засохший пот и неприятный запах, вымыл голову и отправился перекусить. Для ужина было рановато, поэтому он съел немного салата, готового с утра, при этом не утруждая себя поиском тарелки. Он мыл посуду утром, его раковина была пуста и чиста, и он хотел, чтобы до ужина так и оставалось. Медленно жуя, он зацепился взглядом за открытки, прикрепленные к холодильнику, — какие-то из разных мест, другие из одних и тех же, в зависимости от того, где и как долго задерживались его родители. Последняя открытка изображала руины древнего храма Раму в Даске. Он был почти полностью разрушен, не только временем, но и природой — землетрясениями, бурями и прорывающейся из земли живой растительностью, которой не помеха ничто. Но даже спустя тысячу лет храм сохранял опоры высоких колонн с узорами молний, полукружия величественных арок, украшенных надписями прежних народов, и множество высоких шпилей, присущих стилю той архитектуры, которую посвящали Раму. Когда-то внутри храма было множество фресок, изображавших легенды о похождениях Раму среди смертных, но к нынешнему времени от них не сохранилось ничего, кроме едва заметных намеков на краски и узоры. Самой занимательной деталью до сих пор считалась высеченная из камня голова быка на осколках, которые когда-то были дверями храма.       Эта открытка была отправлена две недели назад с необычно короткой подписью: «Скоро увидимся!» Он узнал почерк своего отца. Мама не писала открытки — она предпочитала звонить. Когда два дня назад Ноктис пришел к Промпто, чтобы они могли вместе готовиться к экзаменам, он также обратил внимание на эту открытку, новую среди других. Иногда, несмотря на свое равнодушие к вещам, он мог быть удивительно внимательным к деталям.       — Когда возвращаются твои родители? — спросил он.       — Через две недели.       Промпто в тот момент был занят промывкой риса для ужина, и, хотя он заметил интерес Ноктиса к открытке, ему все же не удалось как следует рассмотреть выражение его лица. Тем не менее, Ноктис долго рассматривал величественные руины храма, умещенные на небольшой карточке.       — Разве не потрясающе? — сказал Промпто, вытирая руки и становясь рядом с ним. — Вот бы однажды побывать там, увидеть это своими глазами. Наверное, впечатления совсем другие.       — Старые развалины — это больше по твоей части, — самым занудным тоном ответил Ноктис.       Промпто толкнул его плечом.       — Ха-ха. Тебе тоже интересно, я знаю. По крайней мере… — он сделал паузу, — наверное, интереснее, чем сидеть во дворце.       — Это уж точно.       Ноктис чуть отвернулся, больше не глядя на открытку. Ничто в его лице не изменилось, но Промпто все равно знал, что за этой красивой неподвижной маской было множество мыслей, тикающих, как часы, достаточно тяжелых, чтобы он едва заметно напряг плечи. Ноктис разговаривал не столько словами, сколько жестами, столь крошечными, что уловить их можно было лишь при большом внимании. Промпто же всегда был внимателен. Для него не было ничего интереснее, чем разгадывать слова и чувства Ноктиса.       — Может быть, мы могли бы однажды съездить в Даску и посмотреть, — сказал Промпто, складывая руки на груди. — Когда-нибудь после школы.       Ноктис фыркнул, не совсем весело, но его губы скривились в чем-то, похожем на улыбку. Он развернулся и прислонился локтями к кухонной стойке.       — И как ты себе это представляешь? Чтобы никого из нас не арестовали и не взяли в плен.       — Для начала я украду тебя из дворца, — уверенно заявил Промпто. Ноктис был ироничен и смотрел на него с выражением теплой насмешки, но Промпто хотел бы сохранить это настроение в нем чуть дольше, сделать насмешку более искренней. — После этого мне придется подделать на тебя документы. Может, я смог бы убедить кого-нибудь, что ты большое уродливое животное. Возможно, странный вид чокобо. Если бы твои волосы отросли. — Промпто протянул руку и ущипнул его за торчащую на макушке прядь. Ноктис дернул головой.       — Ты же в курсе, что из нас двоих ты больше похож на чокобо.       — Да, но не на уродливого.       — Потому что птенцы не могут быть уродливыми.       Промпто пнул его, и Ноктис пнул его в ответ.       — Если не хочешь быть чокобо, тогда тебе придется стать еще уродливее. Мы пригладим тебе волосы, найдем просто ужасные солнцезащитные очки, ты отрастишь бороду и наденешь белое — никто не подумает, что такой уродливый человек может быть принцем Люциса. И ни одной черной вещи.       — Нельзя быть слишком уродливым, — возразил Ноктис. — Это привлекло бы внимание.       — Верно, — согласился Промпто. — Это будет среднее непримечательное уродство. Когда мы добрались бы до храма, я бы сделал много фотографий.       — Тогда после школы, — сказал Ноктис.       — После школы, — отозвался Промпто и вернулся к рису.       Они оба знали, что это неисполнимая мечта, и произносили вслух обещания, чтобы поддержать надежду и ободрить друг друга. Теперь же Промпто в одиночестве стоял на кухне, смотрел на открытку и думал о том, что Ноктис, как и он, вряд ли переживал о своем будущем, однако, в отличие от него, совершенно по другим причинам. Принц Люциса был наследником, не способным покинуть свое наследие, и не имел выбора, о котором можно было бы размышлять. Ноктис всегда выглядел смиренным перед этой судьбой, но, зная его, очевидно, он не был ею доволен.       Однако в то же время Ноктис не был мечтателем. Никакой иной путь, кроме как путь принца, а затем и короля, он не признавал. Промпто однажды спросил его, чем бы он хотел заниматься, если бы однажды был избавлен от необходимости править. «Я не знаю», — сказал тогда Ноктис и даже, казалось, совершенно не задумался над этим, ни в тот момент, ни после, как будто размышления о других возможностях даже не стоили его времени.       Спустя годы их дружбы Промпто так до конца и не понимал, хотелось ли Ноктису быть принцем или нет. Он подозревал, что чувства Ноктиса гораздо сложнее и, чтобы понять их, потребуется больше, чем несколько лет, и даже больше, чем те знания о нем, которые Промпто уже накопил. Его собственные простые оценки никак не могли охватить все то, что находилось за словами и эмоциями Ноктиса.       Тем не менее, не было никакой спешки. Промпто стоял на кухне, смотрел в окно и размышлял.              

3

             Последняя неделя началась с экзамена по математике, который не составил особого труда. Следующие экзамены, такие как древний язык и литература, показались Промпто гораздо сложнее. Он мог понять логику языков, однако внутри этой логики он не чувствовал свободы, поскольку существовало слишком много нюансов и условий, от которых эти нюансы зависели. Контексты и смыслы порой ускользали от него, и он портил свои тексты ошибками, а переводы — неточностями. Кроме того, идеи литературных произведений часто казались ему более замысловатыми, чем любые головоломки, и он собирал их терпеливо, внимательно и долго, как крошечные кусочки огромного пазла. Ему нравилось читать, нравилось понимать, но такая работа давалась ему с трудом. В отличие от Кордо, свободно умевшего играть образами и создавать из них новые идеи, Промпто не обладал сильными творческими навыками, хотя бы потому, что, несмотря на осознание всей сложности окружающей действительности, воспринимал мир довольно просто и обрабатывал все явления в нем прежде всего как факты, а не художественные образы. Но его способности запоминать информацию и применять новые знания на практике, сопоставлять известное и неизвестное, основывать выводы на уже имеющихся данных были очень полезны в естественных науках, там его умения видеть перспективу и понимать суть раскрывались более полно и эффективно.       В конце недели появился список общей успеваемости для класса, возле которого столпились все ученики, чтобы узнать результаты, посмеяться и посочувствовать тем, кто был в самом конце. Промпто стабильно каждый год занимал место в первой половине, его успеваемость в целом всегда была примерно одинаковой — в каких-то предметах он был успешнее, в каких-то оставался чуть позади. Ноктис неизменно был рядом с ним, иногда с разницей в пару строк, но чаще всего они следовали друг за другом, и в классе появилась ежегодная шутка о том, кто же на этот раз победит в «соревновании».       Для Ноктиса же единственным соревнованием было попасть в ту же строчку, что и Промпто. Промпто лучше других знал, насколько он в действительности был умным — тем самым одаренным человеком, под чьим вниманием покорно склонялась любая наука. Он был старательным, усердным и легко сосредотачивался, и если он прилагал усилия, то они непременно окупались. И все же он был упрямым и своенравным. От него ожидали лучшего, и он намеренно стремился к худшему, не то бросая вызов, не то стремясь спрятаться среди других имен, хоть его имя и не могло затеряться, даже если бы было последним в списке.       Однако если бы он соответствовал стандартам, которые ему предъявляли, — а он мог сделать это с легкостью, — спрятаться было бы гораздо легче. Тогда он был бы незаметным, как, казалось, ему и нравилось. Поэтому Промпто подозревал, совсем немного, что Ноктис, возможно, хотел, чтобы кто-то смотрел на него.       На этот раз Ноктис обогнал его на две строчки и был тринадцатым, когда Промпто значился пятнадцатым.       — О, Ваше Величество, на этот раз вы впереди, — сказал Тадао, разглядывая список. — Поздравляю!       — Не особо-то впереди, — заметил Кордо, как всегда придирчивый.       — Я не особо-то старался, — ответил Ноктис, как всегда равнодушный к придиркам.       — Это ложь, — сказал Промпто рядом с ним. — Я видел, как он старался. Весь год он прикладывал неимоверные усилия, чтобы раздавить меня. — Верности ради он хлопнул кулаком по раскрытой ладони, показывая, как именно Ноктис не оставил от него и мокрого места в их борьбе. — Даже придумал список самых слабых аргументов для эссе и заставил меня думать, что они удачные.       На самом деле, когда они готовились к экзаменам, Ноктис от скуки перебирал всевозможные глупые и абсурдные аргументы, даже не размышляя над ними, но Промпто, испытывая сложности с эссе, решил записать их и какое-то время относился к ним даже слишком серьезно.       — Что тебе попалось на литературе? — спросил Анно.       — Аристеус Мортум, — ответил Промпто.       — О, не повезло, — Анно сочувственно поморщился.       — Да, у него самые занудные стихи, — подтвердил Тадао.       — Было не так уж трудно, — сказал Промпто и честно признал: — Я просто вспомнил ваш рисунок. Удивительно, но благодаря ему я, кажется, все понял.       — Ха, — сказал Кордо, складывая руки на груди. — И кто теперь будет говорить, что художник — недостойная работа? Я принес больше пользы, чем учитель литературы.       Тадао с недоверием приподнял брови.       — Сколько же в тебе самомнения?       — А что в этом плохого? — Анно, как лучший друг, никогда не упускал шанса вступиться за Кордо. Тот пусть и любил раздувать конфликты своими комментариями, но никогда не отвечал, если эти комментарии обращались к нему самому. Обычно тихий Анно, впрочем, бодро брал на себя его роль. — Разве это тебе со всех сторон твердят, что ты ничего не добьешься, занимаясь своим любимым делом? Все говорят, что быть художником — это как быть безработным. Вот он и хочет доказать, что это не так. По-твоему, неправильно делает?       Кордо громко цокнул и толкнул его в бок.       — То из тебя двух слов не вытянешь, то бесконечно мелешь все подряд.       Анно почти не обратил на него внимания, только отмахнулся от его острого локтя.       — Пусть доказывает, — сказал Тадао с энтузиазмом. — Но зачем хвастаться на пустом месте?       — На пустом месте? — Анно едва не подскочил. — Он замечательно рисует! Просто там, где он хорош, он действительно скромен.       — Я стою прямо здесь, — недоуменно вмешался Кордо.       Промпто наблюдал за всем этим с улыбкой, стоя у стены рядом с Ноктисом. Ноктис, казалось, больше был заинтересован в своем телефоне, чем в разговоре, но Промпто, заметив, что Кордо остался за пределами разговора, обратился к нему:       — Значит, ты серьезно хочешь стать художником?       С первого взгляда Кордо не был похож на художника — он не часто говорил о своем творчестве, не уделял рисованию все свое время, даже не носил в себе явного романтического начала, больше похожий на скептика, чем на мечтателя. Это не совсем подходило под стереотип, сложившийся у Промпто после долгих уроков истории культуры и искусств, стереотип глубоко переживающего и богатого воображением человека. Но Кордо был умным и внимательным, и Промпто иногда думал, что ему достаточно лишь раз посмотреть на вещь, чтобы уловить ее суть, так быстро он соображал и так остро всматривался в окружающее.       — Ага, — Кордо с гримасой отодвинулся подальше от друзей, чей спор перешел от него самого к вопросам соотнесения самооценки и достижений в принципе.       — Разве это такое уж плохое занятие?       Кордо фыркнул.       — Попробуй сказать своим родителям, что хочешь быть художником, и посмотри, что они тебе ответят.       — Твои родители против?       — Еще как. Вообще-то они хотели, чтобы я пошел в семейный бизнес. Торговля, магазины… тошнота. Я ходил в художественную школу с детства, но они считали, что это несерьезно, просто водили меня туда, чтобы я чем-то занимался. Ну, сюрприз. Теперь они разочарованы.       Но почему, подумалось Промпто. Ведь это был не их выбор. Он попробовал представить своих родителей и себя в подобной ситуации, но картины просто не накладывались друг на друга. Его родители никогда не настаивали на чем-то определенном и мало интересовались его планами на будущее. Их всегда устраивал ответ «я не знаю» или «я пока не думал об этом», и Промпто полагал, что их наверняка удовлетворит любое его решение.       Он отложил эту мысль на потом, чтобы лучше обдумать ее, и вместо этого спросил:       — Они видели твои рисунки?       — Не-а, им не особо интересно. Я сделал не так, как они хотели, и все остальное для них неважно. Но мне не особенно нужна поддержка, я и сам справлюсь.       — А почему ты никогда не показывал нам?       Кордо взглянул на него с легким и несколько насмешливым удивлением.       — Это неловко.       — Ты стесняешься? — Промпто не сдержал улыбки при мысли о том, что кто-то, обыкновенно настолько смелый, таил в себе что-то ранимое.       И все же даже в этом Кордо показал ему смелость, когда ответил:       — Да, разве не очевидно? — Затем он пожал плечами. — Но если кто-то просит, я, конечно, не против. Ты хочешь взглянуть?       — Ага.       Они вместе склонились над экраном телефона Кордо, где хранилось несколько фотографий его работ. Это были живые картины, смелые, в них легко угадывался энтузиазм художника, поиск стиля и метода; Фотографий было немного, всего пара пейзажей, натюрморт и небрежный портрет, набросанный, тем не менее, необычным способом. Тот, кто смыслил в изобразительном искусстве больше, кто занимался им дольше и имел практический и теоретический опыт, непременно бы отметил бы те семена индивидуальности, которые при должном усердии смогли бы расцвести талантом, однако Промпто, простой мальчик, ничего не смыслящий в искусстве, мог видеть лишь конечный продукт и дать ему крайне скупую оценку.       Тем не менее, ему нравилось смотреть. Он вглядывался в картины на этом маленьком экране так же, как вглядывался в пейзажи Инсомнии, завороженный деталями, и мысли, воспоминания об ощущениях возникали в его сознании друг за другом бесконечной цепью.       — Это твой отец? — спросил Промпто, рассматривая портрет, и Кордо кивнул. Человек на портрете был запечатлен сбоку, на виду оставалась лишь малая часть лица. Его фигура, очерченная карандашом, сидела за столом в позе, которую художник запечатлел с удивительной естественностью. — Эта линия не прерывается, верно? Я не видел, чтобы кто-нибудь так рисовал.       — Художников много. Нет ничего такого, что кто-то не сделал бы уже до меня. — Он ухмыльнулся. — К счастью, рисование — это не только о технике.       — Мне нравятся эти пейзажи, — искренне сказал Промпто и вернул Кордо его телефон. — Даже если твои родители расстроились, я думаю, у тебя все получится.       Кордо кивнул, как всегда уверенный в себе.       — Так и будет. Таково правило, что родители принимают твои мечты только после того, как ты их исполнишь. Так что они возьмут все свои слова назад, когда я докажу им, что они ошибались. — Он бросил взгляд за спину Промпто и неожиданно вызывающе вскинул подбородок. — Что, Ваше Величество, у вас тоже есть, что доказывать? Или вы хотите взглянуть? — Кордо потряс телефоном.       Промпто оглянулся и увидел, что Ноктис уже некоторое время прислушивался к их разговору.       — Я бы посмотрел, если можно, — сказал тот.       Кордо протянул ему телефон с беспечностью, которая могла быть настолько же естественной, насколько и наигранной. Ноктис листал фотографии, внимательно разглядывая каждую, и на последнем снимке уголок его губ заметно приподнялся вверх.       — Это здорово. Когда-то я занимался живописью. Учитель был претенциозным стариком, но профессионалом. Я могу показать ему твои работы, если тебе нужен совет.       Глаза Кордо, обращенные к нему, широко и комично раскрылись. Промпто никогда прежде не видел его столь удивленным. Это было самое богатое проявление эмоций за все время их совместной учебы.       — Черт возьми, да! — воскликнул он и даже ударил ладонью по стене, привлекая внимание Тадао и Анно. — Если, конечно, ты не требуешь за это денег.       Ноктис только моргнул, глядя на Кордо, однако пустота его выражения красноречиво выражала все, что он думал об этом предположении.       — Это было не слишком-то вежливо, — заметил Промпто, и Кордо как-то растерянно скривил губы. Обыкновенно он не считал нужным извиняться за сомнения в других людях, в том был его характер, но теперь, перед лицом такой любезной и такой желанной услуги, действительно почувствовал неловкость.       — Правда, извини, — с заметной искренностью сказал он. — Я был бы очень благодарен.       — Мне не трудно, — ответил Ноктис и вернул ему телефон. — Как я уже говорил, старик довольно строг. И резок. Но ты справишься с его характером.       Кордо, если это возможно, удивился больше прежнего, но затем его ухмылка стала шире, и он опустил глаза.       — Еще бы.       Он был так очевидно доволен, что об эмоциях, казалось, кричал каждый изгиб его лица, от улыбки до прищура глаз. Удивительно было видеть его таким. Промпто взглянул на Ноктиса — был ли он рад, что порадовал Кордо? Ноктис, поймав его взгляд, едва заметно улыбнулся, словно разделяя с ним наполненное чем-то неясным мгновение, затем вновь включил свой телефон.              

4

             Домой они шли втроем — Промпто, Ноктис и Флорис между ними, размахивающая рукой Промпто и безостановочно глазеющая по сторонам так, что приходилось удерживать ее всякий раз, когда ее ноги запинались. Она училась в младшей школе неподалеку, и Промпто иногда делал одолжение Агате-сан, забирая ее. Ему было несложно, к тому же, они жили в одном доме — не было никакого смысла отказывать в такой малой просьбе.       Промпто говорил с Ноктисом об экзаменах, и на какое-то время Флорис была довольна тем, что ее игнорировали, пока вдруг не дернула Промпто за руку.       — Смотри, смотри! Я хочу мороженое.       Они подошли к уличному лотку, — точнее, Ноктис подошел, а Промпто просто шаркал за сильной хваткой Флорис, — и Флорис принялась тщательно выбирать вкус мороженого. Когда Ноктис протянул деньги, намереваясь заплатить за все три рожка, Промпто импульсивно набросился на него и зажал его руку под мышкой, протягивая вперед свои деньги.       — Я заплачу! — крикнул он.       Продавец, веселый улыбающийся мужчина, только приподнял брови, но ничего не сказал, послушно взял деньги и отсчитал сдачу.       Промпто чувствовал неловкость, когда ему приходилось безвозмездно тратить деньги родителей, но еще большую неловкость он чувствовал, позволяя Ноктису платить за него. Объективно у принца было больше денег, и он никогда не выглядел так, словно ему было жаль ими делиться. Но наверняка он получал их за свой собственный труд, ведь у него было так много обязанностей во дворце. Было бы некрасиво позволять ему тратить честно заработанные деньги на кого-то еще.       Ноктис нахмурил брови и потряс зажатой рукой.       — Ладно, ладно. Не обязательно быть таким агрессивным.       Промпто рассмеялся.       — Прости, — и отпустил его руку, похлопав по плечу. Он обернулся к Флорис, которой, похоже, было бы все равно, если бы перед ней кто-то подрался; она лишь нетерпеливо ждала свой рожок мороженого.       Получив каждый по мороженому, они присели на ступени лестницы. Был разгар дня, широкая площадь простиралась за их спинами, с противоположного конца до них доносились звуки живой музыки, разрезаемые шумом от компании скейтбордистов, катающихся неподалеку. Люди поднимались и спускались мимо них, кто-то, как и они, сидел на ступенях с расстеленными куртками и покрывалами.       — Ты правда занимался живописью? — поинтересовался Промпто.       — Я играю на скрипке, — вставила Флорис.       — Я знаю, — Промпто быстро ущипнул ее за нос, отчего она поморщилась и отвернула лицо. — Но я спрашиваю у принца.       — Скрипка — красивый инструмент, — сказал Ноктис, что также могло означать «представить себе не могу, чтобы это было интересно». — Я рисовал только в детстве. В двенадцать уже бросил.       Промпто попробовал представить Ноктиса перед холстом. Он сидел бы где-нибудь у окна, наблюдая за пейзажем и смешивая краски. Эта фантазия выглядела столь гармонично и так подходила к спокойному, созерцательному характеру Ноктиса, что Промпто не мог представить, как он, даже в детстве, испытывал к живописи ненависть.       — Почему бросил?       Ноктис пожал плечом.       — Рисовать было неплохо. Но это не было похоже на хобби. Мой учитель так третировал меня, как будто это был очередной урок, и в конце концов мне надоело. Я сказал, что больше не буду этим заниматься, но никто не воспринял мои слова всерьез. Поэтому я просто перестал приходить на занятия.       Это уже больше походило на Ноктиса, которого знал Промпто. Его образ, чуть младше, чуть ниже ростом, чем во время их первой встречи, возник в сознании Промпто, и его вызывающая враждебность по отношению к вещам, которые ему не нравились, враждебность более яркая, более открытая, чем та, которую он часто скрывал в себе теперь, став старше, — эта враждебность, заключенная в маленьком сознании и теле Ноктиса, вызвала у Промпто легкую улыбку. Но отчего-то совсем его не порадовала. Неужели непослушание было единственным способом заставить других прислушаться к его желаниям?       — Моя мама не разрешает мне пропускать занятия, — сказала Флорис и, не дрогнув, откусила огромный кусок мороженого.       — Если мама не разрешает, значит, не пропускай, — сказал Ноктис.       — Но принц же пропускал!       Промпто легонько щелкнул ее по лбу.       — Ай! За что? — захныкала она.       — Потому что ты грубишь, — ответил он и подал Флорис салфетку. Та принялась широкими движениями вытирать рот. — Ешь осторожнее.       — Тебе нравится играть на скрипке? — спросил у нее Ноктис, когда она скомкала салфетку и отдала ее Промпто.       — Наверное, — ответила Флорис.       — А твой учитель?       — Она классная. И очень много знает! Мама говорит, она хвалит меня.       — Мой учитель всегда критиковал меня, потому что хотел, чтобы я много умел, а не чтобы я этим наслаждался, — сказал Ноктис спокойно и несколько небрежно. — И я не очень хорошо рисовал. Поэтому я решил заняться чем-нибудь другим. Если у тебя все получается, тогда не пропускай занятия. И не бросай скрипку. Вот увидишь, однажды ты сможешь наслаждаться тем, чему научишься.       Флорис смотрела на него большими глазами ребенка, явно впечатленного словами, которые ему говорили, хотя в то же время и не совсем эти слова понимающего. В большей степени это было даже восхищение перед умным взрослым, нежели принятие драгоценного совета.       Промпто не мог знать, но его взгляд, направленный на Ноктиса, сиял примерно так же, как и у Флорис, — но был мягче, нежнее. Ноктис поднял на него глаза, и они снова пересеклись, разделяя странные, дрожащие, как воздух от жары, секунды единения.       — Я хотел сказать… — произнес Промпто и чуть помедлил, пытаясь поймать ускользнувшую мысль. — Я хотел сказать, что это было очень мило с твоей стороны — дать Кордо такую возможность.       Ноктис расслабленно положил локоть на пару ступеней выше и сказал:       — Пусть эта возможность будет хоть у кого-то.              

5

             Промпто встретил родителей на автостоянке неподалеку от парома. Его мама, высокая, темноволосая, с большими выразительными глазами нежного орехового цвета, солнечно улыбнулась ему и крепко прижала его к себе, как только он приблизился. Промпто обхватил ее в ответ, и они немного покачались так, разделяя радость приветствия. Промпто заново вспоминал, как ощущались ее объятия, как ее длинные вьющиеся волосы струились рядом с его лицом, когда он клал голову ей на плечо, — ростом он явно пошел не в нее. Он также пожал руку отцу — это было короткое, но крепкое рукопожатие, которое от встречи к встрече словно становилось сильнее. Впервые отец пожал ему руку, когда Промпто исполнилось шестнадцать, и, преодолев первую озадаченность, он понял, что этот жест говорил об определенном этапе в их отношениях, так же, например, как многие другие этапы их дружбы с Ноктисом знаменовались своим собственным способом. Когда Ноктис впервые пришел к нему домой, когда Ноктис рассказал ему о своей матери, когда Ноктис дал ему ножницы и попросил обрезать ему волосы — все это было определенными ступенями, которые Промпто не замечал, поднимаясь и не глядя под ноги, но которые, когда он оборачивался, складывались в единую картину проделанного им пути. Вот и теперь, когда отец с легкой улыбкой, больше напоминающей ухмылку, хлопнул его по плечу, Промпто знал, что некоторые вещи изменились. Пусть он был ниже обоих своих родителей на полголовы минимум, ему уже исполнилось восемнадцать и большую часть своей жизни он прожил в самостоятельной заботе о себе. Может быть, сам Промпто об этом забывал, но его родители всегда помнили — и так же, как чувствовали легкий страх от того, каким он станет в будущем, чувствовали и безмерную гордость за него как за ребенка, который был достаточно сильным, чтобы вырасти в достойную личность, вне зависимости от того, какова была его природа.       — Как прошли экзамены? — спросила его мама, пристегиваясь, когда они выезжали с парковки.       — Хорошо, — ответил Промпто, — плохих оценок нет.       — А как дела дома? Ты ведь не приютил еще бездомных животных, пока нас не было?       Два года назад Промпто принес домой небольшую белую собаку. Она сидела возле дверей магазина на соседней улице и весело следовала за Промпто до самых ворот его дома. Когда он ушел, она послушно уселась там, и с утра, идя в школу, он увидел ее на том же месте. Собака проводила его до школы, потом вернулась с ним домой. Он нашел такое поведение странным и подумал, что, возможно, она каким-то образом спутала его со своим хозяином или же, потерявшись, привязалась к кому-то, кто вызвал у нее большее доверие. Поэтому он открыл перед ней ворота и спросил:       — Хочешь войти?       Собака, не ответив, бодро юркнула во двор, поднялась с ним по лестнице, а затем оббежала всю его квартиру. Промпто нашел для нее удобную подушку, дал ей немного мяса и воды, а на следующий день расклеил по району объявления о поиске хозяина. Примерно через неделю собака снова убежала, словно все это время была гостем, но перед этим мама Промпто успела множество раз с огромной радостью почесать и погладить ее, хотя и говорила, что они не могут забрать эту собаку себе или завести другую.       — Нет, — честно ответил Промпто. Он оставил ту собаку лишь потому, что она с каким-то необъяснимым желанием следовала за ним. Она ему нравилась, она была с ним ласкова и дружелюбна, но, если бы она не преследовала его столь настойчиво, ему бы даже в голову не пришла мысль взять ее домой.       Тем не менее, он был бы не против оставить ее, если бы она захотела остаться. Это было похоже на то, чтобы иметь своего фамильяра-помощника или маленького хранителя — прямо как в видеоигре. Когда собака ушла, он даже скучал по связи, которую они не создали. И которую, конечно, вряд ли могли бы создать.       Бабушки Тибы не было в саду, когда они прошли через двор, неся каждый по сумке в руках. Только уличные кошки, которых она и Промпто все еще кормили, — их количество значительно увеличилось, — с любопытством сбежались к лестнице.       — Они все еще здесь, — воодушевленно заметила мама и присела, протянув руку.       Две кошки и кот, еще совсем котенок, чуть отошли, не доверяя незнакомому человеку, но четвертая кошка, Рыжая, длинноногая и худенькая, с острой мордочкой и шерстью, соответствующей ее имени, решилась обнюхать протянутые пальцы и затем настойчиво потерлась о них. Это была самая ласковая кошка из банды.       — О, как мило, — улыбаясь, сказала мама. Отец смотрел на это с немного болезненным изломом бровей. Он слишком любил чистоту и не доверял уличным животным.       В квартире царила тишина, треснувшая, как стекло, как только они вошли и поставили на пол сумки. Солнце расчерчивало линии там, где его яркий и горячий свет ломился в окна, все жалюзи были подняты, цветы на подоконниках разошлись в цвете и силе и наслаждались теплом.       — Тут немного грязно, я не помыл посуду, так что…       — Грязно? — удивилась мама. — Здесь порядок, который не навести за один день. Всегда, когда мы приезжаем, так чисто, а потом мы с папой наводим полный бардак. Нам даже неловко перед тобой.       Проходя мимо, она взъерошила Промпто волосы. Тот с мягкой улыбкой снова пригладил их, насколько это было возможно. Он действительно не особо позаботился об уборке, только вынес мусор, который они с Ноктисом собрали сегодня утром, после ночи видеоигр и одного трехчасового мультфильма, во время которого они уснули, сытые, наговорившиеся и уставшие.       — Ты даже приготовил обед, — заметил отец, который уже прошел на кухню и склонился над плитой.       — Ну да, вы, наверное, проголодались, — отозвался Промпто.       — Ты сам поел? — спросил отец.       — Да, я уже…       — Промпто, — послышался голос мамы из ванной, — чья эта зубная щетка?       Промпто замер на мгновение. Ноктис не так уж часто оставался у него на ночь, но даже так было бы логично иметь для него отдельную зубную щетку. И поскольку больше никого в доме не было, Промпто и не думал о том, чтобы ее убирать.       — Это моего друга, — ответил он. — Я совсем о ней забыл.       — Ты что, устраиваешь вечеринки, пока нас нет? — мама, сложив руки на груди, прислонилась к дверному косяку ванной и посмотрела на него с насмешкой, которая в любой момент могла смениться хмуростью.       — Конечно, нет. Это только мой лучший друг. Он приходит иногда.       — У тебя появился лучший друг? — обрадовалась мама. — Это здорово! Не обращай на нас внимания, можешь пригласить его, когда захочешь. Мы его увидим?       Промпто, убирая зубную щетку в шкаф, ответил:       — Вы уже видели его.       После его слов наступила тишина. Промпто обернулся и понял, что ни мама, ни отец не собирались ничего говорить.       — Это Ноктис, — на всякий случай сказал он.       Реакция его родителей, когда он в первый раз, еще годы назад, сказал им, что подружился с принцем Ноктисом, была сдержанно-нейтральной. Мама сначала удивилась, посмеялась над тем, что же принц Кэлум забыл в самой обычной средней школе так далеко от Цитадели. Затем, увидев фотографии в памяти его камеры, она обеспокоенно спросила: «Ты ведь его не преследуешь?» Она тщательно объяснила Промпто, что Ноктис Люцис Кэлум был сыном короля, принцем Инсомнии, и Промпто легко мог сказать или сделать что-то, что было бы нормально по отношению к кому-то другому, но считалось бы оскорбительным для наследника королевского рода. И что Промпто следовало бы держаться на почтительном расстоянии, чтобы избежать любых возможных неприятностей, а также не ранить себя в будущем, когда окажется, что желание стать другом принца по своей сути тщетно и бесплодно. Промпто, сидя перед ней и слушая ее наставления, не знал, как сказать ей, что принц уже стал его другом, что они вместе гуляли по городу, играли в видеоигры, делали домашнее задание, что он не смог бы держаться на почтительном расстоянии от принца, даже если бы захотел, а он не хотел — он никогда и ни к чему не испытал бы большего отторжения. Тем не менее, он понимал, что родители беспокоились о нем и о том, чтобы он не совершил ошибок, исправить которые было бы очень трудно, поэтому не стал ни возражать, ни настаивать; позже он понял также и то, что их беспокойство нельзя было назвать полностью необоснованным. Иногда он вел себя не так, как следовало себя вести, и плохо осознавал это.       В последующие годы, когда Промпто заверил родителей, что он не собирался преследовать принца или навязываться ему, а также страдать от того, что его надежды на их возможную дружбу однажды пойдут прахом, к этой теме больше не возвращались. Родители, видя фотографии, провожая его по выходным на прогулки, думали, что Ноктис был его одноклассником, таким же, как другие одноклассники, и больше были увлечены тем, как менялся и взрослел сам Промпто, — как мальчик, однажды бывший пухленьким, молчаливым и отстраненным, начал заниматься спортом, готовить, чаще общаться с окружающими и улыбаться.       Теперь же, когда он стоял перед ними, беззаботно сказав, что принц Ноктис был его лучшим другом, он снова видел легкое беспокойство на лице матери и пристальное внимание отца, словно у него в уме уже готовились важные слова, которые он произнесет, когда они сядут все вместе на диван и настанет момент серьезного разговора. Промпто все еще не до конца понимал, тревожило ли их то, что его поведение может быть неуместным, или то, что дружба с тем, кто однажды станет королем, принесет только разочарование, или, может быть, они испытывали враждебность к королевской власти в целом, однако он больше не чувствовал необходимости молчать и слушать. Он любил Ноктиса, и эта любовь занимала в нем много места — так много, что ее трудно было не заметить. Какой смысл был в том, чтобы пытаться скрыть это?       Промпто ждал несколько мгновений, и, когда его родители ничего не сказали, предложил:       — Вам помочь разобрать сумки?       Эта ситуация, неудобная и натянутая, затерялась в привычных делах и разговорах так же легко, как и возникла, и за обедом Промпто уже слушал рассказ мамы о раскопках возле храма Раму, где они работали в этом сезоне. Уже давно ходили известия о подземных туннелях, найденных после недавнего обрушения фундамента храма во время обычной туристической экскурсии, и сейчас это место было закрыто и исследовалось даже серьезнее, чем Каутесский диск, хотя к последнему мало кто решался приближаться, не столько из-за легенд о скверне, сколько из-за выжженной безжизненной пустоши на километры вокруг и удушающего жара.       — На раскопки прибыло больше десяти команд, все были сосредоточены на разных местах и занимались разными исследованиями, — рассказывала мама. Ее тарелка уже была пуста, и она периодически макала хлеб в оставшийся соус. — Мы и четыре другие команды изучали древние росписи, туннели просто полнятся ими! Это такой огромный объем информации, который способен наконец пролить свет на культы Раму в эпоху Сольхейма, на ритуалы поклонения и заповеди, не могу дождаться момента, когда мы соединим все, что смогли расшифровать, в одно целое. — Она живо жестикулировала, совершенно искренне впечатленная и очарованная тем, что ей удалось узнать и повидать. — Самый таинственный Астрал, наконец, раскроет себя. Ты себе даже не представляешь, насколько важной может стать любая находка, от маленького символа до настоящего артефакта.       — Это звучит несколько преувеличенно, — добавил отец, как всегда, уравновешивая энтузиазм матери своей рассудительностью, — но по сути это правда. И все же пока надежд гораздо больше, чем реальных результатов. Туннели огромны, там действительно есть множество росписей, но пока это все, что мы имеем. В остальном туннели пусты.       — Что, даже ни одной ловушки? — с наигранным разочарованием спросил Промпто.       — Ни одной, — с улыбкой подтвердил отец. — Это свидетельство возраста. Механизмы олицетворяют расцвет цивилизации. Их отсутствие — либо ее зарождение, либо упадок. Впервые о храме Раму в Даске упоминает Эневиус в своих «Рассуждениях о чертогах богов», а башня Кослмарк, жемчужина сольхеймского гения, появляется только через пятьсот лет после этого, так что то, что мы видим сейчас, это одно из первых архитектурных достижений древней цивилизации.       — Мне понравились «Рассуждения», — сказал Промпто. — Мы читали их в этом году в классе. Я даже купил себе книгу.       Его мама просияла.       — Это замечательно. Папа очень любит эту книгу. — В ответ на это отец закатил глаза, но мама нарочно не обратила на него внимания. — Что еще вы читали в школе?       Они немного поговорили об учебе Промпто, об экзаменах. Затем родители, случайно зацепив тему, перевели разговор на политику, и на этом Промпто перестал вмешиваться и решил просто послушать их. Они всегда были воодушевлены в дискуссиях и обсуждениях друг с другом, и наблюдать за ними порою было все равно, что смотреть интеллектуальные игры по телевизору.       Его мысли, однако, вскоре ушли чуть в сторону. Взгляд скользнул к открыткам на холодильнике, и он вспомнил, как они с Ноктисом стояли рядом и рассматривали изображение руин храма Раму. Он воображал фотографии, которые мог бы сделать, воображал ветер в волосах, когда поезд мчится через Даску, воображал, какие блюда можно было бы попробовать там, куда они поедут. Он мог бы быть очарован всем тем, о чем говорили его родители, вместе с Ноктисом.       «Может быть, однажды», — подумал он рассеянно, совсем не веря в эту мысль, но отчаянно желая.                     

6

             Разумеется, никакого знания о любви в Промпто не было. Не было никакого определения любви. Была уверенность, была твердость чувств, от которой он не мог отказаться, потому что они, эти чувства, были более естественны в нем, чем медлительность, чем тишина, чем всякая другая естественность, из какой он однажды появился на свет и какую забрал с собой из пробирки, где когда-то, ни разу не взглянув на мир, развивался неторопливо, в тишине; и где-то в глубине души, вне всякого понятия о сознательности, там, где не существовало рассуждений, он был полон любви.              

7

             Промпто устроился на работу в небольшое фотоателье в двух районах от своего дома. Это было первое место, в которое он направился, полный намерения, хотя и готовый к отказу. У девушки за стойкой он спросил, не нанимали ли они работников на лето, и, хотя у них не было временных должностей и они не нуждались в срочном найме сотрудников, владелица магазина, вошедшая в как раз в тот момент, когда он говорил с сотрудницей, почему-то была достаточно любезна и действительно приняла его на работу, несмотря на необходимость обучиться некоторым навыкам, о которых Промпто имел самое поверхностное представление.       Более того, хозяйка ателье — она представилась как Иола-сан, — была мила и дружелюбна, пригласив его в свой небольшой кабинет, украшенный впечатляющей чистотой, аккуратностью и множеством семейных, насколько Промпто распознал, фотографий в рамках, и там поговорила с ним о его хобби, о том, работал ли он где-то еще, о его планах на будущее и, конечно, рассказала ему, какая работа ожидала его, если он хотел здесь остаться. Перед ним, словно водная стена, перемахнувшая через плотину, поднялся весь ужас обязанностей, умений и правил техники безопасности, которые отдельно друг от друга казались вполне приемлемыми и выполнимыми, но в совокупности звучали как огромный список требований, соблюсти которые представлялось непростой задачей. Однако это был не первый его опыт, и после некоторого колебания и сомнения, действительно ли он справится, он понял, что со временем сможет научиться и будет полезным, честно зарабатывая деньги, — так же, как многие люди до него учились и работали в других местах. Так же, как он, несмотря ни на что, научился в первый раз — и это не было непосильным делом.       Промпто попытался выразить оптимизм и готовность приобретать знания, потому как не хотел, чтобы хозяйка, которая приняла его, казалось, лишь потому, что он этого хотел, а не от необходимости, ошибочно сочла его спокойное принятие за неуверенность.       — Я давно подумывала о том, чтобы нанять еще пару рук, — сказала ему Иола-сан за чашкой чая. — Посмотрим, насколько это необходимо. Хорошо дать немного свободного пространства моим дочерям. Они усердно работают и помогают мне здесь.       Фотоателье было в каком-то роде семейным бизнесом. Иола-сан заведовала экономическими вопросами и отвечала за технические ресурсы, тогда как две ее дочери выполняли основную работу, занимались печатью фотографий, съемками, проектами на заказ и редактурой. Впоследствии Промпто предстояло делать самые простые вещи — он проявлял и печатал фото, отвечал за рассылки и оборудование, общался с покупателями и предлагал услуги ателье, но также он пользовался возможностью и учился, наблюдая, как две дочери Иолы-сан выстраивали композиции, свет, цвета, ретушировали фото и с помощью самых простых возможностей, подкрепленных творческим воображением, могли сделать из одной фотографии совсем другую, словно бы изменив тем самым ее суть, не меняя того, что изображено. Этим летом, на этой работе его хобби обогащалось новыми знаниями, новыми представлениями, новыми перспективами, и фотография открывалась перед ним как совершенно новое, сложное искусство, о котором он прежде не задумывался.       Дочери Иолы-сан в то же время были довольно терпеливы с ним, когда поняли, что он чудак без особых знаний, но с увлеченностью фотографией. Глядя на него с высоты своего опыта, тем не менее, они никогда не были против рассказать ему немного больше обо всем, что делали. Старшая, Далия, была спокойна и, казалось, находила забавным любопытство Промпто. Она была умна и терпелива — тот старший наставник, о котором мог бы мечтать каждый неопытный новичок. Младшая же, Магния, по возрасту ему близкая, бесконечно ворчала, смеялась над ним и любила сбрасывать на него работу, которой не хотела заниматься, — и все же ей нравился его интерес достаточно, чтобы всегда потакать его просьбам, пусть и с недовольным видом.       Эти отношения, приятельские и довольно нежные, сложились удивительно легко, без прохлады, которая встречалась Промпто прежде. На его первой работе людей было больше, все они были неприветливыми, усталыми и совершенно равнодушными, и Промпто принял это с тем спокойствием, с каким принимал и многие другие вещи раньше. Его учили с заметной неохотой, временами — со скупостью, ругали за ошибки и избегали одобрения; он не был желанным гостем, но и не мог быть отвергнутым. Он видел это, но поступал так, как и всегда: продолжал учиться, выполнял работу, приходил вовремя, был вежлив, если с ним заговаривали, и не заводил разговоров без необходимости. И все же, будучи тогда семнадцатилетним и чуть более понимающим, он уже умел улыбаться, когда следовало, и делать из своей некомпетентности очаровательную инфантильность, перед которой незнакомцы таяли гораздо быстрее, чем те, у кого было достаточно времени узнать, что сам по себе он был лишь тихим и медлительным и больше за ним ничего не скрывалось, ни хорошего, ни плохого. Здесь, казалось, никому не нужно было времени, его приняли таким, каким он был, без всяких сомнений или условий. Что ж, это был урок о том, что некоторые люди были приятнее, другие — не совсем. Ему все еще было трудно понять, что из себя представлял рабочий коллектив и в чем заключался секрет внутренней слаженности. Сам он был не более, чем неизменной переменной, значит, суть крылась в чем-то большем, чем он.       В тот день, когда он пришел, Далия держала смену на себе и была тем, кто взялся за его обучение. Она сказала ему держаться рядом, внимательно слушать, изучить список услуг, которые они предоставляли, а вечером, после закрытия ателье, показала ему процесс проявления фото с пленки. Это было ново и увлекательно, как чтение книг о загадках древних цивилизаций, и мозг Промпто, закаленный экзаменационной зубрежкой, с легкостью воспринимал все увиденное и услышанное.       Когда Промпто вернулся домой после своего первого рабочего дня, его мама, взглянув ему в лицо с наигранным удивлением, сказала:       — Ты только посмотри на себя, неужели случилось что-то хорошее? Еще немного, и эти уголки губ уползут к ушам, — она ласково постучала пальцем по его скуле. — Этому мальчику определенно нравится работать. Скоро мы с отцом будем жить на твои труды.       Промпто потер щеку.       — С вашей любовью к руинам вы, наверное, никогда не перестанете работать.       — Что ж, тогда нам придется быть чрезмерно богатыми, — заключила мама. — Хочешь поужинать?       Он учился, и рабочие дни летели так, что порою он забывал оглядываться вокруг. Он все еще бегал по утрам и готовил ужины свободными вечерами, по словам матери, унижая ее кулинарные способности, все еще фотографировал вещи на улицах, помогал бабушке Тибе кормить котов и общался с Агатой-сан при встрече, и течение жизни казалось привычным, верным, успокаивающим, за исключением одной важной вещи, без которой оно все же не могло быть ни привычным, ни верным, ни успокаивающим.       Первую неделю он совершенно не видел Ноктиса. Они обменялись несколькими сообщениями, но больше ничего, и это столь сильно отличалось от того, как весь последний год они каждый день, а иногда и ночь, проводили вместе, что в субботу, стоя посреди своей комнаты и вслушиваясь в тишину солнечного утра, он ощутил себя небывало растерянным, как человек, из чьей памяти вдруг выпали целые дни. Он взглянул на телефон в своей руке, на экране была их последняя переписка четырехдневной давности, когда Промпто сообщил Ноктису, что его официально приняли на работу, и Ноктис поздравил его с этим. Его палец завис над сенсорной клавиатурой, и несколько секунд он думал, что написать. Пригласить Ноктиса прогуляться? Спросить, как у него дела? Рассказать о работе? Может быть, они могли бы поиграть в «Рыцарей»?       Промпто хотел его увидеть, поэтому написал с предложением встретиться и отложил телефон. После этого он, наконец, мог начать свой привычный день: пробежка, душ, завтрак, немного утренних шоу с родителями и все остальное.       Ответ пришел около трех часов дня, когда он гулял с родителями по Королевскому саду и слушал их воспоминания о молодости, — бывшей, в самом деле, не так уж давно, — а также рассуждения о садах Даски, по-своему очаровательных, но совершенно не имеющих того же величия, что сады Инсомнии. Он шел позади родителей, поглядывая на высочайшую в городе часовую башню, чей острый шпиль указывал в самое небо, и почувствовал вибрацию телефона в кармане. Открыв сообщения, он увидел короткий текст: эй, нокт. свободен от работы, хочешь встретиться?

хотел бы, не могу много дел извини

ааа, ничего! надеюсь, все в порядке       Промпто вновь почувствовал эту утреннюю растерянность и очнулся от нее лишь тогда, когда отец окликнул его. Он поднял голову и увидел, что его родители уже давно опередили его и ждали перед очередным поворотом, ведущим к лесу кленов. Он поспешил за ними, думая о том, какие дела беспокоили Ноктиса, устал ли он, хотел ли покинуть дворец. Был ли он занят все это время или просто хотел побыть в одиночестве? Промпто бесцельно придумывал вопросы, не зная и не угадывая ответов.       Не было никакого смысла тревожить Ноктиса, если он выполнял свои обязанности, поэтому Промпто просто позволил молчанию зависнуть между ними, надеясь, что, когда у Ноктиса появится время, он даст знать. Чем больше проходило дней, тем яснее он замечал это отсутствие, такое же тревожное и ощутимое, как пустота на месте выпавшего зуба. Тем не менее, он был терпелив и ждал, и у него было много работы, чтобы не задавать себе еще больше бесполезных вопросов.       В понедельник, когда Далия уехала на съемку и Промпто, пользуясь затишьем начала недели, попытался самостоятельно выполнить заказ на составление коллажа, в магазине появилась Магния. Промпто поднял глаза от экрана и заметил, что с ней было знакомое лицо — Лю с удивлением смотрела на него с другой стороны стойки.       — Привет, новичок, — сказала Магния, махнув рукой, и направилась к кабинету матери.       — Привет. Разве ты сегодня работаешь?       — А если и работаю, что за недовольное лицо? — она обернулась и сложила руки на груди.       Промпто скорчил гримасу, и Магния весело фыркнула.       — Ладно, расслабься. Мне просто надо забрать вещи.       Когда она захлопнула за собой дверь, Промпто взглянул на Лю, и они обменялись улыбками.       — Значит, ты тоже нашел себе работу на лето, — сказал Лю, опираясь руками на стойку. — Поздравляю. Не обращай на Магни внимания. Какой бы противной она ни была, это на самом деле притворство.       — Думаю, я уже разгадал этот секрет, — ответил Промпто. — Но если она узнает, то, скорее всего, это уже не будет притворством.       Лю ухмыльнулась и указала на него своим стаканом с холодным чаем.       — Это точно.       — Вы друзья?       — Ага, с детства. Маленькая она была еще противнее, чем сейчас.       — Мир тесен, — вздохнул Промпто.       — Скорее уж район, — иронично заметила Лю. — Трудно жить здесь и не видеть одни и те же лица.       Лю была первым знакомым лицом, которое Промпто увидел за лето, тем не менее, он промолчал.       — Кстати о знакомых лицах, как там принц? — спросила Лю, взбалтывая чай. Второй стакан в ее руках, вероятно, принадлежал Магнии. — Что вообще принцы делают летом? У них есть каникулы? — задумалась она.       — Думаю, что нет, — улыбнулся Промпто. — Он сейчас довольно занят, мы не видимся.       — Ого, тогда, наверное, действительно занят. Но ты все равно не забывай отдыхать, гуляй, дыши свежим воздухом.       Промпто не понимал, как его собственный отдых связан с Ноктисом, но принял слова Лю за шутку, как это было ей свойственно, и ответил:       — Пожалуй, нет, я предпочту задыхаться в темноте моей комнаты, в полном одиночестве.       Лю громко рассмеялась. В этот момент Магния вышла из кабинета и хмуро уставилась на них двоих.       — Почему ты смеешься? Ты что, взглянула на коллажи, которые делает новичок?       — Его зовут Промпто, — указала Лю, — будь вежливой.       Магния закатила глаза и подошла к Промпто, склонившись над экраном, где Промпто пытался составить коллаж. От одного взгляда ее нос сморщился, и все лицо скривилось в странном выражении, не то отвращении, не то жалости.       — Это ужасно, — сказала она. — Знаешь, я никогда не видела, чтобы кто-то был настолько плох.       — Спасибо, — ответил Промпто.       — Может, творчество это не твое? — она, казалось, искренне задумалась над этим вопросом и даже похлопала Промпто по плечу. — Лучше помой витрины.       — Мы завтра вместе помоем.       Магния толкнула его в плечо.       — Ага, и не мечтай. — Она забрала у Лю свой чай и сделала громкий, хлюпающий глоток через трубочку. — Мы уходим. Работай усердно и, может, поищи какие-нибудь памятки по составлению композиции в интернете. Не опускай руки.       — Счастливо, — крикнул ей Промпто, когда она уходила, и дружески помахал рукой Лю, которая шла за ней с извиняющейся улыбкой.       Он вновь вернулся к коллажу, который, может быть, и выглядел так ужасно, как говорила Магния, и все же не давал Промпто понять, в чем заключалась проблема этого ужаса. В следующую минуту Иола-сан выглянула из кабинета и поинтересовалась:       — У тебя здесь все в порядке? — Тут взгляд Иолы-сан упал на экран компьютера, и ее брови медленно приподнялись. — О…       Это было все, что она сказала, прежде чем исчезнуть за дверью. Промпто уже хотел было вернуться к работе, когда дверь снова открылась и Иола-сан положила перед ним толстый каталог с примерами дизайнов, после чего ободряюще похлопала его по плечу и снова скрылась в своем кабинете.       В среду, после утреннего наплыва тех, кому потребовалась срочная печать фотографий, Промпто пополнял запасы бумаги, а Магния, зевая и покачиваясь на стуле, обрабатывала фотографии на компьютере. Когда над дверью звякнул колокольчик, Промпто услышал ее полубодрое «добро пожаловать», а затем краем глаза увидел, как она едва не упала со стула. Удивленно обернувшись, он увидел Ноктиса, озадаченно хмурящего брови, в то время как Магния пыталась сесть ровно и принять приличный вид.       — Нокт, — сказал он, и Ноктис, увидев его, едва заметно улыбнулся.       — Эй. — Он вдруг поднял руку, и Промпто заметил две коробки, которые он принес с собой. — Хочешь пообедать?       У него было две коробки. Неужели он принес домашнюю еду для Промпто?       Промпто взглянул на Магнию.       — Могу я взять перерыв?       — Конечно, — ответила Магния, казалось, такая же растерянная, каким он сам чувствовал себя.       На улице было жарко, и Промпто, закатывая рукава своей кофты и щурясь от солнца, указал на скамейку в тени, где иногда обедал сам. Пока Ноктис открывал обе коробки с едой и доставал палочки, он спросил:       — Почему ты не написал, что придешь?       Ноктис выглядел буднично в черных шортах и футболке, с простой кепкой на голове, которая скрывала растрепанный хаос его волос. На его руках висели браслеты, которые они с Промпто собирали все эти годы, и Промпто узнал белые носки с рыбами, которые подарил Ноктису перед зимними каникулами. Возле ателье он заметил велосипед с привязанным к задней решетке резиновым ремнем.       — Я не хотел отвлекать тебя, — ответил Ноктис и протянул ему пару палочек.       — Ты бы не отвлек. Я уже несколько дней ждал, что ты напишешь.       — Извини.       Промпто, распаковывая палочки, бросил на него взгляд. Чувствовал ли Ноктис себя виноватым, если извинялся? Почему?       — Я рад тебя видеть. И ты принес мне обед, — Промпто улыбнулся. — Скажи, что это тот самый королевский обед, приготовленный на королевской кухне неподражаемыми королевскими поварами.       Ноктис коротко фыркнул.       — Не совсем, но я все равно уверен, что тебе понравится.       Еда выглядела как произведение искусства, чего и следовало ожидать от блюд, принесенных Ноктисом. Глядя на них, нельзя было не подумать о том, что человек, который готовил их, непременно вкладывал в них всю свою заботу и свое старание. В коробке Промпто аккуратно лежали кусочки куриного филе, от которых исходил запах лимона, зеленый салат и яблочное пюре с маленькими засахаренными кусочками репы. Заглянув в коробку Ноктиса, Промпто обнаружил карри, украшенный листьями петрушки.       — Это выглядит потрясающе, — заныл Промпто, придвигая еду ближе к себе. — Тот, кто это готовил, должно быть, великий человек.       — Я передам ему, — пробормотал Ноктис, уже набив рот.       Они некоторое время ели в тишине, и Промпто наслаждался теплом, легкой мелодией, что доносилась из соседнего кафе и пролетала по улице, а также компанией, по которой скучал словно бы уже так давно, несмотря на то, что прошло лишь чуть больше недели. Он хотел спросить, что за дела держали Ноктиса так долго, означал ли его приход то, что он освободился и готов провести вместе немного больше времени. Мысли в его голове летали, и он не знал, какой вопрос задать первым, не знал на самом деле, стоило ли вообще спрашивать, — он не хотел, чтобы Ноктис, не желая отвечать, замолкал, отстранялся или, хуже всего, уходил.       — Ты говорил, что был занят в последние дни, — наконец, произнес он. — Во дворце все в порядке?       — Ага, — ответил Ноктис, но это было все, что он сказал. Равнодушие, прозвучавшее в этом коротком слове, было совершенно естественным и привычным для Ноктиса, но слишком холодным для Промпто.       Промпто оставил свою еду и сложил руки на коленях, осмысливая не столько чувства Ноктиса, сколько свои собственные. Что-то переполняло его, но он не мог понять, что именно, и не знал, как это выразить.       — Я… — попытался он, затем покачал головой. — Я немного волновался. Обычно мы говорим каждый день, и я думал, случилось что-то серьезное и ты мне расскажешь, когда разберешься.       Ноктис поднял на него глаза, но Промпто уже зацепился взглядом за высокое здание вдалеке, которое разделял надвое горизонтальный рекламный экран. На этом экране были изображены поля Даски, усеянные ущельями и каменными арками, с номером и адресом туристической фирмы, которые медленно плыли от одного края экрана к другому.       — Это просто тренировки, куча политических вопросов, еще тренировки и еще куча вопросов. Все хотят, чтобы я был чем-то занят. Наверное, я устал.       Эти слова напомнили Промпто, почему Ноктис никогда не говорил с ним ни о дворце, ни о своих обязанностях, ни о людях, которые его окружали. Он всегда уставал и, возможно, рассчитывал, что рядом с Промпто сможет отдохнуть. Промпто готов был предоставить ему для этого место. Надавить сильнее означало оттолкнуть его, а это последнее, чего Промпто хотел теперь, когда они, наконец, увиделись. Поэтому он отступил.       — Значит, у тебя свободный день? — чуть бодрее спросил он. — Чем ты хочешь заняться?       — Не совсем, — ответил Ноктис, выбрасывая грязные салфетки в мусорный бак возле скамьи. — Мне надо возвращаться во дворец, но я хотел сказать кое-что.       — О, что же это? — тут же заныл Промпто. — Скажи, мне так интересно.       Улыбка чуть скривила губы Ноктиса, в его глазах наконец-то появилось веселье, и для Промпто это было приятнее, чем тепло солнца, чем вкусная еда и тишина летнего дня.       — Нет. Если я скажу, мне придется уйти. Сначала расскажи о своей работе.       Промпто послушно пересказал ему, как впервые пришел в ателье и как ему повезло с такой случайной легкостью получить эту работу, перечислил свои обязанности и те многие новые вещи, которые узнал за прошедшую неделю, в подробностях описал своих коллег и то, насколько они были дружелюбны к нему и терпеливы к его неопытности, а также, конечно, упомянул, что каждый из них считал его способности к составлению коллажей неисправимо ужасными.       — Но здесь хорошо, — закончил он. — Не знаю, сумел бы я найти что-нибудь лучше, чем это место, даже если бы обошел десятки других. Оно исключительное.       — Звучит потрясающе. Я рад за тебя.       Промпто улыбнулся.       — Спасибо.       — А как твои родители?       — О, — Промпто помедлил. — Хорошо. Мы проводим вечера и выходные вместе. Они очень активные и часто ходят куда-то.       Ноктис издал короткий звук понимания.       — У вас все хорошо?       Имел ли он в виду, что они не ссорились? Между Промпто и его родителями никогда не было ссор. Не было споров, не было наказаний, не было криков или других вещей, которые можно было увидеть в каком-нибудь вечернем сериале. Промпто попытался представить, как могло бы выглядеть «плохо» — постоянное давление, осуждение, неприятие, и эта картина никак не укладывалась у него в голове.       Его родители возвращались всего на два месяца в год. Они совершенно ничего о нем не знали и не хотели знать. Разумеется, им не о чем было ссориться.       Это не обижало Промпто, не сердило и не расстраивало — это было то, к чему он привык и о чем не переживал. Он жил в этих обстоятельствах с комфортом, укрепленным привычкой и временем, и он по своей сути легко умел переносить одиночество, совершенно не ощущая никакой потери.       — Я думаю, да. А что?       Промпто, не успев договорить, сам понял ответ, однако этот ответ, разумеется, Ноктис не произнес, но сказал другое:       — Просто переживал. Наверняка нелегко так жить.       Его пустая коробка лежала на скамье, палочки были аккуратно сложены сверху, а сам он смотрел туда же, куда и Промпто минуту назад, — на высокие здания, громоздившиеся где-то далеко в центре города, расчерченные ровными линиями и пятнами окон, купающиеся в богатом свете лета. Козырек кепки еще больше затенял его лицо, но Промпто отчетливо видел его знакомый, ровный профиль, в котором каждая линия была словно высечена из мрамора, скучающее, погруженное вглубь себя выражение, нисколько не выдающее тех эмоций, которые он испытывал, и тех мыслей, которыми он был занят.       Промпто любил это выражение. Он мог наблюдать за Ноктисом часами, как за переливами света над Инсомнией, как за дрожью цветов на ветру, обвитых стеблями между собой в самых нежных и случайных объятиях, пока бабушка Тиба, ухаживая за своим садом, не разомкнет их и они не восстанут вновь, гордо устремленные вверх, а не друг к другу. Просто существовали вещи, на которые было приятно смотреть. И человек, у которого имелось достаточное терпение, мог наслаждаться ими очень долго.       — Я не знаю, — честно сказал Промпто. — Я хорошо живу.       Ноктис повернулся к нему, взглянул на него своими серо-синими глазами и скривил губы в улыбке. Когда-то давно он не смотрел на людей, если разговаривал с ними. Когда они в четырнадцать, в пятнадцать лет сидели на ступеньках школьного крыльца, Ноктис больше любил смотреть куда-то, далеко, в никуда, но чтобы он взглянул на Промпто, нужно было непременно привлечь его внимание. Теперь же, спустя годы, получить его взгляд было так легко, но оттого нисколько не менее ценно — наоборот, это стало даром, которому Промпто каждый раз непременно был рад.       — И все-таки, — Промпто развернулся, положив локоть на спинку скамьи, — что ты хотел сказать? Я не хочу, чтобы ты уходил, но мне интересно.       Улыбка Ноктиса стала гораздо более явной, с насмешкой, притаившейся в углах.       — Я хотел сказать, что теперь буду жить в городе, а не во дворце.       Промпто моргнул.       — Как это?       — А как ты себе это представляешь?       — Никак, — Промпто эффектно всплеснул руками. — Ты что, купил себе дом?       — Не совсем. Я просто снял квартиру.       Снял квартиру. Совсем как обычный человек. У Промпто едва не закружилась голова от попыток понять.       — Ты не шутишь?       — Нет.       — Но почему?       — Потому что мне уже не двенадцать, — он говорил это с серьезностью, под которой утопали обрывки прежнего веселья, — и я должен научиться делать что-то сам. Без людей, которые будут указывать мне, думая, что знают лучше.       — Разве это не будет сложнее? Твоя жизнь во дворце, все твои обязанности, все… все, что ты делаешь, — неопределенно закончил он, в действительности не зная, чем занимался Ноктис.       — Вся моя жизнь там превращается в обязанность. Мне нужно хотя бы на секунду ощутить, что это не так.       Промпто обдумал это несколько секунд.       — Ты уверен? — спросил он в конце концов.       — Ага. Я бы не сделал этого, если бы не был уверен.       — Хорошо, мне придется поверить в это.       Ноктис сжал губы, но по его лицу было видно, что он сдерживал улыбку.       — Ты можешь прийти в любое время — вот что я хотел тебе сказать.       — Здорово, — Промпто улыбнулся в ответ. — Я бы хотел. Напиши мне, когда у тебя появится свободное время, хорошо?       — Ладно. Не переживай обо мне. Лучше удели время коллажам.       — Уходи, — простонал Промпто, толкая его в плечо, и Ноктис рассмеялся тихо, скромно и искренне.       Когда Промпто вернулся в ателье, Магния впилась в него внимательным взглядом кошки, которая увидела перед собой донельзя веселую мышь. Она сложила руки на груди и с царственным видом осмотрела его с ног до головы.       — Это был принц Люциса, — произнесла она.       — Ага, — ответил Промпто, возвращаясь к пополнению бумаги.       — Он принес тебе обед! — уже настойчивее сказала она, словно в этой мысли было нечто, что должно было поразить Промпто так же, как поразило ее. Быть может, если бы четыре года назад, когда он был мальчиком, в одиночестве сидевшим на лестнице за школой, кто-то сказал бы ему, что принц однажды принесет ему обед, он действительно был бы поражен, или, скорее, озадачен. Но теперь было поздно чувствовать удивление.       — Так и было, — просто согласился он.       Магния скомкала лежащий на столе список дел, написанный ее матерью, и бросила его в Промпто.       — Ты невыносим.       Не следовало и говорить, что она промахнулась.              

8

             После закрытия ателье, когда Иола-сан пожелала ему хорошего вечера, Промпто возвращался домой неторопливым шагом, пребывая в задумчивом, но в то же время бездумном настроении. Его мысли были заняты, однако он совершенно не замечал их течения, оно было слишком быстрым, чтобы уследить, а вечер вокруг был на удивление мягким и приятным, небо покрывала ребристая пелена оранжевых облаков, огромное солнце падало за горизонт, невероятными красками отражаясь от великой магической Стены, и нельзя было не насладиться этой замечательной картиной. Промпто сделал пару снимков, увлеченный тем, как свет падал на углы домов и расчерчивал дорогу сильными яркими линиями, и сам не заметил, как минул час, прежде чем он оказался у ворот своего дома.       Уличные коты, когда он заглянул в переулок, чтобы проверить, была ли у них еда, спокойно дремали на земле, на крышке мусорного контейнера и в коробках с лоскутьями одеял, которые Промпто и бабушка Тиба собрали для них когда-то. Сытые, с полупустыми мисками, выставленными в ряд, они явно наслаждались отдыхом, и Промпто запечатлел это, потому что один взгляд на картину такого естественного и непринужденного наслаждения давал отдых и самой душе того, кто на эту картину смотрел.       Дома стояла тишина, знакомая и привычная, но неожиданная тогда, когда вещи его родителей все еще оставались в квартире и в каждой детали было видно их присутствие. Вероятно, они ушли на прогулку или решили поужинать где-то еще, и Промпто, не включая свет, прошел на кухню и проверил, что осталось на ужин. Пока он осматривал содержимое холодильника, телефон в кармане его джинсов завибрировал, уведомляя о новом сообщении. Промпто открыл его и увидел адрес, присланный Ноктисом. Улыбка тронула его губы, но быстро померкла.       Почему Ноктис ушел из дворца? Эта мысль никак не могла оставить Промпто, хотя Ноктис дал вполне понятный ответ. Он ушел, потому что на него давили, давили очень долго, и в конце концов он захотел найти свой собственный путь и способ заниматься обязанностями, возложенными на него. Это была причина, которую Промпто медленно, но с каждым годом все яснее понимал. Но что же тогда его беспокоило? Почему этот ответ казался все же, несмотря на свою истинность, неправильным? Неужели Промпто упустил что-то там, далеко на заднем плане, полном деталей, и теперь недостающая часть лишала всю картину полноты?       Он неожиданно понял, что все это время стоял с распахнутым холодильником, и закрыл его с тихим стуком. Солнце уже закатилось за горизонт, сумерки наступали, и теперь, когда яркий свет холодильника погас, на кухню опустилась серая темнота, в которой грани и углы сливались между собой и мир становился плоским, как картинка. Сжимая телефон в руке, Промпто все стоял на месте, а в его голове медленно проносились слова, сказанные Ноктисом, одна фраза за другой, и любая могла помочь ему понять, что же здесь было не так. Однако почему-то среди них всех особенно отчетливо звучала другая, далекая от этого дня: «В двенадцать я уже бросил рисование».       «Мне уже не двенадцать, я должен научиться делать что-то сам».       Почему он бросил? Ему нравилось рисовать. Но он не был талантливым художником и не мечтал им стать. Он оставил старания после того, как его учитель стал слишком многого от него ждать и соответствующим образом все больше и больше давил, в то время как Ноктис лишь хотел насладиться тем, что делал, ища свободы даже в самом небольшом увлечении. Разумеется, в этом не было ничего неправильного.       Но было ли правильным то, что он ушел из дворца? Расти, будучи принцем, чтобы стать королем, — не то же самое, что рисовать картины, чтобы стать художником.       Хотя откуда бы Промпто знать? Он не имел ни малейшего представления о жизни Ноктиса во дворце.       Может быть, во всем этом не было никакой ошибки, не было ничего неправильного. Может быть, Промпто просто хотел, чтобы Ноктис рассказал ему хоть что-то, впустил его в ту часть своей жизни, которая была тяжелее всего. Промпто стоял в своей темной кухне, в доме, который был столь далеко от дворца, что одни лишь огни двух высоких башен могли донестись сюда, но ничего более, и думал о жизни, которую даже не мог отчетливо себе представить, однако все его размышления были пусты и бессмысленны. Разве от этого он лучше понимал, что происходило в душе Ноктиса? Ничего, кроме знания, не помогло бы ему, но знание принадлежало Ноктису, и Ноктис не хотел делиться. Он делился собой, своими чувствами в тех осколках фраз, которые сыпались у него изо рта, и из этих осколков Промпто приходилось собирать витражи и представлять, как выглядели истинные картины, о которых Ноктис думал, когда говорил.       Но он не имел права требовать. Каждый человек решал, что оставить при себе, а что дать другим. Как он мог бы настаивать?       Промпто совершенно потерял аппетит. Он положил телефон на кухонную стойку, выпил немного воды, а затем отправился в свою комнату, где лег на кровать и лежал так, омываемый потоками своих мыслей.              

9

             Эти мысли не отражались на работе Промпто: он приходил рано утром, готовил оборудование, принимал заказы, печатал фотографии, делал мелкие снимки для документов, кое-что редактировал в пределах своих умений и доверия, которое оказывали ему, общался со своими напарницами, когда они были рядом и свободны от других обязанностей, помогал устанавливать декорации в их маленькой студии и, конечно, учился всему подряд и в особенности композиции коллажей. И хотя коллажи не были самой востребованной услугой, все в ателье — и Иола-сан, и Далия, и Магния — считали необходимым подтянуть навыки Промпто до уровня, который при одном взгляде менее внушал бы ужас любому, у кого имелся хотя бы намек на эстетический вкус. Это были безобидные насмешки, которые длились лишь потому, что Промпто позволял над собой смеяться — он заметил, что такой образ отношений сплачивал их в одну команду. В действительности его не волновало, были ли его коллажи так уж плохи, ведь люди обладают и не обладают определенными талантами, и все же он сознательно работал над тем, чтобы становиться лучше, хоть его успехи и не были так уж очевидны. Все, что не отталкивало с первого взгляда, уже было хорошо — так говорила Магния.       Однако спокойные рабочие часы отличались от вечеров, когда он возвращался домой и впадал в рутину своего нового существования — совместные ужины, просмотр телешоу, отсутствие прежнего одиночества и ощущение одиночества нового, более тревожного. Это было одиночество нерешенной проблемы, одиночество плохого предчувствия, одиночество беспокойства. Все мысли о Ноктисе, которые у него были прежде, всегда текли приятными размышлениями, как текут мелкие, но широкие ручьи, скользя по крупным влажным камням. Теперь же это был чуть беспокойный поток набирающего силу весеннего половодья, сметающий мелкие камешки, чуть пенившийся там, где течения сталкивались между собой, огибая валуны. Порою он с удивлением замечал, что за неимением способа решить свою собственную дилемму он почти хотел перестать думать. Мысли никогда не были для него так трудны и более чем непродуктивны, даже опасны и саморазрушительны, потому как не приводили ни к чему, кроме большего беспокойства.       Разумеется, все это он носил глубоко внутри себя, и поскольку в своем естественном настроении не отличался особой эмоциональностью, мало что из этого можно было прочесть по его поведению. Но такие переживания были для него в новинку, и полностью скрыть их не было возможно. За одним из ужинов маме пришлось два раза окликнуть его, чтобы он выбрался из своих мыслей и перестал с такой пристальностью смотреть на холодильник, покрытый открытками.       — Ты где-то не здесь, — сказала она с мягкой улыбкой. — Что-то случилось на работе? Или ты, наконец, устал так усердно трудиться?       Она любила слегка поддразнивать Промпто за его стремление найти работу, даже если он никогда не проявлял к работе особого интереса и не высказывал никаких предпочтений относительно собственного будущего. Это было потому, что для нее обеспечение Промпто деньгами было подобно обязанности, закрепленной важным пунктом в договоре, то есть совершенно привычно и безоговорочно. Для Промпто же ситуация была иная — он знал, что без денег не проживет, но безвозмездно брать их считал неправильным. Его позиция подкреплялась тем не до конца осознанным обстоятельством, что его родители были ему как чужие, хотя и вели себя как близкие.       — Просто задумался, — ответил Промпто, не желая и не считая уместным рассказывать больше.       Его мама быстро поняла это и снова принялась обсуждать личную жизнь своей раздражающей коллеги.       Как известно, непредсказуемые состояния приводят к непредсказуемым действиям. Промпто не мог полностью понять, что ему делать с собственными переживаниями, — для кого-то другого они, возможно, показались бы незначительными и мешали бы не больше, чем жужжание мухи за стенкой, однако для него, чьи эмоции формировались медленно, часто не успевали создать полноценное чувство и если приживались, то поражали своим масштабом, — для него даже столь маленькое беспокойство представлялось огромной неожиданностью, перед которой он стоял растерянно, как перед внушительной волной, и не знал, рухнет ли она на него или медленно опустится, обойдет и впитается в почву его сознания. Все его силы уходили на то, чтобы справиться с приступами беспокойного желания сказать или сделать что-нибудь — настолько же сильные и порывистые, сколько бессмысленные, потому что перед кем ему говорить? Для кого делать? Он едва ли мог оттащить Ноктиса от его дел, только чтобы сказать что-то, чего сам не мог толком сформулировать. Потому ему даже не приходило в голову задумываться о том, проявит ли себя его неуверенное состояние, а если проявит, то когда и каким образом.       В следующий раз он встретил Ноктиса, когда покинул магазин после своей смены в пятницу, доверив закрытие и уборку Иоле-сан, которая настаивала, что ему нужно больше отдыхать, ведь он взял на себя довольно много обязанностей, сильно им помогая. Ноктис сидел на том же месте, где они прежде обедали, вытянув скрещенные ноги и уставившись в телефон. Из-за пасмурных облаков, обещавших к ночи дождь, вечер был темным и прохладным, однако в воздухе стояла влажность, от которой, казалось, слипались горло и легкие.       Промпто даже не воспользовался случаем рассмотреть его повнимательнее. Он был так рад встрече, что тут же направил свой шаг к их скамейке и, не в силах сдержать улыбку, помахал рукой, когда Ноктис взглянул на него.       — Ты делаешь из своего появления сюрпризы, — сказал он. — Я чувствую, словно несколько раз получил подарок на день рождения.       — В этом и был смысл, — ответил Ноктис, и хотя это был его обычный тон, который можно было счесть в равной степени дружелюбным и нет, он не улыбнулся. Впрочем, никаких признаков недовольства или грусти Промпто не заметил, поэтому, отдавшись своей радости, легко принял то, что ему давали. — Хочешь мороженое на день рождения?       — Эксклюзивного коллекционного набора «Рыцарей» за две тысячи гил не будет? — драматично расстроился Промпто и приложил руку к сердцу. — Ты мог бы сразу так и сказать.       Это, наконец, заставило Ноктиса скривить угол губ.       — Может быть, на твой третий день рождения в этом месяце.       — Отлично, тогда пойдем поедим мороженого.       Ноктис забрал свой велосипед, прислоненный к скамейке, сел на него и дал Промпто время пристроиться на решетке, после чего они поехали к дому Промпто через площадь, на которой торговал уличный мороженщик. Они мало говорили во время поездки, Промпто наслаждался легким ветерком — единственным, который он мог получить в такой жаркий день, Ноктис же крутил педали так, будто это не стоило ему даже того, чтобы вспотеть, и смотрел вперед.       Уже когда они брели пешком от палатки мороженщика, Промпто, стремясь держать разговор, болтал о своей работе и о забавных случаях с коллегами, но ему было мало, и он спросил, чем все это время занимался Ноктис.       — Тренировался с королевской гвардией, — ответил Ноктис.       — Ух ты, это жестко.       — Ты себе не представляешь.       — Ты, наверное, очень устаешь там.       — Ага.       — Но все равно приходишь, — Промпто улыбнулся. — Даже несмотря на то, что занят. Спасибо. Приятно видеть тебя хоть иногда.       — Это гораздо приятнее, чем проводить время с теми, кто лупит меня по спине, пока я не упаду.       — Тренировки такие суровые?       К тому времени они уже остановились возле дома Промпто в тихом районе, и Ноктис прислонил свой велосипед к воротам.       — Ерунда, — ответил он, словно хотел бы стереть произнесенные слова из своей памяти, из памяти Промпто и памяти мира об этом самом моменте. Лучшим способом, конечно, для него было тут же притвориться, что он никогда ничего подобного не говорил. — Как там кошки? — спросил он, указывая на переулок, видимый сквозь решетку ворот.       Но Промпто, охваченный странным чувством, не то раздражением, не то печалью, взял его за руку, которой он отмахнулся от темы и которой теперь указывал в сторону переулка, словно и жестом мог преобразить одно в другое, значительное в незначительное, важное в повседневное, — и опустил эту руку вниз.       — Это не ерунда, Нокт.       Взгляд Ноктиса, когда он обернулся к Промпто, был удивленным — глаза слегка расширены, брови приподняты, и это было прекрасное выражение, от которого Промпто почувствовал лишь удовлетворение, но не такое, какое вызывала в нем улыбка Ноктиса, нет, это было незнакомое удовлетворение, словно спустя долгое время он наконец добился того, чтобы Ноктис взглянул на него по-настоящему. Их обед, их разговоры были приятными, но когда они проходили, Промпто ощущал себя так, словно их никогда не было, потому что они не оставляли после себя никакого насыщения, лишь смутные, навязчивые переживания. И теперь, с этим удивлением, Промпто чувствовал себя так, словно крикнул ему на ухо: «Я здесь!» и заставил его опустить взгляд.       — Если тебе тяжело, ты можешь просто сказать об этом, — произнес Промпто. — Ты всегда отмахиваешься, как будто я бы осудил тебя, но я бы не стал.       Лицо Ноктиса, не теряя редкой эмоциональности, плавно сменило удивление на хмурость, и в этой хмурости был мрачный оттенок, который не внушал никакой надежды.       — Мне не тяжело, — медленно сказал он, как будто хотел, чтобы каждое слово было услышано и понято. — И конечно, я бы не подумал, что ты станешь меня осуждать.       Он не сразу продолжил, и Промпто, держа его руку, словно тем самым призывая к ответу, спросил:       — Тогда что?       — Просто некоторые вещи не касаются тебя. Я принц, и я не могу говорить обо всем, даже с тобой, даже если захочу.       В его интонации звучала нить утешения, будто бы он сам сожалел о своей невозможности быть до конца откровенным, но весь его вид выражал напряженное, сконцентрированное желание уйти, закончить этот разговор, и это ощущалось будто бы даже на физическом уровне.       — Но я не прошу этого, — покачал головой Промпто, вглядываясь в его лицо. — Просто… ты так легко бросаешь слова, о которых невозможно спросить, а потом уходишь от них, и я даже не успеваю понять, что тебя тревожит.       И хотя Промпто был искренен в своем беспокойстве, Ноктис ответил неожиданно резко, словно обжегся.       — С чего ты взял, что меня что-то тревожит?       Несмотря на всю абсурдность этого вопроса и очевидность ответа, Промпто не мог объяснить. Ноктис всегда был спокойным, неулыбчивым человеком, говорил не так уж много, хотя никогда не отказывал в разговоре, а также щедро раздавал слова, если Промпто в них нуждался. В нем ничего не изменилось.       — Я не знаю, — признал Промпто. — Я ошибаюсь?       — Если бы меня что-то тревожило, если бы это было чем-то важным, я бы сказал тебе, — ответил Ноктис все так же вкрадчиво. — Но есть вещи, о которых я просто не хочу говорить.       Это не звучало честно. Это звучало как «оставь меня в покое».       Промпто отпустил его руку. Ноктис мельком бросил взгляд вниз, проследив этот жест, но потом снова поднял глаза и посмотрел столь пристально, что Промпто и не надеялся скрыть одолевающие его смущение, замешательство и досаду — такое редкое и оттого такое сильное смешение чувств, не подвластных ни мгновенному осознанию, ни тем более контролю.       — Тогда о чем ты хочешь говорить? — спросил он растерянно. — Обо мне и моей скучной работе?       — У тебя хорошая работа. Ты же рад, что устроился туда.       В смятении Промпто даже не отреагировал на эту некрасивую попытку вновь отмахнуться, вновь переменить весь разговор.       — Да, но мне все равно приходится тянуть все свои рассказы до последнего, чтобы нам не пришлось говорить о тебе.       Ноктис чуть поджал губы. Было ли это недовольство или раздражение, Промпто не знал, он больше не мог понять Ноктиса, то ли из-за волны собственных эмоций, то ли от осознания, что Ноктис, как и всегда, оставался для него загадкой — только теперь он отгадывал все больше печальных вещей, нежели вещей, внушающих очарование и вдохновение.       — Я не хочу говорить обо мне, — сказал Ноктис.       — Но я хочу, — ответил ему Промпто.       — Ладно, — Ноктис вскинул руки; это был короткий, резкий, скупой жест. — Что ты хочешь знать? Спрашивай. Я всегда отвечаю тебе, насколько могу, и в этот раз постараюсь сделать то же самое.       Прямолинейная любезность в его тоне и честность в его словах казались насмешкой перед его очевидным неудовольствием говорить, и Промпто чувствовал себя слабым перед ним, перед этой стороной Ноктиса, которая никогда с ним не соприкасалась. От этого он ощущал раздражение, мягкое и свербящее под кожей, как зуд.       — Мне не нужно, чтобы ты детально рассказывал обо всем, — сказал Промпто, осторожно и неловко подбирая фразы, вылавливая их из кучи мыслей и старательно выстраивая, как ребенок выстраивает слова из кубиков с буквами. — Ты не такой, и я знаю об этом, и мне это нравится. Я просто хочу, чтобы ты был честен и… и говорил о важных вещах.       — О каких важных вещах ты хочешь знать? — с тем же спокойствием спросил Ноктис, словно пытаясь довести раздражение Промпто до гнева. Однако Промпто, настолько увлеченный тем, чтобы пытаться объяснить себя, не зацепился за это.       — О том, что тебя беспокоит, что тебе не нравится. Это всегда есть где-то между нами, но ты никогда не говоришь, и я просто волнуюсь. Я не хочу… — Промпто замолк, разрываясь, понимая, что его слова не совсем верны, но не зная, как иначе выразить свои чувства. — Я не хочу быть удобным другом.       От этих слов Ноктис застыл, глядя на него во всем великолепии своего изумления. Челка не прикрывала его чистого лица, и козырек кепки совсем не скрывал того, как его серые глаза широко и беззащитно распахнулись. И Промпто, будь в нем чуть больше сил, был бы рад этому, но он боялся собственных слов, собственных желаний, ситуации, в которой они оказались, и ее возможных последствий. Он даже не знал, был ли он прав, когда просил всего этого. И все же он не мог остановиться.       — Мне всегда нужно гадать, воображать, из чего, кроме меня, состоит твоя жизнь, что способно причинить тебе боль и как я могу помочь. Но мне приходится обходить все это, потому что я никогда не знаю. Просто не знаю, что происходит, когда я не смотрю на тебя, а ты молчишь, потому что, видимо, я — это просто твой способ убежать.       — Это не так, — резко сказал Ноктис и вдруг схватил его за плечо в порыве, который удивленный Промпто мог оценить несколькими способами: как желание быть услышанным, как жажда получить доверие каким-то физическим способом и как проявление эмоций, которые не могли быть выражены иначе.       — Это то, как я это вижу, — Промпто не стряхнул его руку, но и не наслаждался прикосновением. — Ты никогда не доказывал обратного.       — Но почему я должен? — в конце концов, уже не скрывая своего раздражения, спросил Ноктис. — Я никогда тебя не обманывал, я говорил то, что хотел сказать, потому что… я ненавижу разговаривать, — он выплюнул это слово с таким отвращением, которое в той же степени можно было принять за гневную ненависть к самому понятию откровенности.       — Я знаю, что ты ненавидишь.       И в этом было все дело. Промпто чувствовал этот тупик, о который всегда разбивались все его мысли. Ноктис ненавидел разговаривать, и это то, каким он был, и то, каким Промпто любил его. И все же это не давало ему покоя.       — Просто мне этого мало.       Промпто произнес это с удивлением, потому что именно так, через слова, сказанные со случайной искренностью, понял всю истинность этого утверждения. В течение многих лет он был рядом с Ноктисом и не нуждался ни в чем большем, но теперь ему было мало, и он совершенно не знал, как быть.       Ноктис выглядел так, словно и на него сошло некое осознание, но касательно Промпто, и это осознание заметно его озадачило и расстроило в равной мере. Он сжал пальцы на его плече, прежде чем опустить руку, а затем сказал с тяжестью и таким нежеланием, что его слова, казалось, вылетали сквозь зубы:       — Я не знаю, что с этим делать.       — Я тоже не знаю, — честно сказал Промпто.       Ноктис вздохнул — устало.       — Я пойду домой.       Промпто действовал быстрее, чем думал, и снова обхватил его руку. Мозолистые пальцы, бледная широкая кисть, аккуратное запястье и сильное, чистое предплечье без единого следа шрамов. Промпто не поднимал это маленькое, украденное случайным взглядом свидетельство того, что Ноктис не всегда был силен и не всегда жил спокойной жизнью, — и все же он никогда не забывал о молниях на руках и синяках на предплечьях. Он хранил память об этом глубоко в своем уме, в какой-то настолько темной его части, что эти картины могли бы быть похоронены там, как сокровища в земле. Теперь же под его рукой была лишь чистая гладкая кожа, украшенная плавными изгибами вен, как на картинах великих художников эпохи Сольхейма, чью славу и чье любовное воспевание человеческого существа невозможно было повторить.       Ноктис молча взглянул на их руки, и настроение этого взгляда и этого молчания невозможно было понять.       — Только не исчезай, ладно? — попросил Промпто и все-таки отпустил его, не желая быть для него еще большим препятствием. — Напиши мне потом.       — Я постараюсь, — сказал Ноктис, а потом добавил все с той же усталостью: — Извини.       — Ничего, — ответил Промпто.       Пока Ноктис залезал на свой велосипед, Промпто прислонился к воротам своего дома, а затем провожал глазами его удаляющуюся по улице фигуру. Он толком даже не мог разобрать, что чувствовал, — тоску или, может быть, сожаление, — только знал, что это чувство было более обильным и всепоглощающим, чем что-либо из того, что он переживал раньше.       «Друзья ссорятся», — напомнил он себе, входя в квартиру и закрывая дверь, прислушиваясь к звукам телевизора, которые шли из гостиной. Друзья вместе делали домашнее задание, вместе гуляли, вместе обедали, объединенные желанием провести время друг с другом, но также они и ссорились, и это была неотъемлемая часть дружбы, которую, по всей видимости, ему и Ноктису удавалось избегать все эти годы по какой-то счастливой случайности. Промпто надеялся лишь, что не нанес их дружбе рану, о которой они оба будут вспоминать, ударяясь о болезненные фразы, как об углы, и избегая нерешенных проблем. В конце концов, это была беда всех сериалов, которые он посмотрел вместе с мамой за последние недели.       Однако эти мысли не подбодрили его, и просмотр с мамой сериалов — тоже.              

10

             В одно воскресенье ранней весной, когда солнечный свет только-только обретал силы противостоять зимним холодам, Промпто принял у себя неожиданного гостя.       То был последний день весенних каникул, и Промпто был занят тем, что листал одну из особенно любимых книг в своей коллекции — художественное издание легенд об Астралах, где с иллюстрациями знаменитых художников были изложены самые основы зарождения Эоса и человеческих представлений о Хаосе и Шестерых. Существовало множество изданий такого формата, начиная от детских, в которых все объяснялось простым языком и в которых, к счастью, отсутствовало несколько особенно кровавых историй из жизни и деятельности Астралов, и заканчивая научными исследованиями, потрясающими своей глубиной. Промпто интересовался любыми сведениями одинаково, но та единственная книга, которую он приобрел, была книгой иллюстраций. Он любил не столько сами картины, сколько художественные интерпретации одних и тех же событий, видимые разными художниками с разными деталями и использованием разной композиции. Разнообразие изображений и то, как они меняли сам смысл мифа, завораживало, хотя Промпто понадобилось немало времени, чтобы понять такие тонкости.       Ифрит и Шива, равные в любви к человечеству и друг к другу, или Шива, разрываемая Ифритом и Астралами, или Ифрит, ставящий человечество превыше Астралов и умирающий за это; Бахамут и множественность его обликов, среди которых неизменно лишь внушительное могущество каждого; Левиафан, способная своим телом оплести целый континент, устраивающая бури и покровительствующая торговцам и мореплавателям, обращающаяся в деву с хвостом или в невероятно огромных рыб, которым поклоняются в водах Альтиссии; Титан, силой своего исполинского тела удерживающий легендарный метеорит, распятый на дне Каутесского диска и погруженный в мучительные сны о прошлом, в котором он был воителем и защитником; Раму, странствующий старец, в одни дни мрачный, словно грозовое облако, а в другие — игривый, словно ветер, доносящийся из дальних земель, где бушуют ураганы. Все эти образы были столь размыты и неточны, что долгое существование Эоса только наделило их огромным количеством качеств, историй и символов, сделало их аллегориями и притчами, которые современность использовала в качестве примеров и поучений для нынешних и будущих поколений.       Увлечения Промпто на протяжении его жизни были достаточно твердыми, он не забывал того, что привлекало его пять, десять лет назад, и вещи, единожды запавшие ему в душу, навсегда оставались в ней. Конечно, таких вещей было немного — среди них особенно востребованы были история, археология, механика, — и все же эти интересы с годами преобразовывались. Астралы были сказкой, удивившей маленького шестилетнего мальчика больше, чем звезды на небе, и вскоре более практичный ум этого мальчика, когда-то привлеченный романтикой легенд, начал задаваться вопросами, узнавать все больше и больше, и картина менялась, пока восемнадцатилетний Промпто не взял в руки книгу и не вспомнил о том, как странно было смотреть на множество этих историй как на абстрактные несуществующие приключения тех, кого он даже не осознавал прародителями всего мира.       То был вечер, более спокойный и более тихий, чем другие вечера. В доме было чисто после той масштабной уборки, на которую Промпто потратил большую часть дня и немало сил; через окна струился рыжий, как пламя, свет уже гаснущего солнца и ложился на стены яркими прямоугольниками, расчерченными тенями цветов, что стояли на подоконнике. Промпто был занят тем, что разбирал свою коллекцию книг, то и дело благодаря себя за приобретение тех или иных игровых изданий и отвлекаясь на каждую книгу, потому что все они хранили в себе частичку его интереса к миру, — он был увлечен, и звонок в дверь, разорвавший тишину, мгновенно разрушил его небольшое забвение. Обычно никто не звонил в дверь за исключением почтальонов и курьеров, но ни тех, ни других Промпто не ждал. Иногда Агата-сан или бабушка Тиба проверяли его, но так поздно никто из них звонить бы не стал, если только не случилось что-то неладное.       Заранее готовясь к плохим новостям, Промпто быстро прошел через темный коридор и открыл дверь. Но к его удивлению снаружи стоял Ноктис, тяжело дышащий, словно после пробежки, в потной белой футболке, спортивных штанах и с волосами, слипшимися от влаги — ни капли той утонченности, аккуратности и элегантности, которые, казалось, обычно присутствовали в каждой складочке его одежды. За его спиной разверзлось закатное небо, огромная оранжевая вспышка над сотнями офисных центров и высоких башен, и оттого его лицо было в тени; но даже так Промпто мог рассмотреть бледность, которая не была его королевской белизной, и румянец на щеках, такой густой, что едва ли выглядел здоровым. Кроме того его губы, обычно мягко-розовые, стали красными, раздраженными, и глаза, лишенные всяких теней, обрели едва ли не фиолетовые круги.       Это был не тот человек, которого Промпто видел несколько дней назад.       Посчитав вопросы неуместными прямо сейчас, Промпто шире открыл дверь и пригласил Ноктиса войти. Он включил свет в коридоре и в гостиной, налил Ноктису стакан воды, потому что тот выглядел так, словно проделал весь путь сюда от дворца пешком, и наконец задал вопрос:       — Как ты себя чувствуешь?       Внешний вид Ноктиса беспокоил его — принц выглядел больным, но самое худшее, если смотреть чуть более внимательно, могло показаться, что он плакал. Промпто не мог не задуматься, что могло заставить Ноктиса, известного своим хладнокровием, скрытностью и большим чувством собственного достоинства, пролить слезы. Хотя это была не более чем праздная мысль — он мало верил в то, что нечто подобное случилось на самом деле.       — Я в норме, — осушив стакан, ответил Ноктис. — Спасибо.       Промпто взял у него стакан, продолжая хмуро оглядывать его.       — Ты не болен?       — Нет.       — Тогда сходи прими душ. — Промпто поднялся с дивана и, поставив стакан в мойку, прислонился к столу. — Я попробую найти тебе какую-нибудь футболку. Но у меня точно не найдется штанов на твои ноги.       Ноктис посмотрел на него — его взгляд был наполнен вниманием, и все же создавалось впечатление, словно бы что-то там, в его голове, было слишком замутнено потаенными мыслями и отчасти он сам был не столько здесь, сколько в другом месте.       — Хорошо, — все-таки сказал он. — Спасибо.       — Нет проблем, — отозвался Промпто с напевом. — Ты знаешь, где что лежит.       Когда Ноктис скрылся в ванной, Промпто некоторое время постоял на месте, размышляя, собирая вопросы один за другим, а затем отправился в комнату искать обещанную одежду. На полу был разложен бардак из книг, учебников и тетрадей, стены казались пустыми из-за того, что он снял все свои постеры и фотографии, а на кровати валялись кучи одежды, которые он слепо вытащил, чтобы прибраться в шкафу. Похоже, в этот день ему не было суждено закончить уборку. Поэтому он забыл обо всех своих планах и стал разгребать одежду в поисках своей самой большой футболки. Ноктис был едва не на голову выше него, гораздо шире в плечах и сильнее, так что самое просторное, что когда-либо позволял себе носить Промпто, должно было быть ему в пору.       Он как раз разогревал последний кусок вчерашнего мясного пирога, большую часть которого умяла, как ни странно, Флорис после того, как Промпто пригласил Агату-сан на чай, когда услышал звук открывающейся двери со стороны ванной.       — Футболка на диване, — крикнул он.       Переложив пирог на тарелку, Промпто обернулся и на мгновение замер. Ноктис стоял возле дивана спиной к нему, и вся кожа, с каждым изгибом мышц и красивой глубокой линией позвоночника, оказалась открыта неосторожному взгляду. Однако тем, что лишило Промпто возможности пошевелиться, были пугающие темно-фиолетовые пятна в синих ореолах, выцветающие, как круги бензина на воде. Они были разной формы, некоторые большие, некоторые меньше, цвели от плеча до поясницы, окруженные болезненным красным, не то воспалением, не то обычной краснотой от горячей воды. Ноктис быстро натянул футболку, изображающую двух танцующих вокруг громадной золотой моркови чокобо и напевающих известную песенку «за зелеными холмами в ясной синей дали» — одну из любимых футболок Промпто, — и синяки были скрыты.       Когда Ноктис обернулся и увидел, что Промпто смотрел, он никак не отреагировал, только перевел взгляд на стол и спросил:       — Это мясной пирог?       — Ага. Последний кусок, он тебя и дожидался.       — Спасибо. Но сначала ты можешь мне помочь?       — С чем?       Ноктис чуть наклонился и взял со стола ножницы, которые Промпто не сразу заметил. Эти ножницы лежали в шкафчике в ванной, рядом с коробкой медикаментов.       — Я хочу подстричь волосы.       И он протянул ножницы Промпто, который взглянул на них большими удивленными глазами. Однако его удивление усилилось, когда он скользнул глазами чуть выше, к запястью, к предплечью Ноктиса и увидел жуткие красно-фиолетовые следы, похожие на молнии, дрожащие и изгибающиеся ломаной линией по всей его руке, как костлявое дерево.       Промпто мог бы рассматривать эти линии часами, но заставил себя снова взглянуть на ножницы.       — Но я не умею, — сказал он.       — Мне все равно. Просто подстриги, как сможешь.       — Ты уверен? Я действительно никогда не делал этого. Получится ужасно.       Ноктис покачал головой и повторил.       — Мне все равно.       Промпто забрал у него ножницы и вздохнул.       — Тогда лучше съешь пирог, а я пока… попробую сообразить, как не сделать что-то, за что меня изгонят из Инсомнии.       — Тебя никто не изгонит.       — Не будь так уверен.       Ноктис только фыркнул, взял тарелку с пирогом и пошел за стол. Его волосы были влажными, взъерошенными после сушки полотенцем и отросшими достаточно, чтобы слегка завиваться на шее. Челка падала низко ему на глаза, самые длинные пряди он заправлял за уши, где они загибались вокруг ушной раковины, как виноградные стебли. Ему бы действительно не помешало подстричься, но сделать это профессионально, а не обратиться к совершенно неопытному другу.       И Ноктис попросил его об этом, придя к нему домой поздно вечером в состоянии, близком к изнеможению, весь покрытый следами магии и болезненных тренировок. Это не было взвешенным решением, и Промпто хорошо это понимал. Чего он боялся, так это того, что, подчиняясь просьбе Ноктиса, — с первого взгляда безобидной, но в некотором смысле саморазрушительной, — он мог лишь поспособствовать той боли, которая привела Ноктиса к его дверям в первую очередь.       Однако он никогда не видел Ноктиса таким — доведенным до предела, о чем говорил тот факт, что он вообще позволил Промпто увидеть себя в подобном состоянии. Это полностью противоречило его гордости. Если бы потворство ошибке помогло Ноктису почувствовать себя легче, должен ли был Промпто отказывать ему в этом?       А может быть, это и не было ошибкой. Может, это было импульсивное, но абсолютно честное желание.       — О чем ты задумался?       Промпто моргнул и посмотрел на Ноктиса, который стоял, прислонившись к столу напротив него и сложив раненые руки на груди, словно тоже рассматривал Промпто некоторое время.       Это был шанс, один из многих, многих шансов задать нужные вопросы в нужное время — шансов, которые Промпто упускал один за другим и теперь упустил так же, как и всегда. Он добровольно оставил вопросы, уверенный, что не получил бы ответов. А если заглянуть глубже, то и вовсе в ответах не нуждающийся, потому что загадками был увлечен больше, чем отгадками, потому что привык не знать и не добиваться знания, прикрывая это неразговорчивостью и отстраненностью Ноктиса, а не своим собственным нежеланием.       — О том, должен ли я поддаваться тебе, — честно ответил Промпто. — Я думаю, что это не самая удачная идея.       — Я знаю, — просто сказал Ноктис, и он действительно знал и понимал. — Можешь отказаться, если хочешь.       Промпто вздохнул, позволяя привычному драматизму взять верх.       — Конечно, я не откажу тебе. Ты делаешь из меня злодея.       — Пирог был очень вкусным, — ответил Ноктис, беря его за руку и сжимая пальцы вокруг ножниц. — Спасибо.       Промпто почувствовал легкий трепет от прикосновения. Он с наигранной злобой ударил Ноктиса в плечо.       Они расстелили газеты, потому что это единственное, чего у Промпто было достаточно для того, чтобы предотвратить распространение волос Ноктиса по всему чистому полу. Промпто также накрыл его плечи полотенцем и поставил на стол перед ним квадратное зеркало, которое взял из пустующей родительской спальни.       Они слишком много смеялись, слишком были увлечены тем, что шутливо ругались между собой, и всякое беспокойство Промпто о непоправимых ошибках вскоре забылось. Он сделал слишком короткую челку, почти полностью лишил Ноктиса его длинных прядей, которыми он обычно прикрывал лицо, и аккуратно укоротил ежик на затылке, отчего, совершенно непредсказуемо, его волосы пришли в еще большее буйство и начали стоять торчком во все стороны. Все стало еще хуже, когда они воспользовались феном, и из принца с чуть непослушными волосами Ноктис стал похож на неровно стриженного неопрятного юнца. И все же в этом было свое очарование. Промпто понравилось, как лицо Ноктиса стало более ясным, а вся его красота — более открытой.       Сам же Ноктис выглядел более чем удовлетворенным. Его настроение поднялось, и после уборки они провели вечер за просмотром аниме. Однако Промпто не мог не заметить, как он сидел, баюкая свои руки, словно эти молнии причиняли ему боль, если не физическую, то душевную.       Он ничего не сказал.              

11

             До конца недели он совершал свои привычные утренние пробежки, ел еду, которую приготовил сам или позволял приготовить маме, спал крепким сном без сновидений, работал и тихо читал по вечерам в своей комнате — совершенно автоматически. Ритм был настолько привычен, что, как оказалось, даже теряя контроль над своим состоянием, Промпто мог не беспокоиться о схождении с намеченного пути. Он осознавал каждую секунду своего существа, контролировал появление своих улыбок и смену поведения, говорил слова, которые четко продумывал, и выполнял работу, которая требовала его ума, и все же с каждым новым днем предыдущий забывался удивительно легко.       В первые пару дней он беспокоился, раздражался, тревожился, чувствовал досаду и даже, одной ярко сверкнувшей минутой, печаль. Он вспоминал каждую фразу, каждое собственное чувство и чувство, которое видел тогда в Ноктисе, сопоставлял их, оценивал своим примитивным способом, в колебаниях черно-белого, а не стабильности серого, и приходил к неутешительным мыслям — в общем, занимался всем тем, чем был занят всегда, когда дело касалось Ноктиса, а именно бесконечно размышлял и интерпретировал. Затем самые сильные эмоции оставили его, как переменчивые и сокрушительные ветра оставляют иногда океаны, и он вернулся к штилю, прерываемому лишь рябью и маленькими волнами, набрасывающимися друг на друга не то в игре, не то в искреннем желании погубить друг друга и в то же время слиться вновь в единстве водной глубины. Его Левиафан, грозно пробудившаяся, вновь погрузилась на дно, но вместо того, чтобы впасть в сон, змеей мчалась по дну, словно выжидая явлений на поверхности. Промпто ни о чем не забывал и ничего не отпускал, но, не привыкший к столь сильному и иррациональному шквалу эмоций, позволил своему уму отдохнуть и впал в наиболее комфортный способ существования, давая волю естественной индифферентности и прикрывая ее лишь привычным слоем своего очаровательного, дружелюбного образа, который искренне ему нравился, но который теперь требовал от него лишних сил.       Если окружающих это и беспокоило, никто из них не давал ему знать, а если бы кто-то и дал, то Промпто вряд ли обратил бы на это достаточно внимания. Иногда, позволяя мыслям ускользнуть на мгновение, он думал: «Может быть, Ноктису тоже всегда казалось, что я ничего не замечаю, поэтому он так разозлился». По его мнению, у него и Ноктиса было в глубине души что-то общее, что-то такое, что делало их очень удобными друг для друга, сходящимися легко, как подходящие друг другу кусочки мозаики, составляющие не совсем полную, но, тем не менее, достаточную для любования картину. Но правда, и Промпто это понимал, заключалась в том, что Ноктис всегда был более умным, более осознанным и понимал гораздо больше — в нем было множество эмоций, скрытых за его внешностью, как за искусно вырезанной маской, и это множество кипело и искрилось так же, как, должно быть, кипели и искрились древнейшие источники магии Эоса. Он и Промпто были совершенно разными, однако каким-то образом однажды скрепились и составили эту мозаичную картинку, красота которой не заслуживала быть разрушенной ни ссорой, ни раскрытием этой самой непохожести. Проблема, которая встала перед ними, заключалась в том, что эту мозаику следовало дополнить новыми кусочками, слишком важными, чтобы те маленькие кусочки, которые сошлись первоначально, могли существовать отдельно от них. Однако сходились ли элементы их мозаики полностью? Если нет, то лишь одна небольшая связь не смогла бы удержать их вместе надолго. Как бы они ни хотели держаться.       Промпто лишь надеялся, что они найдут друг друга во всех своих проявлениях, во всех частицах себя. Потому что в действительности в нем было не так уж много кусочков, и так вышло, что все они — по крайней мере, все важные, — уже тянулись к Ноктису.       К сожалению, все остальное от него не зависело.              

12

             Перед тем, как они расстались, Промпто попросил написать, но к воскресенью так и не пришло ни одного сообщения. Он уважал пространство, которое требовал Ноктис, но не был готов мириться с холодной, неотзывчивой тишиной. В этом не было никакого смысла. Если Ноктис хотел подумать, он мог бы сказать об этом. Все остальное просто оставляло Промпто подвешенным и расстроенным. Ноктис не мог не знать.       Однако, как Промпто понял, некоторые вещи Ноктис делал не специально. Если бы Промпто был более чувствительным, все эти вещи уже давно отпугнули бы его — грубая прямолинейность, смущение, скрытое за холодностью, попытки отстраниться, выдаваемые за равнодушие. У Ноктиса была внушительная гордость, в какие-то моменты восхищающая, в другие — причиняющая боль, и частью этой гордости был эгоизм — должно быть, единственное, что могло сделать его слепым и глухим к окружающим и к самому себе в первую очередь. И хотя Промпто это ранило, он был безоглядно уверен, что Ноктиса это ранило еще сильнее, ведь весь этот эгоизм подавлял в нем самое лучшее, то, за что другие любили его, и то, за что он мог бы любить себя самого.       Поэтому в понедельник вечером он приготовил достаточно еды, чтобы поужинать могли четыре человека вместо двух, а также упаковал едва ли не половину мясного пирога, потому что еда между ними была чем-то особенным, что они безвозмездно и легко делили между собой с той естественностью, с которой люди делят между собой кислород, и, следовательно, это был хороший повод создать несколько привычных минут и вернуть их к прежней непринужденности школьных обедов и перекусов в кафе.       Родители, немало удивленные его старанием и целеустремленностью, то и дело поглядывали на него то с интересом, то озадаченно, и задавали вопросы.       — Очень мило с твоей стороны приготовить столько еды, — сказала ему мама. — Но я уже сделала ужин. Вон там, буквально в метре от тебя.       Промпто вытер лоб и оглянулся на нее, не заметив, как она подошла.       — Я готовлю для друга, — сказал он, не собираясь упоминать имя Ноктиса и зная, что мама не станет спрашивать. — Но половина пирога ваша.       — Спасибо, — удивленно отозвалась мама.       — Для друга? Или все же для оравы друзей? — с сомнением глядя на сковороды, которые занял Промпто, спросил отец. Он сдвинул очки на лоб, по всей видимости, после чтения вечерних новостей, и на нем была выцветшая футболка с логотипом института истории и археологии.       Промпто не совсем понимал, что именно заставило их окружить его с двух сторон и с прилипчивым вниманием наблюдать за тем, что он делал, однако он послушно ответил:       — Только один друг.       И все равно его родители то и дело удивленно переглядывались, словно с каким-то научным любопытством рассматривая все, что он делал. Вероятно, они хотели поддразнить его, но Промпто оставался совершенно равнодушен к их попыткам, и вскоре они сдались, вернувшись к своим делам. Однако когда он начал загружать еду в свой рюкзак, отец предложил:       — Может, тебя подвезти? Уже довольно поздно.       Время приближалось к девяти вечера.       — Нет, спасибо. Я доеду на велосипеде.       — Уверен? — переспросила мама с оттенком беспокойства. — Ехать наверняка не близко. Тебя вообще… пустят туда, куда ты собираешься?       Промпто посмотрел на нее с замешательством: зачем ему во дворец? Разумеется, его бы и близко не подпустили даже к первым вратам за пределами площади Основателя. Только секунду спустя он понял, что его мама не знала о переезде Ноктиса и потому ее беспокойство было полностью обоснованно.       — Я не собираюсь в Цитадель. Просто в центр. Это не так уж и далеко.       Поездка заняла бы не менее часа, и все же это было гораздо ближе, чем дворец. В конце концов, с тяжелым рюкзаком на плечах и обвеваемый прохладой, держащейся после утреннего дождя, он вскочил на велосипед и покрутил педали. Во время готовки он посмотрел на картах указанный Ноктисом адрес и сверил маршрут, поэтому примерно представлял, куда нужно ехать. Квартира Ноктиса находилась в кондоминиуме в одном из тех дорогих спальных районов, что были выстроены недалеко от центра Инсомнии и при этом в глубине своих улиц сохраняли спокойствие и удивительную чистоту. Все дома там неотличимо походили друг на друга — высокие и темные в ночи, пронизанные на каждом этаже линиями света, окруженные небольшими, но облагороженными садами, за которыми явно ухаживали профессиональные садовники. И все дома стояли рядом, выстраивая таким образом большой лабиринт, в котором можно было плутать, но так и не найти нужного места. Промпто долго катался по округе, высматривая номера зданий, а когда прибыл к месту, то к собственной удаче обнаружил, что ворота, окружающие дом, были открыты — вероятно, потому, что минуту назад во двор проехала дорогая серая машина, которая теперь стояла возле медленно поднимающихся дверей одного из гаражей. Воспользовавшись моментом, Промпто быстро проехал внутрь и привязал свой велосипед к стойке на одном из специально отведенных парковочных мест.       Внутри располагалось целое фойе, светлое и стильное, словно сошедшее со страниц журналов, украшенное цветами в горшках и узорами плиток на стене, и три лифта тянулись вдоль дальней части комнаты. Послушно следуя указанному адресу, Промпто поднялся на пятнадцатый этаж, прошел по коридору со стрелкой, под которой значились цифры от ста шестидесяти девяти до ста семидесяти четырех, и оказался у нужной квартиры под номером сто семьдесят два. На всякий случай он еще раз полностью сверил номер, указанный в сообщении, с числом, которое видел на табличке возле двери перед собой, после чего нажал на кнопку звонка.       Ни единого звука не раздалось, вероятно, потому, что все внутри было изолировано, однако Промпто ждал всего минуту, прежде чем дверь открылась и перед ним показался высокий молодой человек в очках, аккуратно одетый и совсем, совсем не похожий на Ноктиса.       — Извините, кажется, я ошибся квартирой, — сказал Промпто, абсолютно уверенный в том, что стоял у нужной двери.       Мужчина оглядел его и неожиданно спросил:       — Ты Промпто?       У него был мягкий, размеренный тембр голоса и внимательный, но не тяжелый взгляд. Он не проявлял никакого враждебного чувства, хотя и обладал точеными, строгими чертами.       — Да, — ответил Промпто. — А вы?       — Меня зовут Игнис. Хотя ты можешь знать меня как «опекуна», — добавил он с намеком на усмешку, — если Его Величество говорит с тобой так же, как и со мной.       Тот самый «опекун», вспомнил Промпто, легендарный человек, автор всех тех несравненных блюд, которые Ноктис приносил с собой в школу. Тот самый «опекун», о котором Ноктис не любил говорить и лишь упоминал, как будто избегал возможности даже словесного преследования.       Промпто смотрел на него большими глазами, удивляясь не столько встрече, сколько необычному человеку перед ним, человеку, близкому Ноктису примерно так же, как Промпто, — но совершенно с иной стороны. Со той стороны, куда Промпто никогда не мог попасть.       — О, — только и сказал он в своем смешении чувств.       Игнис, «опекун», если и был смущен его реакцией, нисколько этого не показал.       — Ты наверняка ищешь принца, — все так же спокойно произнес он. — Сейчас он не в Инсомнии. Я присматриваю за квартирой для него. Может быть, что-то передать ему, когда он вернется?       — Нет, ничего, — лишь раз запнувшись, ответил Промпто. Он не расстроился из-за своих стараний, но ему действительно хотелось нарушить полосу тишины, расстелившуюся между ним и Ноктисом. Тот даже не был в Инсомнии, и если так, то где же он тогда был? Почему он не сказал? — Вы не знаете, когда он вернется?       — Через день или два, — ответил человек по имени Игнис.       — Ладно. Извините за беспокойство.       Он не успел даже сдвинуться с места, когда мужчина сказал ему:       — Ты голоден?       Несмотря на поспешность вопроса, он все еще оставался невозмутим. Промпто озадаченно нахмурил брови, пытаясь быстро взвесить, следовало ли соглашаться на это приглашение. Он хотел, но Ноктис наверняка не оценил бы этого, если бы, вернувшись, продолжал держаться на расстоянии. Но он никогда не умел принимать решения на скорую руку, поэтому ответил честно.       — Вообще-то да. — Когда дверь перед ним распахнулась шире, он уточнил: — Это ведь не будет неудобно?       Мужчина улыбнулся тонкой улыбкой.       — Только в том случае, если ты готов увидеть, насколько Его Величество может быть неряхой, ведь ты как раз застал меня в середине уборки.       Промпто лишь дернул уголком губ и нерешительно прошел за ним в квартиру. Прихожая была небольшой и представляла собой короткий коридор с ковриком для обуви с одной стороны и внушительного размера зеркальным шкафом с другой. Однако удивительного простора комната, разделенная на гостиную и кухню, создавала совсем иные впечатления — это было уютное, полное воздуха место, несколько скупое в убранстве, будто бы оно было воссоздано по образцу с обложки, но в то же время и полностью… занятое бардаком. Бардак действительно поражал своим обилием, и любой, кто взглянул бы на него дольше двух секунд, сразу после удивления испытал бы непременную уверенность, что создать такое неестественное захламление можно было лишь нарочно, потому как некоторые вещи лежали там, где совершенно не могли оказаться случайно. Скажем, если отвести человеку шкаф под книги, то с его стороны было бы разумно заполнить шкаф книгами, за исключением случая, когда это место оказалось более пригодным для других вещей или же для книг нашлось более удобное расположение. Но если бы, имея шкаф под книги, человек решил положить свои книги на холодильник, на кухонный стол и расставить их у стены, а сам шкаф использовать для хранения еды, тогда это было бы больше похоже на сознательное отклонение от разумного. Чем, по всей видимости, и занимался Ноктис. Некоторая часть выглядела вполне естественной — одежда, небрежно брошенная на диване, или гора дисков с компьютерными играми возле телевизора; даже большая часть его книг, — но не вся, — занимала примерно нужное место, если не считать странного тетрисного способа, которым они были разложены. Но стол, заполненный письменными принадлежностями в той же степени, что и туалетными, или даже необъяснимый велосипед, прислоненный к дивану, а также построенная из зубочисток удивительно точная конструкция Цитадели, выставленная посреди кухонного стола словно бы в качестве украшения, не поддавались внятному объяснению, не говоря уже о других мелочах.       — Не обращай внимания, — сказал ему Игнис, когда взгляд Промпто задержался на велосипеде. — Его Величество таким образом просто дает понять, что не рад мне.       Он совершенно не был ни задет, не обеспокоен этим фактом; наоборот, от него исходило одобрение шутки, эфемерное и утонченное, как весь он сам.       — Это некрасиво, — признал Промпто, чувствуя желание сказать это Ноктису лично. Он знал Ноктиса как долготерпеливого и не позволяющего себя задеть, но все вокруг говорило о его сознательной враждебности.       — Ничего страшного, — Игнис остановился возле кухонной зоны, единственно идеально чистой в комнате, и принялся изучать содержимое ящиков. — Так он действует, когда его не слушают. Я дам ему еще неделю, после чего, вероятно, Его Величеству станет скучно и он придумает менее утомительный для нас обоих способ выразиться.       В его словах звучало легкое прощение, даже доброта, с какими родитель мог говорить о ребенке, и в то же время там была язвительность, характерная для рассорившихся друзей. Это были отношения, за которыми стояла долгая и своеобразная история; Промпто не мог понять их полностью — никто бы не смог. Но отчасти, немного позже, он увидит в них сходство со своими собственными отношениями с Ноктисом.       Пока что он только спросил:       — Если Ноктис этого хочет, почему бы просто не оставить его в покое?       — Что именно значит «оставить его в покое»? — поинтересовался Игнис. — Если имеется в виду дать ему пространство, то он свободен настолько, насколько это возможно, а в воле отказывать и противостоять ему не нужно ничьего разрешения. Что касается меня, то я здесь просто как друг, который не желает оставлять его одного. — Игнис взглянул на него и улыбнулся. — Рыба или мясо, Промпто?       — О, вообще-то…       Он начал было снимать рюкзак, но слегка помедлил, почувствовав неуверенность. Это был человек невероятных кулинарных умений. Он готовил такие впечатляющие блюда, что еда Промпто выглядела бы рядом с ними, как собачий корм. Такая мысль, конечно же, была большим преувеличением по сравнению с реальностью, и Промпто это осознавал, но ему казалось неловким предлагать к столу что-то простое, когда кто-то мог приготовить настоящий шедевр.       Ноктису нравилось то, что он готовил, даже когда Ноктис каждый день ел шедевр. Все было не так плохо. К тому же, Игнис был готов сделать для них целый ужин, и было бы только уместно и вежливо предложить ему эту еду и избавить от необходимости заново убирать кухню.       Промпто открыл рюкзак и достал два больших контейнера, наполненные едой, контейнер с салатом и контейнер с мясным пирогом.       — Я думал, Ноктис дома, поэтому приготовил ужин, — сказал он. — Это не сравнится с вашими потрясающими блюдами, но это должно быть съедобно, обещаю.       Вопреки его ожиданиям, Игнис не выказал ни скептицизма, ни снисхождения; напротив, он выглядел заинтересованным, и что-то довольное показалось в том, как его глаза чуть прищурились, даже если его улыбка была едва ли обнаженной.       — Очень мило с твоей стороны. Я уверен, что это более чем съедобно. Микроволновка вон там, давай немного подогреем то, что ты принес.       Когда в его руках оказался контейнер с пирогом, он, к неожиданности Промпто, произнес:       — Это тот самый мясной пирог?       Промпто оглянулся на него большими глазами.       — Гм, да. — Затем добавил: — Это рецепт кого-то знаменитого?       Игнис послал ему слегка удивленный взгляд.       — Нет, — мягким тоном ответил он. — Просто Ноктис рассказывал, что его друг Промпто готовит замечательный мясной пирог.       Промпто ощутил, как в миг покраснел до ушей.       — Он говорит обо мне?       — Здесь и там, но довольно часто. — Игнис открыл контейнер. — Индейка, замечательно.       Промпто помолился Шестерым о том, чтобы не умереть от смущения.       Ужин прошел гораздо более спокойно, чем опасался Промпто. Они разложили еду по тарелкам, завели довольно простую беседу о простых вещах — что-то, о чем можно было говорить, не задумываясь: Игнис поинтересовался, кто учил Промпто готовить, и в ответ рассказал забавную историю из своего детства о том, как он впервые ловил креветок на причале Галдин, а затем с ужасом смотрел, как их зажаривали в масле.       — Я думал, что с тех пор и близко не подойду к кухне, — говорил он, — и все же мы никогда не знаем, где проявим себя.       Он обладал интонациями человека рассудительного и спокойного, но поверх многих его фраз ложились налеты смеха и искреннего удовольствия, которое он получал от самой возможности поделиться чем-то. И кроме того, он умел говорить просто и в то же время красиво, что свидетельствовало о его уме и начитанности. Как и Ноктис, он нес в себе нечто величественное, отшлифованное, какой-то осколок идеала, который, похоже, таился в каждом, кто относился к королевской семье.       И все же самым удивительным было то, насколько естественным казалось молчание рядом с ним. Он не навязывал слова, когда они не были нужны, и в этом он тоже походил на Ноктиса — они оба были удивительными почитателями тишины.       Промпто рассматривал его как человека, который имел непосредственное отношение к жизни Ноктиса — потому что в остальном Игнис был лишь незнакомцем, очаровательным, но чужим. Он пытался представить, как могли бы сойтись эти два характера — разумность, практичность и легкая философичность, которую он заметил за Игнисом, и скука, замкнутость и скрытая мягкость Ноктиса, а также его склонность отталкивать окружающих, которые не следовали его желаниям. Были ли они друзьями, такими же, как Ноктис с Промпто? Или же это было особое чувство, которое разделяли принц и тот, кто о нем заботился? Если в разговоре звучало имя Ноктиса, то Игнис произносил его с нежностью, за исключением случаев, когда он иронично или прохладно называл Ноктиса Его Величеством. Там была доброта и было легкое раздражение. Кем бы Ноктис ни считал Игниса, Игнис, очевидно, был настроен к нему более чем благожелательно и дружественно.       Однако если Промпто продолжал улавливать в разговоре нечто большее о Ноктисе, сам Игнис, казалось, интересовался Промпто как Промпто, а не как другом принца.       — Чем ты сейчас занимаешься? Последнее, что я слышал, — ты нашел работу в фотоателье.       Было удивительно, как мало и как много Игнис знал о нем, хотя они никогда не виделись лично. Эта манера случайного упоминания разрозненных фактов была характерна для Ноктиса, и Промпто предположил, что Ноктис так же ревностно защищал Промпто от своей дворцовой жизни, как и свою дворцовую жизнь — от Промпто. И если прежде он чувствовал, будто его тем самым отталкивали, то теперь это было похоже на то, как суеверный человек оберегал дорогую вещь от глаз других людей. Но это все еще ему не нравилось. В конце концов, то была вещь, а не человек, и если с вещью можно было так обращаться, то с человеком — нет.       Промпто рассказал Игнису немного о своей работе, и Игнис в свою очередь поделился тем, что его назначили советником принца, когда ему было десять, а Ноктису исполнилось шесть. Он также рассказал о должности королевского советника, о том, как человека избирали для награждения этим титулом, об официальной и неофициальной стороне этого выбора.       — Я далеко не вижу себя тем советником, который описан в официальных документах и некоторых книгах. Умение открыть новые пути перед королем и быть ему полезным — это, несомненно, самое важное, но некоторые люди назовут это основой дружбы, а не обязанности, исходящей от поклонения.       Иногда его слова звучали как живые рассуждения, и Промпто подумал, что, если бы у Игниса была большая свобода говорить, он точно так же был бы увлечен мыслями и возможностями, как и сам Промпто, и Промпто наверняка мог бы слушать его часами.       Кроме редких моментов, они не говорили о Ноктисе, что Промпто принял с облегчением. Он уже и так перешел определенные границы, которые Ноктис расчертил между ним и его собственной жизнью. И все же, находясь так близко к этим границам, Промпто чувствовал трепет. Может быть, его бы и не пустили дальше первых ворот Цитадели, и все же он забрел куда-то гораздо дальше и ближе к сердцу Инсомнии, чем мог себе представить.       После ужина Промпто разрезал мясной пирог, и они пили чай, который Игнис заварил каким-то необычным способом. Это был крепкий вкус, который, казалось, струился во рту, и в каждом глотке было удовлетворение. Промпто, никогда не считавший себя любителем чая, вдруг взглянул на это с другой стороны. То, с какой методичностью, не характерной для чего-то столь обыденного, как заварка чая, Игнис выполнял каждое действие, напомнило Промпто об искусстве — о том, что самые простые и привычные вещи могли быть гораздо глубже и интереснее, чем то, какими они представлялись на первый взгляд. И в этом, он решил, был весь Игнис. Если взглянуть на него, то можно увидеть воду, но там, под водой, таились темные и богатые глубины, полные сокровищ и невыразимой природной силы.       — Где был взят рецепт? — спросил его Игнис, внимательно рассматривая свой второй кусок пирога.       — На случайном кулинарном форуме, — со скромной улыбкой ответил Промпто. — Все рецепты, которые я видел, были примерно одинаковыми.       — Тогда, полагаю, секретный ингредиент, сделавший его таким вкусным, это что-то от тебя самого, — сказал Игнис и продолжил есть как ни в чем не бывало.       Промпто едва не сошел с ума прямо там. Прямолинейность этого человека была столь же убийственной, сколько и прямолинейность Ноктиса, и все же совершенно иной. Если бы она не подкреплялась известными цитатами, произносимыми так, словно они были древними мудростями, вероятно, поразительный эффект был бы меньше.       После ужина Промпто захотел помочь с посудой, однако Игнис отверг его предложение.       — Это была замечательная еда. Лучшая благодарность, которую я мог бы выразить прямо сейчас — это вернуть тебе твои контейнеры чистыми и сухими.       — Я польщен, — чувствуя жар за щеками, ответил Промпто. — Это высокая похвала от вас.       — Готовка — это просто хобби, — отозвался Игнис, ставя тарелку возле раковины. Промпто не смог удержаться и взял полотенце, чтобы ее протереть. Игнис, одарив его взглядом, в котором искрилась забава, обронил благодарность и продолжил. — Я полагаю, занимаясь чем-то с удовольствием и интересом, невозможно избежать определенных высот. Разве ты не чувствуешь это, когда смотришь на свои фотографии?       Промпто ненадолго призадумался, затем честно ответил:       — Нет.       Фотография лишь недавно обрела для него глубину возможностей, однако ни раньше, ни теперь он не рассматривал ее как процесс достижения каких-то вершин или успехов. «Лучше» и «хуже» не имели для него значения — он фотографировал вещи, которые ему нравились, и фотографировал то, что позже позволило бы ему ощутить мир немного яснее. Отсутствие достижений не влияло на него, не разочаровывало и не печалило, потому как сама концепция не была ему близка.       Игнис насколько секунд смотрел на него искоса — внимательно, но не навязчиво, пока руки в перчатках тщательно смывали пену с тарелки.       — Я уверен, что это не так, — сказал он в конце концов. — Попробуй спросить у своих коллег, которые считаются профессионалами.       Когда они закончили с посудой, время близилось к полуночи. Узнав о том, что Промпто собирался возвращаться домой на велосипеде, Игнис настоял на вызове такси. С тем, как твердо он это сказал, Промпто не нашел возможности ни отказаться, ни предложить заплатить за такси самому.       — И все же должен ли я передать что-нибудь Ноктису, когда он вернется? — спросил Игнис, вновь придерживая для него входную дверь.       Промпто в голову не пришло ничего толкового.       — Скажите ему, что я заходил, — просто сказал он. Потом добавил: — И чтобы он убрал велосипед из квартиры. Это ужасно.       Игнис улыбнулся.              

13

             День Знамения праздновался в четверг третьей недели июля и предшествовал связанному с ним празднику дня Основателя, выпадающему на двадцать первый день августа. День Знамения был одним из крупнейших праздников в году, он отмечался менее торжественно, масштабно и пышно, чем праздник дня Основателя, и все же многие люди в Инсомнии, а также других городах Эоса с удовольствием исполняли обряды, молились и готовили пиршественные столы. Многие из этих обрядов уже стали традиционными — ленты надежды, опускаемые в речное течение, разные виды предсказаний, оздоровительные процедуры, «танцы над озерами» и прочие, но в день Знамения они приобретали особое значение, потому как это был тот самый день, когда тысячи лет назад Астралы спустились в мир и подарили людям Кристалл, и по сей день защищающий оплот надежды — Инсомнию, а также дающий силы избранному роду Люцисов. Истоки праздника во многом выцвели и были заменены более яркими представлениями современности, и к семисотому году календаря он уже стал символом воплощения человеческих надежд и исполнения желаний. В этот день люди ткали свои молитвы, позволяли себе громко мечтать о лучшем будущем и о счастье для друзей и близких, поскольку явление Кристалла когда-то положило начало процветающей эпохе мудрости и порядка. В последние годы большая часть молитв была посвящена прекращению войны, и нынешний год не собирался становиться исключением, потому что война, пусть и далекая от неприступных стен Инсомнии, продолжалась на континенте уже много лет.       Но для большинства инсомнийцев это был светлый день, полный приятных традиций и веселья. Улицы наполнялись магическими гирляндами — сверкающими линиями энергии Кристалла, проходящими через сердце и волю короля; повсюду вывешивались плакаты с пожеланиями вечности и процветания, множество храмов открывали свои врата для всех желающих; проводились благотворительные уличные представления с танцами и песнями, в которых воспроизводились легенды прошлого, мифы и рассказы о Шестерых, и излюбленным сюжетом людей был, конечно, сюжет о любви Шивы и Ифрита, разрушенной Шестерыми после неповиновения Ифрита. Он считался несколько пошлым, обыгрывался самыми разными способами и потому имел особую популярность. Вторым по частоте постановок считался сюжет дарования огня Ифритом, разумеется, любимый всеми за его трагичность и неоднозначность. Астрал, преданный своими братьями и сестрами за покровительство людям, и Астрал, преданный людьми из-за своей божественной природы. Совершил ли он ошибку, полюбив людей? Был ли он человечен в своем противостоянии другим Астралам? Был ли осужден несправедливо? Сложность его судьбы воспевалась поэтами и музыкантами, а также, конечно, пользовалась большим успехом в театре.       День Знамения считался официальным выходным днем, и в четверг третьей недели ателье закрывало свои двери, как и многие другие заведения. Но перед этим следовало украсить витрины волшебными огнями розового и фиолетового, поменять фотографии ясного и сочного лета на картины вечерней Инсомнии и вывесить тканевый гобелен со словами «вечность», «надежда» и «процветание».       — Ты ходишь в храмы на день Знамения? — неожиданно спросила Магния, когда они с Промпто вытирали пыль с витрин и мыли стекла.       — Да, но я не приношу молитв, — честно ответил Промпто.       — Тогда зачем? — Магния недоуменно нахмурила брови.       — Мне нравится просто смотреть.       — И зачем я спрашиваю? — она взглянула вверх, словно обращаясь к Шестерым. — Как вообще работает твоя голова?       Промпто пожал плечами и ухмыльнулся ей. Магния закатила глаза.       — Мы с Далией собираемся пойти в храм Шестерых здесь, неподалеку. Лю тоже пойдет. Хочешь с нами?       — Ты приглашаешь меня? — Промпто, тронутый, приложил руку к сердцу.       — Лю приглашает, я просто передаю, — поморщилась Магния.       — Тогда я с удовольствием.       — Только не пялься на нас, пока мы приносим молитвы. Это странно.       В Инсомнии были храмы, посвященные каждому Астралу, но наибольшее количество храмов принадлежало Бахамуту как сильнейшему и древнейшему из Шестерых, сыну истинного Хаоса. Были и такие храмы, которые предпочитали поклонение концепции единства Шестерых и не разделяли Астралов на отдельные существа. Один из таких храмов, небольшой и скромно обставленный, но изящный, как и все, что люди возводят от искреннего восхищения и веры, находился на окраине Инсомнии между тихими спальными районами и трущобами. Это был островок спокойствия и красоты там, где все казалось одинаково простым и немного мрачным.       Обычно здесь царила тишина, но в день Знамения храм наполнился посетителями со всех ближних районов, и в просторном дворе, окруженном каменными воротами и зеленым садом, собралось множество людей, втекающих и вытекающих из храма, как родниковые потоки. Вокруг были открыты лавки с деревянными дощечками для сжигания, бумажными лентами желаний, которые следовало носить при себе и отпустить в реку в конце дня, с нитями молитвенных браслетов, колокольчиками, призывающими удачу и многими другими предметами, связанными с исполнением желаний.       Храмовые служащие в одеждах, украшенных символами стихийных элементов и рисунками в виде очертаний боевых доспехов, стояли возле входов в храм и обменивались поклонами с теми людьми, которые подходили побеседовать с ними или поблагодарить их.       Промпто, Далия и Магния с Лю пришли в храм утром, чтобы избежать большой толпы, но даже так вокруг было необычно оживленно, звенели колокольчики и ласковые глубокие звуки создавали ловцы ветра, шум разговоров носился над храмовым садом, и все это сливалось в мелодию праздника. Промпто заметил, что у Далии в волосах была белая лента, а Лю и Магния носили одинаковые браслеты с посланиями, вышитыми тонкой белой нитью. Сам он не носил атрибутов праздника, потому что ничего не желал достаточно сильно, но ему нравилось проходить через маленькие обряды и смотреть, как это делали другие. В этих небольших действиях была сконцентрирована вся сила множества человеческих надежд, а такое зрелище случилось увидеть лишь раз в году.       Они все купили несколько деревянных дощечек с традиционными надписями «мечта», «здоровье», «любовь и брак», «гармония», «деньги», «защита от скверны» и «начало и конец». Это были особые тонкие палочки из сандалового дерева, покрытые смолой, которые быстро горели и давали слабый пряный запах. Далия взяла дощечки с «любовью и браком» и «здоровьем», Магния и Лю предпочли «мечту» и «здоровье». Промпто купил «любовь и брак» и «гармонию».       Это был первый раз, когда он собирался зажечь дощечку, поэтому потратил некоторое время на раздумье о том, что именно в своей жизни ему хотелось бы поддержать молитвой больше всего. Никогда прежде он не участвовал в ритуалах именно потому, что эта поддержка была ему не нужна, и обращаться к магии Астралов из пустой прихоти казалось ему излишним. Но теперь он был не один, поэтому решил попробовать просить вместе с другими. «Любовь и брак» олицетворяли собой мирные и цельные отношения между людьми, стремление каждого человека к понимаю своего друга и партнера и согласованному решению общих проблем, преодолению трудностей и невзгод. «Гармония» же означала уравновешенность всех сторон жизни и душевное спокойствие, которое позволяло человеку здраво смотреть на мир, быть искренним во всех своих проявлениях, смириться с неизменимым и найти силы пережить невыносимое.       Когда пришла их очередь зажечь дощечки и помолиться, Промпто вознес к истинной магии Астралов пожелание быть хорошим другом для Ноктиса, таким другом, который пусть и не будет полезен и не сумеет открыть новые дороги для будущего короля, но сумеет остаться рядом, будет терпелив и, если не получится избавить от боли, заберет всю боль себе. Он также пожелал себе стойкости и спокойствия, чтобы мысли не терзали его, но стали его помощниками, как было всегда.       После этой небольшой церемонии они покинули храм и угостились булочками на пару, которые продавал уличный торговец. Магния беспощадно дразнила Далию за ее «жениха», а Лю, стоя рядом с Промпто, отдирала от своей булочки большие куски и обмакивала их в острую начинку в раскрытой сердцевине.       — Что ты пожелал? — спросила она.       — Иметь достаточно сил, чтобы быть хорошим другом, — ответил Промпто. — Оказывается, это очень трудно.       Она фыркнула.       — Быть другом обычного человека и так не просто. Быть другом короля, должно быть, невыносимо тяжело.       — Ты сразу подумала о Ноктисе, — заметил он.       — Он разве не твой единственный друг? — ухмыльнулась Лю.       Промпто схватился за грудь.       — Столь подлый удар.       — Да ладно тебе. Все знают, что вы лучшие друзья. К тому же, я уверена, что у принца друзей еще меньше, чем у тебя.       Промпто вспомнил об Игнисе, который с такой искренностью заботился о Ноктисе, и подумал: «Ты ошибаешься».       — А что ты загадала? — поинтересовался он. — Наверное, поступить в инженерный университет в Лейде.       — Так и было, — ответила Лю. — И здоровья моим бабушке и дедушке.       После недолгой прогулки они расстались, и Промпто отправился домой, где мама занималась приготовлением праздничной лазаньи — потому что лазанья, по ее словам, была ее «удачным» блюдом. Это выражение она использовала в качестве каламбура, чтобы посмеяться над днем Знамения и всеми стереотипами, с ним связанными.       Родители Промпто относились к горячим почитателям праздников, подобных дню Знамения, но в то же время не были любителями молитв. Их погруженность в знания древней эпохи означала, что многие нынешние традиции для них выглядели трансформированными, неоригинальными и искаженными представлениями о ритуалах прошлых лет, и порой они сами не замечали своего циничного и совершенно равнодушного отношения к некоторым обычаям современности, таким как молитвы. Поэтому они предпочитали наслаждаться красотой празднества, а не ходить в храмы, и после обеда поехали в центр смотреть ежегодные представления.       Промпто провел свой день в одиночестве, особенно ничего не ожидая, кроме трансляции вечерних «танцев над озерами» — так называли традиционный танец сольхеймцев из-за струистых, подобных течению воды движений — и магических вспышек над Инсомнией. Старенький телевизор был включен, но Промпто не обращал на него внимания, занятый ленивой игрой в «Рыцарей», однако, когда на экране появились картины королевской семьи, совершающей молитвы, он поставил игру на паузу.       Храм, где они находились, был совершенно пуст, и его внутреннее убранство не давало точно узнать, какой именно из множества храмов это был — кадры позволяли увидеть часть росписи о небесной жизни Астралов, вооруженных своим легендарным оружием, и несколько гобеленов. Лишь позже появилась надпись с указанием, что это был один из храмов Бахамута недалеко от центра столицы.       — …и праздничные молитвы для королевской четы не оказались исключением, — говорил голос ведущей. — Сто тринадцатый великий король Регис Люцис Кэлум и его сын, принц Ноктис Люцис Кэлум, утром восемнадцатого июля, как и многие другие жители Инсомнии, посетили храм на Острове Памяти и вознесли свои желания Шестерым. Традиционно каждый из них сжигал все семь благовоний.       На представленном видеофрагменте они двое в сопровождении нескольких защитников входили в храм, а затем, уже получив дощечки, садились перед мраморным постаментом Бахамута, где были расставлены специальные вазы для благовоний. Поскольку никого из репортеров не допускали близко к королевской семье, все кадры были обрывочны и неясны.       Краем уха слушая голос ведущей, Промпто открыл новости на телефоне и нашел несколько хороших фотографий, сделанных как во время, так и после молитвы. На одной из них король и принц, две фигуры, облаченные в черное, сидели перед благовониями в глубокой молитве; фотография словно бы передавала тишину и священность момента, несмотря на то, что сам момент, вероятно, не был ни тихим, ни священным из-за количества людей вокруг и излишней официозности. Была также фотография, где принц и его отец обменивались дощечками. Король отказался от своих тяжелых одежд и доспехов, но был облачен в плащ, струящийся светом, как глубокое ночное небо Эоса, по которому словно бы разливались тысячи звездных потоков. Принц носил более простую официальную одежду, украшенную разве что серебристой вышивкой цветов Люциса.       Промпто внимательно смотрел на фотографии, разглядывая Ноктиса, а затем его отца. Он множество раз видел лицо короля Региса на видеозаписях, когда он произносил речи, и на фото с самых разных мероприятий, и все же он никогда не мог сопоставить это лицо с лицом Ноктиса. Они оба были исполненными величия, благородными и свободными, держали себя так, словно все их естество состояло из возвышенной силы, которой просто по природе своей не были одарены другие люди. Это было единство духа, единство рода, и все же их черты совершенно друг на друга не накладывались. Промпто пытался представить, какой человек таился за лицом короля, — суровый, мягкий, холодный, любящий, отстраненный, — но ни его слабое воображение, ни то, что он видел на видеозаписях, никогда не давали ему целостной картины.       Ноктис не говорил о своем отце, и для Промпто этот человек был настолько же неизвестен, насколько неизвестным казался и его портрет — портрет короля.       На последней фотографии было изображено два алтаря с благовониями. На алтаре Ноктиса в самом центре, заметно возвышаясь над другими, стояла дощечка с надписью «здоровье».