всходы

      

14

             Ранним утром субботы Промпто разбудил звонок в дверь.       Весь прошлый вечер он смотрел аниме и не мог прерваться до той самой серии, которая раскрывала главную тайну сюжета. Динамичные сюжеты всегда завораживали Промпто гораздо больше, чем те, что были основаны на психологии героев или их обыденности. Такие вещи он понимал хуже — так же, как и свою собственную жизнь он понимал хуже, нежели жизнь других людей. Их жизнь напоминала разворачивающийся сюжет. Его жизнь была статичной картиной, пленкой, фотографии на которой имели минимальное отличие. Маленькие истины существования он понимал не на своем примере, но на чужом.       Именно потому, открыв глаза, он чувствовал себя несколько ошеломленным и мало отдохнувшим. Шторы были закрыты, покрывая комнату тенью, но часы показывали без двадцати семь — это означало, что солнце уже давно взошло. Дверной звонок щебетал через небольшие, терпеливые промежутки времени. Кто бы ни звонил в столь ранний час, он был настойчив и уверен, что попал по адресу.       Как и звонки поздним вечером, звонки ранним утром не могли означать ничего хорошего, поэтому Промпто ожидал худшего, открывая дверь. Но, как ни странно, единственным, кого он увидел перед собой, был Ноктис.       — Доброе утро, — сказал тот, и тон, которым он произнес эти слова, был далек от шести часов утра. Возможно, близился к одиннадцати. — Хорошо, что ты не спишь.       У Промпто было недостаточно сил для удивления, не только из-за усталости, но и потому, что от Ноктиса он уже начал ожидать неожиданностей. Однако даже сквозь усталость он сумел почувствовать облегчение: Ноктис пришел и даже не пожалел своей привычной невозмутимой иронии. И неважно, который час и который день, он, наконец, вернулся, и это было хорошо.       — Я должен был догадаться, что это ты, — произнес Промпто, и последнее слово едва не заглотил его зевок. — Ты всегда выбираешь ужасное время.       — Рад это слышать, — отозвался Ноктис. — Я думаю, ты вполне готов идти.       Эти слова сработали эффективнее, чем звонок в дверь. Промпто моргнул, чтобы отогнать сон.       — Куда?       Только теперь, внимательнее взглянув на Ноктиса и не чувствуя, что утренняя сонливость застилала глаза, он понял, что тот выглядел особенно собранным. У него за плечами висел походный рюкзак; еще один, чуть полегче, лежал, обтянутый ремнями и карманами, у его ног.       — В одно место, — ответил он, — которое я давно хотел тебе показать. Так что найди обувь и пойдем. Добираться туда довольно долго.       — Я в пижаме, — отметил Промпто.       — Неужели? Я не заметил.       — Мне больно слушать тебя. Ты будешь стоять здесь?       — Да, пока ты не переоденешься. Каждая минута на счету.       Промпто покачал головой и ушел, оставив дверь открытой. По пути в комнату он зашел в ванную, чтобы захватить щетку, и быстро принялся чистить зубы, одновременно роясь в шкафу в поисках одежды. Он взял первую попавшуюся футболку — полосатую, из старых дней — и достал шорты, затем, зажав щетку между зубами и щекой, попытался натянуть носки. Через три минуты полностью одетый, со ртом, горящим от зубной пасты, и с фотоаппаратом, перекинутым через плечо, он встал перед Ноктисом, который за эти три минуты не сдвинулся с места, только достал свой телефон.       Ноктис наклонился, поднял второй рюкзак и протянул его Промпто. Тот послушно надел его на плечи.       — Так что за место? — спросил он. — И как долго туда добираться?       — Часа четыре. Может, немного меньше.       Промпто попробовал представить, что могло находиться в четырех часах от его дома, но ничего толкового в голову не пришло. Судя по их рюкзакам, Ноктис не собирался устраивать ему экскурсию по Цитадели, но в пределах Инсомнии было мало мест, которые требовали бы такой подготовки. На окраинах находились небольшие фермы и пастбища, но вряд ли это было место, куда мог по собственному желанию наведаться принц.       — Значит, сюрприз? — спросил Промпто, когда они спускались во двор.       — Ага.       — Мы ведь поговорим?       После небольшой паузы Ноктис ответил:       — Да.       Промпто не совсем ясно понимал, что они собирались делать дальше, но этот ответ удовлетворил его достаточно, чтобы расслабиться и просто плыть по течению вслед за Ноктисом.       Они оседлали свои велосипеды и выехали в город, но совсем не в ту его часть, которую Промпто ожидал. Ноктис держал их путь через маленькие, тесные и тихие районы, где жизнь становилась чуть беднее и чуть тусклее, и даже солнце, казалось, избегало слишком ярко освещать эти места. Широкими арками над их головами, отбрасывая тени, извивались мостовые и рельсовые дороги, вниз уходили и вновь поднимались наружу туннели, облицованные плитками и почти полностью покрытые рекламой. Движение на дорогах было спокойным, редким, но откуда-нибудь то и дело раздавался грохот мчащихся полупустых поездов. Облагороженные долины, прорезающие город уже сотни лет, выступали над улицами со всеми причудливыми лестницами и зданиями, выстроенными на склонах.       Их велосипеды остановились у перехода; горел красный. Промпто огляделся по сторонам, только интуитивно понимая, в какой части города они находились, и сказал:       — Я все еще не могу понять дорогу.       От поездки на велосипеде его волосы слегка сдуло ветром, но они продолжали падать ему на глаза, и он продолжал то и дело убирать их рукой. Он совершенно забыл о том, чтобы причесаться, уже не говоря о какой-либо укладке.       Ноктис, увидев его озабоченность, протянул руку и дернул его за кончик челки. Промпто отпихнул его.       — Еще недолго, а потом ты все увидишь.       И он оказался прав. У Промпто были средние способности ориентироваться в пространстве, в частности потому, что он редко покидал свой район ради поездки куда-то, кроме центра, но даже он мог сказать, что они направлялись к стене. Здесь, внизу, где они преодолевали километры на своих велосипедах под массивными дорогами Инсомнии, стена возвышалась над ними и тянулась словно до самых небес, а над кромкой ее вершины едва заметно извивались потоки магии.       Они прибыли на пропускной пункт, территория которого была окружена металлическими заборами. Вокруг стояли ящики, склад виднелся в дальней части, и несколько машин друг за другом проезжали через поднятые шлагбаумы. Тяжелые механические ворота внутри стены были свободно открыты, а за ними…       Промпто удивленно выдохнул.       — Здесь можно оставить велосипеды, — сказал Ноктис. Он слез со своего велосипеда и направился в менее организованную часть пункта, похожую на стоянку. Это место было украшено газоном и высокими елями, накрытыми утренней тенью.       Промпто, следуя за ним, все не мог оторвать взгляд от ворот и от синего океана, сверкающего на солнце.       — Дальше пешком, — сообщил Ноктис.       Промпто рассеянно кивнул, сначала чувствуя трепет перед зрелищем, которое было лишь намеком на то прекрасное, что скрывалось дальше, а затем во всю силу излучая нетерпение. Его шаг приободрился, однако он все так же послушно ступал плечом к плечу с Ноктисом. В конце концов, это была его идея — привести их сюда.       Они были не единственными, кто направлялся к берегу: несколько людей в рубашках, шляпах, с такими же тяжелыми рюкзаками и палатками, с удочками, запакованными в чехлы, проходили через ворота.       Первое, что ожидало их за стеной — это пристань. Несколько могучих кораблей стояли на якорях между дорожками, по которым ходили люди, все вокруг было заполнено большими и малыми грузовыми ящиками, погрузочные машины медленно разъезжали от причала к специальным станциям на берегу. Далее по берегу, вдали от зоны высадки грузовых кораблей, протянулась сеть частных лодок и катеров, медленно покачивающихся на волнах.       Но Промпто лишь мазнул взглядом по этому пейзажу; океан притянул его внимание, как луна оттягивает волны с берегов, и полностью заворожил его. Синий и глубокий, ослепительно сверкающий в лучах солнца, он пеленой нескончаемого движения расстелился до горизонта, где его покрывала белесая дымка, которая заставляла небо и воду сливаться в некоем таинственном, недоступном пространстве. Ветер взвивал волосы Промпто и надувал его футболку, чайки кричали, носясь вокруг кораблей и прыгая по дорожкам в поисках еды, едва слышно шумели небольшие бирюзовые волны. Они страстно облизывали берег, и их пена с шипением растворялась на камнях. Не зная, на чем остановить взгляд, Промпто зачарованно оглядывал все подряд, торопился и не мог как следует насладиться зрелищем.       — Это инсомнийские рыболовные суда, — сообщил ему Ноктис, стоя рядом. Корабли, о которых он говорил, были хорошо оборудованными, люди на них перемещались, наверняка готовясь к отплытию, расстилая сети и перегружая мешки с берега с помощью подъемных механизмов. — А вон там, — он указал на другой корабль, стоящий поодаль, более массивный, — торговое судно из Альтиссии.       — Мы что, поедем ловить рыбу? — глупо спросил Промпто, большими глазами оглядывая корабли.       — Мы можем.       Промпто почувствовал одновременно укол интереса и дрожь от того, как легко Ноктис отпускал подобные предложения. Они вполне могли бы подняться на корабль и попросить присоединиться к одному плаванию — с тем, насколько Ноктис спокойно совершал самые невозможные вещи, представить это оказалось довольно легко. Но дело было не только в том, чтобы подняться на корабль, но и в том, чтобы покинуть берега Инсомнии, пусть и ненадолго.       — Подумать только, — сказал Промпто, глядя на корабль из Альтиссии, мощный и в то же время обладающий изящностью — удивительное, но характерное сочетание для Альтиссии, столицы океана. — На этих кораблях можно уплыть даже в Аккордо, на острова. А я только что впервые в жизни вышел за стену Инсомнии и никогда не видел своими глазами остальной Люцис, не говоря уже о других континентах. Как далеко они могут быть отсюда?       — Недели пути, — отозвался Ноктис. Он смотрел не на корабли, а на горизонт. — Однажды я бывал на самом краю Эоса, в Тенебре. Но это было очень давно.       — В Тенебре, — повторил Промпто, едва скрывая трепет. — Невероятно. И как там? Неужели города там действительно парят в небе?       — Не совсем в небе, — усмехнулся Ноктис. — Но да. И реки там стекают водопадами к океану.       — Потрясающе, — выдохнул Промпто, пытаясь представить себе эту картину. — Наверное, такое зрелище никогда не забыть.       — На самом деле я мало что помню. Мне было девять, и это был единственный раз, когда я увидел Тенебру. — Он постучал носком своего кроссовка по земле. — Оттуда я вернулся с этим.       Промпто взглянул на его ногу. Она выглядела здоровой и сильной, но он видел, как Ноктис иногда хромал, хотя и говорил, что это была безвредная и безболезненная хромота.       Кричали чайки, кричали, отдавая команды, портовые рабочие, шумел океан, но между ними повисла тишина, похожая на предложение. Спустя сотни упущенных возможностей Промпто осмелился спросить.       — Что случилось?       Он не ждал ответа и готов был принять как отговорку, так и пустоту, но погасить надежду было непросто. Ноктис едва заметно поджал губы, и что-то в его лице изменилось, как будто поверх обыкновенного для него слоя скуки появился еще один слой, защитный, искусственно выравнивающий все его черты до тех пор, пока они не обретут свойства твердого и неживого мрамора. И все же он сказал таким тоном, как будто перечислял один за другим дождливые дни на неделе:       — Напал демон. Возник словно ниоткуда, и в одно мгновение все было как обычно, а в другое я уже лежал в куче мертвых тел и не мог пошевелиться. — Он помолчал. Промпто внимательно наблюдал за ним, но так и не увидел ни одной эмоции; ничто в нем не кричало о боли и ужасе, которые таились не за словами, но за воспоминаниями. — Меня сильно ранило, и многое сейчас как в тумане. Я проснулся уже в Тенебре. Оракул помогла вылечить меня. Мне сказали, что я был в коме месяц.       Он старался держаться небрежно, но Промпто видел, как напряглись мышцы его спрятанных в карманы рук. Если честность давалась столь тяжело, следовало ли настаивать? Было ли дело в достоинстве, которое Ноктис желал сохранить, думая, будто бы оно измерялось его способностью отвергать и преодолевать?       — Что ты об этом думаешь? — внезапно спросил он, и Промпто поднял глаза к его лицу, в котором были серьезность и внимание. Он ждал ответа.       — Это было ужасно, — все, что мог сказать ему Промпто.       Лицо Ноктиса вновь стало закрытым.       — Тогда зачем я тебе рассказал? Это то, что ты так хотел знать обо мне?       Промпто молчал некоторое время, прислушиваясь к себе. Вновь между ними повисла тишина, уже не натянутая, а прохладная, как ветер, несущийся с океана. Ноктис стоял неподвижно. Терпеливо, как скала среди воды. Ему было девять лет, когда на его глазах убили живого человека, что секундами ранее стоял рядом с ним и, возможно, говорил что-то. Разве гордость, которую он оберегал, могла победить эту боль?       — Знаешь, я кое-что вспомнил, — произнес Промпто. — Когда мне было двенадцать, я случайно увидел, как машина раздавила собаку.       Воспоминание, едва пробужденное из глубин памяти, почти забытое, встало перед ним картиной из ярких красок и резких линий. Ни одно чувство в нем никогда не было более сильным и более отвратительным, чем то, которое он испытал, глядя на неподвижного пса, худого до костей, со сломанной лапой, отвислой челюстью и мордой, залитой кровью.       — И у меня никогда не было слов, — продолжил он, — чтобы выразить, что я тогда почувствовал. Я был один, никто не мог мне этого объяснить. Я бы многое отдал, просто чтобы иметь возможность сказать это.       Он не знал, почему после этого случая он не мог есть, не мог слушать, не мог спокойно воспринимать мир вокруг себя, а мог лишь сидеть на месте и, сложив руки, глядеть в одну точку, изо всех сил избегая памяти о мертвой собаке, но в то же время и странно соблазняясь ею. Поэтому он просто дождался, когда это пройдет, и начал жить прежней жизнью.       Промпто, посмотрев Ноктису в глаза, мягко опустил руку на его теплое напряженное предплечье.       — Я все еще не могу найти слов, но могу вспомнить, как это было. То, что случилось с тобой, ужасно. Но я думаю, что немного понимаю тебя. Поэтому спасибо, что рассказал мне.       Он убрал руку. Ноктис смотрел на него глазами, серыми, как пасмурные облака, сквозь которые решительно желал пробиться солнечный свет. Прочитать его взгляд было трудно, и Промпто не стал пытаться.       — Пойдем, — в конце концов сказал Ноктис, отворачиваясь. — Мы еще не пришли на место.       Они ступили на деревянный помост пристани и отправились по нему вдоль берега мимо внушительных кораблей, поражающих размером и снастями. Вода мягко билась об их корпуса, шумели механизмы лебедок, поднимающих на судна последние припасы, громкими голосами отдавались команды и звучали грубые разговоры. И все же океан, столь массивный, яркий и величественный, заставлял отворачиваться от шума жизни к тишине бесконечного пространства.       Пока они минута за минутой неторопливо шли вперед, Промпто спросил:       — Значит, ты видел Оракула?       Ноктис, казалось, немного оттаял после их разговора.       — Конечно. Вот уж точно то, что никогда не забыть.       — Какая она?       — Все, что ты можешь себе представить об Оракуле, но в десятки раз лучше.       Промпто рассмеялся.       — Я бы хотел увидеть ее. Может быть, даже больше, чем какого-нибудь Астрала, шагающего вниз прямо с неба.       — Ты ведь знаешь, что Астралы не живут на небе?       — Бахамут живет.       Ноктис фыркнул.       — На твое счастье, увидеть Оракула у тебя больше шансов, чем Бахамута, спускающегося с неба.       — Этих шансов не хватит, чтобы доплыть до Тенебры. — Промпто снова обвел взглядом океан. — Хотя некоторые шансы того не стоят. Иногда можно остановиться и на Бахамуте, спускающемся с неба.       Ноктис промолчал, но в этом молчании не чувствовалось ни враждебности, ни холода.       Вскоре они оставили большие промышленные корабли позади. Теперь был лишь голос океана, редкие возгласы чаек и стук их шагов. За пристанью, там, где песчаная прибрежная линия, уходя вверх, соединялась с травянистым покровом, появилась настоящая тропа, и они перешли на нее. Две колеи от колес говорили о том, что по ней часто проезжали машины, но либо это происходило позже днем, либо суббота была невостребованным днем для езды, сейчас же на тропе было пусто и тихо. Спустя еще двадцать минут ходьбы перед ними начали появляться первые небольшие домики — хижины рыбаков. Чем дальше они шли, тем больше их встречалось. Иногда это были развалины, иногда — настоящие живые дома, одиноко и гордо стоящие среди песка и океана. Еще через десять минут они наткнулись на целый ряд домов, похожих на небольшое поселение. По пути на берегу то и дело встречались маленькие деревянные лодки, какие-то — полусгнившие пережитки времени, похороненные в песке, другие привязанные к берегу, с чуть облупившейся краской, однако вполне добротные и пригодные для плавания.       — Здесь есть деревня? — спросил Промпто. Он остановился, чтобы сделать пару фотографий.       — Да, маленькое поселение, — ответил Ноктис, прикладывая ладонь козырьком ко лбу и щурясь вдаль. — Но там живут в основном либо рыбаки, либо те, кто приезжает на отдых. Иногда туристы. Это не очень оживленное место. Можем зайти туда, если хочешь.       Промпто обернулся.       — Мы разве идем не туда?       — Нет, но придется пройти рядом. Там мало любопытного, если только ты не хочешь купить морепродуктов.       — Я плох в приготовлении морепродуктов, — вздохнул Промпто. — Если нам не туда, то куда?       — Чуть дальше, — просто сказал Ноктис. Оставалось неясным, желал ли он таким образом усилить любопытство или, возможно, само место было безымянным. Промпто обнаружил, что пункт назначения не так уж сильно его интересовал. Просто идти куда-то вместе уже было достаточно, чтобы хорошо провести время. Поэтому он незаметно сфотографировал Ноктиса и, убрав фотоаппарат, поправил лямки рюкзака.       — Кстати, что там? — спросил он, указав на рюкзак Ноктиса. — Когда ты говорил «добираться долго», ты ведь не имел в виду, что идти придется неделю?       — Кто знает, — ответил Ноктис. — Если так, то ты застрял здесь со мной.       — Прощай, цивилизация, — пропел Промпто.       Вдоль берега вновь тянулся деревянный причал, где на воде покачивались рыбацкие лодки, обычные весельные, моторные и даже дорогие катера. Дома выстраивались один за другим, очаровывающие в своей простоте. Они были результатом человеческих усилий, чем-то, что люди строили своими собственными руками, не только для себя, но для нескольких поколений своей семьи. В Инсомнии, недалеко от Белого озера, тоже находилась небольшая деревушка со старыми деревянными домами, где люди жили жизнью, несколько отстраненной от шумного, огромного мегаполиса, возвышающегося над их крышами. Но за стеной все выглядело иначе.       Через некоторое время пути под солнцем, что начинало раскалять воздух, вдалеке наконец показалось то поселение, о котором рассказывал Ноктис. Тропа, которой они продолжали идти, все это время вела чуть вверх, к протяженному холму, на котором и стояли, подобно разноцветному лоскутному одеялу, самые разные дома. Они остановились ненадолго, чтобы рассмотреть эту картину и выпить воды.       Лицо Промпто уже заливал пот, солнце нещадно светило в глаза. Пока он пил, Ноктис зашел ему за спину, порылся в рюкзаке и протянул ему кепку и солнцезащитный крем. Время было девять часов утра, воздух раскалялся, и даже прохладный бриз не был спасением от жара на коже.       — Если бы ты предупредил меня, что мы идем в поход, я бы подготовился, — сказал Промпто, вздыхая и наслаждаясь тем, как жажда на время отступила.       — Зачем? Я подготовился за нас двоих.       — Но как же моральная подготовка?       — Расслабься, — ответил Ноктис с легкой насмешкой. — И наслаждайся погодой.       Вооружившись защитой от солнца, они продолжили путь. Деревня становилась все ближе, дома и дворы вырисовывались отчетливее, но при этом все там находилось так тесно друг к другу, что улочки представлялись узким лабиринтом, в котором было легко заплутать. Вместо того, чтобы идти прямо в деревню, они снова спустились к берегу, намереваясь обойти ее.       Здесь были только песок и вода, но дальше, в глубине деревни и в местах, близких к стене, росли настоящие деревья, невысокие и причудливо изогнутые. Наверняка где-то там были и целые сады. Погода здесь была такова, что в первую половину дня все нещадно озарялось солнцем, а вечером большую часть территории накрывали длинные тени от стены.       — Видишь вон то здание? — спросил Ноктис и указал вдаль, туда, где возвышалось небольшое каменное строение, огороженное забором. Оно не походило ни на жилище, ни на торговую точку. Вокруг здания были построены небольшие наблюдательные станции и вышки самого причудливого вида. Поскольку это место находилось далеко за деревней, увидеть его можно было только отсюда, с берега.       — Ага, — ответил Промпто.       — Это институт океанологии и метеорологическая станция. Они здесь уже лет шестьдесят или семьдесят. Выглядят заброшенными, но на самом деле все еще работают.       — Откуда ты так много знаешь? — спросил Промпто. — Ты часто здесь бываешь?       — Не так уж часто. Когда есть возможность куда-то пойти, я предпочитаю идти сюда.       — И как давно ты сюда ходишь?       — Не знаю. Лет с пятнадцати. — Он помолчал некоторое время, пока они шли вперед. — Я оказался здесь, когда искал хорошие места для рыбалки. Где-нибудь подальше от людей. Просто шел дальше и дальше от пирса, пока не увидел это место. Я знал, что за стеной есть поселения, места отдыха и куча туристических троп, но своими глазами никогда их не видел. Поскольку каждый второй здесь занимается рыбацким промыслом, мне стало интересно, и я возвращался еще несколько раз; просто обходил все вокруг, смотрел.       — Как далеко ты зашел?       — Немного дальше моста Люцисов. Ближе к нему начинаются скалы, и идти становится трудно.       Промпто немного подумал об этом.       — Ты никогда не рассказывал мне об этом месте. Это был твой секрет?       Неожиданно Ноктис чуть скривил губы. Можно было бы подумать, что он улыбался, но в этом изгибе крылась какая-то горечь, которая лишала его выражение счастья, свойственного улыбке. Будь же это насмешка, то природа ее любому наблюдающему показалась бы самоуничижительной.       — Что-то вроде этого. Мне трудно покинуть дворец, просто чтобы заняться какой-нибудь ерундой. Большую часть этого времени я все равно проводил с тобой. Было приятно, когда никто не знал, где я.       Они подошли к выступу над берегом, который резко возвышался над ними на полтора метра, загораживая дальнейший путь. Там был небольшой провал осыпавшейся почвы, трещиной прошедший по склону, и по нему они могли легко забраться наверх. Промпто подождал, пока Ноктис, несмотря на свой тяжелый рюкзак, ловко поднимется, а потом сказал:       — Я бы не стал лишать тебя такого места. Ты мог бы оставить его только для себя, и я бы понял.       — Я знаю, — ответил Ноктис, подавая ему руку. — Но я уже достаточно смотрел на него один. — Когда Промпто залез наверх вслед за ним, он поддразнил: — И ты же не думаешь, что от этого оно как-то изменится? Потеряет свое очарование? Место есть место.       — Наверное, — улыбнулся Промпто. — Спасибо.       Они пошли окраинами, обходя деревню, но все равно заглянули в один маленький магазин, чтобы купить еще воды. Там уже было несколько человек: один седой старик, сухой, как наждачная бумага, с темной от солнца кожей, но крепким телом; и пара, женщина с мужчиной, тоже загорелые. Они увидели Промпто и чуть улыбнулись сначала ему, потом друг другу, вероятно, из-за того, что в нем легко узнавалась чужеродность — он сильно от них отличался своей одеждой и цветом кожи. Промпто с любопытством оглядел их, когда они прошли мимо, но многого разглядеть не успел, потому как Ноктис дернул его за рукав, выводя из магазина.       — Интересно, каково это — жить здесь? — задался вопросом Промпто, когда они вновь оказались под солнцем.       — Трудно сказать, — ответил Ноктис. — Тихо. Люди в таких местах, как это, по-другому понимают время и живут в своем ритме, который не понять чужакам вроде нас.       — Наверное, мы здесь выделяемся, как белые вороны, — Промпто вытянул руки перед собой. — Мне не хватает немного цвета, чтобы слиться с местными.       Ноктиса явно позабавила эта идея.       — Ты сваришься здесь, как рак, не прожив и недели. У тебя слишком светлая кожа.       Промпто немного помолчал, думая о холодных горах и занесенных льдами долинах, которые видел на картах Нифльхейма. В учебниках весь Эос казался живым и зеленым, кроме этих серо-белых пустошей, служивших домом для сновидений Шивы.       — Наверное, я родился в холода, — сказал он.       — Ага, — иронично отозвался Ноктис, очевидно, считая это чушью.       Через некоторое время пути они приблизились к институту и метеостанции, и Промпто высказал желание осмотреть окрестности. Территория была огорожена, различные таблички, запрещавшие вход, висели в самых разных местах, однако ворота были широко открыты для всех посетителей, и они некоторое время осматривались во дворе. Здание действительно было старым, краска на белых кирпичных стенах давно облупилась, однако все окна были новыми и чистыми, а за стеклянными дверями можно было увидеть довольно приятное фойе. На ступенях крыльца сидела бело-рыжая кошка, наслаждавшаяся легкой тенью, которую давала крыша, и Промпто с Ноктисом по очереди погладили ее. Кошка оказалась охотлива на ласку и даже не открыла глаз, когда Ноктис прикоснулся к ней, только выше задрала голову, открывая свою шею и выражая мурлыканием высшую степень наслаждения. Промпто сфотографировал эту сцену, запечатлевая стены института, бледную линию океана с краю, мягкую ласку летнего дня и улыбку Ноктиса, более искреннюю чем все его прежние смешки и ухмылки.       С наигранной важностью они поклонились кошке-хранительнице этого места, а затем отправились дальше, уходя из деревни и ее окрестностей в неизвестные места, которые еще мог показать им берег. Однако остальная часть пути была довольно однообразной, и они шли, переговариваясь между собой о разных пустяках или наслаждаясь тишиной, в которой яснее звучал окружающий их мир, — бормотание океана, ветер, ласкающий короткую траву, и отдаленный визг морских птиц. Дорога не одарила их ничем особенно примечательным, но дала прекрасный вид, насладиться которым казалось невозможным.       — Знаешь, я впервые вижу океан, — поделился Промпто. — То есть я знал, что могу его увидеть, но мне просто никогда не приходило в голову выйти за стену.       Ноктис слегка свел брови, однако его тон не отразил хмурости.       — И как тебе?       — Потрясающе, — улыбнулся Промпто, вновь окидывая взглядом необъятные просторы сверкающей синевы. — И немного странно. Как будто я оказался где-то далеко от дома, хотя мы даже не покинули пределы Инсомнии.       — Тогда считай это путешествием, — сказал Ноктис. — Как в Даску. Все как ты и хотел, но никому не пришлось отращивать бороду.       — И носить белое.       — И притворяться животным.       Промпто рассмеялся.       — Если два шага от Инсомнии ощущаются так, тогда я бы хотел объездить весь Люцис. Столько невероятных мест, как будто оказываешься в другой жизни. Вот бы увидеть все.       — Ты вполне можешь сделать это, если захочешь.       — Правда? — Промпто взглянул на него с хитрой улыбкой. — И откуда тебе знать?       — Я будущий король Люциса. Дай мне немного времени, и я сделаю так, что ты сможешь увидеть любое место в этом королевстве.       Даже столь возвышенные слова, столь важные обещания, от силы которых должен был замирать воздух, он произнес скучающим тоном, лишенным всякой торжественности; однако Промпто не мог не ощутить стоящей за ними уверенности. Эта уверенность крылась в его теле, в спокойной маске лица, в осанке, в стылом взгляде, в его крови, принадлежащей ста тринадцати королям, всему роду Люцисов от Прародителя до сына — и это наполняло его таким величием, словно он весь состоял из потенциала менять мир одной своей волей.       Промпто был искренне восхищен им. Для человека, который берег слова и твердо сдерживал свои редкие обещания, дать клятву мира и безопасности своему королевству было подобно готовности вечно служить ради светлого будущего, на благо этой земли и каждого, кто на ней проживал.       Для Промпто королевская часть личности Ноктиса состояла из двух аспектов: из постоянного отрицания, отвержения им этой стороны жизни и из необъяснимого идеала, принадлежащего самой его сути. Ноктис не давал Промпто понять, что из себя представлял принц Люциса, — он показывал только Ноктиса и хотел сделать так, чтобы для Промпто и дальше существовал лишь Ноктис. И все же во всех его проявлениях, от мельчайших деталей до ярких черт, в его красоте, в его силе, в том, как он был воспитан, и в том, через что прошел, виднелось нечто большее, нечто такое, что невозможно скрыть, как бы он ни старался. Что-то, принадлежащее королю и Астралам.       И если раньше то, кем на самом деле был Ноктис, беспокоило Промпто, то теперь, услышав его слова, Промпто был бесконечно заворожен и пленен; так же вид океана, столь сильного, величественного и неодолимого, как бог, приковывал его взгляд и очаровывал его сердце. Ноктис был будущим королем Люциса и нес на своих плечах как бремя преодоления невзгод, так и возможности создать новую прекрасную эпоху.       Тем не менее, улыбаясь искренне, Промпто ответил с иронией:       — Я сейчас расплачусь.       Ноктис остался равнодушным.       — Ага, давай.       Через небольшой отрезок пути они сделали остановку, чтобы выпить воды и нанести новый слой солнцезащитного крема. Промпто огляделся вокруг — покатые холмы, берег внизу, зеленая полоса далеко у стены. Тропы давно не было, но земля была ровной и твердой, с жухлой короткой травой.       — Я проголодался, — сказал он. — Мы скоро придем?       — Да, уже скоро. Извини. Обычно я добираюсь туда быстрее.       — Ничего, — Промпто потянулся, выгибая уставшую спину. — Я принимаю извинения едой.       — Тогда я легко буду прощен.       Ноктис сидел на земле, передыхая, хотя вовсе не выглядел усталым. Его челка была убрана под кепку и спрятана за ушами, но ее кончики и пряди на висках были влажными от пота. Казалось, он мог бы идти целый день и оставаться полным сил.       — Ты и так прощен, — сказал Промпто, и Ноктис обернулся к нему. — Извини за то, что я давил на тебя, когда мы говорили в последний раз. Ты сегодня был откровенен со мной и многое рассказал, даже решил показать мне место, которое считаешь важным для себя. Это приятно. Но мне жаль, если это для тебя неудобно.       Ноктис смотрел на него некоторое время в задумчивости. Затем он протянул руку, и Промпто помог ему подняться, хотя они оба прекрасно знали, что в этом не было никакой необходимости.       — Я был дураком, — серьезно сказал Ноктис, и это звучало абсурдно — когда умный, красивый и гордый человек, тот самый будущий король Люциса так себя называл. И в то же время он был юношей, которого Промпто называл своим лучшим другом. — Я пренебрегал тобой, когда ты беспокоился обо мне. И я знаю, что если бы не отталкивал тебя так сильно, то ты бы не стал давить. Поэтому ты прощен, и я должен сказать тебе спасибо за то, что ты сказал все, что сказал, иначе я бы даже не заметил, как мерзко себя вел.       На слове «мерзко» его губы горько, с отвращением скривились. Промпто даже не представлял себе, насколько Ноктис, должно быть, все это время себя корил.       — Это нормально, — продолжил Ноктис, глядя на него, — если ты хочешь большего. Я не имею права называть тебя своим другом, а потом просто обходить тебя стороной. Я не хочу так поступать. Но я просто…       Он замолк, и Промпто видел слова на его языке — те, которые он прятал, не желая по какой-то причине произносить.       — Ты не любишь разговаривать, — сказал Промпто. — Я знаю. Я не знаю почему, но это ты, и ты не обязан меняться ради других.       — Я обязан, — возразил Ноктис. — Если я хочу, чтобы люди оставались рядом со мной.       — Я бы и так остался рядом с тобой. Даже если бы ты продолжил отталкивать меня. — Промпто слабо, с наигранной легкомысленностью, но все же искренне улыбнулся. — Конечно, я бы расстроился, но все равно не смог бы уйти.       Ноктис выглядел так, словно солнце упало на землю — ошеломленный красотой и ужасом. Промпто думал, что уже видел его удивление, но это было нечто совершенно иное, что-то прямо из глубины, от самых чистых чувств.       Он был серьезен — он не смог бы уйти. Он бы проглотил досаду, обиду, горечь, просто чтобы иметь возможность быть с Ноктисом и получать хоть немного его для себя. Их дружба была слишком дорога, настолько, что ничто другое не могло с ней сравниться, ни его книги, ни его игры, ни его дом, ни его семья, хотя он безусловно дорожил всем этим.       — Я рад, что ты взял меня с собой сегодня, — сказал Промпто. — И рассказал мне о своем детстве, о своем месте. Серьезно, я счастлив. Я поддержу тебя, если ты хочешь стать лучше. Тем более, если ты делаешь это и ради меня тоже.       Ноктис, казалось, затруднялся найти слова. Никогда прежде он не выглядел так, словно действительно желал что-то сказать, но не мог.       — Спасибо, — наконец произнес он. — Мы еще о многом поговорим.       Промпто просиял.       — Надеюсь. — Он поправил кепку. — А теперь пойдем? Я действительно голоден.       Они шли в той спокойной, сытой тишине, которая может наступить лишь после особенно удовлетворительных разговоров. Ноктис был задумчив, и Промпто, глядя на него время от времени, не мог не думать о чувстве вины, которое услышал в его словах, и о его решимости преодолеть в себе то, что стремилось отвергнуть других.       Это было ново — Ноктис, желающий, чтобы рядом с ним были люди. Мальчик, в одиночестве сидящий на школьном крыльце, отвернувшийся и устремивший взгляд вдаль, не желающий смотреть никому в глаза при разговоре. Застенчивый молчаливый мальчик, для которого скука — лучшее развлечение, чье лицо не изображает эмоций и чье внимание ценится больше золота. Этот мальчик, который на самом деле скромен больше, чем горделив, и который обладает удивительно мягким сердцем, — конечно, он не хочет терять тех, кто ему дорог. Промпто мог бы понять и раньше.       Вне страха потерять своих близких Ноктису было бы легче перестать бежать. Он мог бы, наконец, принять боль, труд и неуверенность, от которых так упрямо отворачивался.       Но это было нелегко. Промпто долго учился играть, но как бы сильно эта игра ему ни нравилась, он знал, что легко потерял бы связь с миром и другими людьми, если бы оставил ее. Просто потому что он был человеком, мало способным измениться. Он понимал, как адаптироваться, но ничто в нем не вступало в гармонию с окружающей реальностью, с темпом жизни других людей. Судно, дрейфующее в океане, послушное ветрам и течениям, но нисколько не устремленное ни к суше, ни к беспредельной дали; неясно откуда появившееся и неизвестно куда устремленное. Промпто не знал, был ли Ноктис похож на него. Но если он и был другим, — был нормальным, — наверняка ему было бы непросто преодолеть что-то, что составляло его так же, как кости составляли скелет, как мысли и знания составляли разум. И никто другой, сколько бы близким этот человек ни был, не сумел бы вмешаться в его кости, перестроить его знания.       — Почти пришли, — сказал Ноктис.       Промпто прищурился, вглядываясь из-под козырька кепки вперед. Вдалеке он уловил очертания заостренной скалы, уходящей вперед так, что ее край нависал над водой. Чем ближе они подходили, тем яснее вырисовывалась скала, и вскоре стало понятно, что она имела необычную плоскую форму, похожую на чуть ребристую стену. Уже можно было различить место, где она упиралась в землю — там, куда они направлялись, явно было какое-то углубление, ведущее вниз, к океану.       Однако полностью место, о котором говорил Ноктис, открылось лишь тогда, когда их ноги достигли каменистого края земли, за которым начинался крутой спуск вниз. Лунка, похожая на серповидный кратер, тянулась, изгибаясь, по меньшей мере на пятьдесят метров в ширину, заканчиваясь ровной скалой с острием, направленным вперед; и внутри этого кратера был небольшой пляж, где вода казалась спокойной, прозрачно-голубой, лишь слегка тронутой волнами, и сквозь нее даже оттуда, сверху, можно было увидеть большие плоские камни, выстилающие дно. Пляж был покрыт мелкой галькой, чуть дальше переходящей в твердую землю с клочками слабой жесткой травы здесь и там, и заканчивался резким подъемом вверх.       Это был тихий, защищенный каменными стенами бассейн, открытый навстречу океану.       Промпто стоял на самом краю, где земля у его ног стремительно уходила вниз, покрытая выбеленными, острыми камнями, и вбирал в себя весь этот естественный, высеченный в соответствии с природной гармонией пейзаж. Ветер трепал его футболку, и жара солнца словно бы отступила перед свежестью и влажностью, которые шли снизу, с берега.       — Это прекрасное место, — произнес Промпто, искренне восхищенный тем, как мелочи природы могли иметь такую поразительную красоту для человека. Ничего более, чем изгибы камня, и все же это была небольшая колыбель спокойствия, неприкосновенности, своего рода край мира для того, кто не способен переплывать океаны или летать по воздуху. Человек, нашедший приют на дне этого места, наверняка чувствовал себя защищенным. И, конечно же, бесконечно одиноким.       — Давай спустимся, — предложил Ноктис и поставил ногу на один из выступов, где камень был столь грубым и острым, что мог бы до крови расцарапать ноги тому, кто будет неосторожен и поспешен при спуске. — Только осторожно, тропа крутая.       Он спустился чуть ниже и подал Промпто руку, помогая встать за ним. Назвать «тропой» камни и сухие почвенные изгибы, по которым они сходили вниз, можно было лишь с натяжкой. Удачно расположенные друг за другом, но совершенно не созданные для людей, они могли быть определены как «тропа» только в качестве эвфемизма. Ноктис и Промпто крепко держались за руки, чтобы не позволить друг другу соскользнуть, и то и дело хватались за шершавые и покрытые твердым мхом углубления. И все же у самого берега им пришлось сбежать вниз, чтобы не упасть. Снизу «стены» казались еще выше, а скала была похожа на каменного исполина. Ее гладкая поверхность была столь неестественна, что напоминала часть какого-то погребенного в земле памятника.       Крошечные волны скользили по берегу, и Промпто подошел ближе, чтобы опустить руку в воду. Галька тяжело шуршала и хрустела под его кроссовками. Прозрачная вода была приятно прохладной, но лишь потому, что хорошо прогревалась солнцем. Чуть дальше холод, прячущийся на глубине, наверняка беспощадно жалил.       Промпто обернулся. Пока он игрался с водой, Ноктис сидел на траве и отдыхал. Его тяжелый рюкзак и кепка лежали рядом, взъерошенные волосы торчали в разные стороны.       — Ты всегда добираешься сюда так? — спросил Промпто. — Это непростой путь.       — Мне нравится исследовать, — ответил Ноктис. Им приходилось чуть повышать голоса, чтобы слышать друг друга, и слова разносились вокруг с едва уловимым эхом. — Хотя после первых таких заходов я начал приезжать на лодке. Это значительно экономит время. Ты устал?       — Да, немного, — ответил Промпто. — Но если мы передохнем, все будет нормально.       Ноктис подтянул к себе рюкзак, открыл его и начал перебирать то, что внутри, пока не извлек четыре знакомые коробки — контейнеры с едой. Промпто, ободрившись, отошел от воды и сел рядом с ним, стряхивая с плеч собственный рюкзак.       — Ты действительно подготовился за нас двоих, — заметил он, рассматривая мясо, гарниры и салаты, знакомые в своем аккуратном оформлении.       — Я бы не оставил тебя голодным, — сказал Ноктис. — Это была прогулка примирения, а не чтобы убить тебя.       — Ты даже дал ей название? — со смехом спросил Промпто. — «Прогулка примирения»?       — Это было не название, — сухо ответил Ноктис, не отвлекаясь от распаковки палочек.       — Неужели? Я услышал название.       — Тогда ты сам его дал.       — Я не мог, ведь это ты сказал.       — Разве? Не помню, что я говорил.       Промпто подразнил его еще немного, а затем они принялись обедать в тишине. Что-то такое привычное, как разделенная между ними двумя еда, перенесенное в столь далекое и необыкновенное место, заставляло по-новому ощутить не только этот небольшой ритуал, но и саму их дружбу, то, кем они были друг для друга и как оказались здесь вместе. Промпто наслаждался каждым кусочком, каждой крошкой, не только потому что был голоден, но и потому что сама трапеза была как никогда приятной.       Ковыряясь в остатках своей еды, Ноктис сказал ему:       — Игнис передал мне, что ты приходил.       — О, да, — вспомнил Промпто. — Это была случайная встреча. Я принес ужин, но не знал, что ты в Даске.       — Извини. Я должен был написать.       — Да, это было бы уместно, — легко согласился Промпто. — В следующий раз.       — В следующий раз, — пообещал Ноктис. — Значит, вы ужинали вместе. — Он улыбнулся краем губ. — Забавно, два человека, которые увлечены едой, встретились вот так. Он похвалил твой пирог.       Промпто зарделся.       — Я знаю. Он сказал мне.       Ноктиса развеселило его смущение.       — Ты повелся на его шарм.       — Он говорит, как мудрый герой какой-то книги, — в отчаянии сказал Промпто. — Конечно, я повелся.       — Да, он такой, — Ноктис издал смешок. — Он почти всегда молчит, но на самом деле любит поговорить. Это для него какой-то способ познать мир.       — Он заботится о тебе.       — Я знаю, и я уже говорил ему, что мне не нужна эта забота. Я хочу позаботиться о себе сам, хоть раз в жизни. — Он ненадолго замолк, ковыряясь в еде, затем вытащил из своей коробки длинный лист салата в соусе и переложил его в контейнер Промпто. — Мне с детства давали все, пока не осталось желать только того, чего я просто не мог получить. Теперь я хочу понять, как это — дорожить простыми вещами, а не гнаться за невозможным. Если я не могу держать в руках самого себя, как я смогу удерживать целое королевство?       — Я понимаю, — сказал Промпто. — Но разве тебе не тяжело? Жить самому по себе и выполнять обязанности принца — это непросто. Если бы кроме учебы и домашних заданий мне пришлось бы заниматься такими сложными вещами, я бы не выдержал. Ты, наверное, даже не понимаешь, как много на себе несешь.       — Я ничего на себе не несу, — резко ответил Ноктис. — Будь я хоть немного полезен, все было бы по-другому.       Они немного помолчали, давая ветру и прохладе остудить жар их разговора. Ноктис заговорил первым:       — Извини.       — Ничего, — отозвался Промпто. — Что именно было бы по-другому?       Ноктис отложил коробку, откинулся на руки и посмотрел вдаль, на океан, расчерченный золотыми линиями. Вода переливалась, как драгоценное полотно. Уже наступал полдень, солнце стояло у них над головами, и его отражение озаряло бассейн в их небольшой бухте. Камни, облизанные водой, гладко блестели.       — Мой отец почти всю свою жизнь ведет войну с Нифльхеймом, — произнес наконец Ноктис. — И ей не видно конца. Люцис огромен, и даже в самых отдаленных краях есть те, кто нуждается в защите, но не получает ее. И с каждым годом становится все труднее.       Он рассеянно провел пальцами по траве под своей рукой. Она была такой жесткой, что могла бы оставить царапины.       — Король не только отвечает за королевство. Ему могут помогать править и помогать вести войну, но есть вещи, которые способен делать только он один. Использовать магию Кристалла, удерживать Стену, вести глеф. Некоторых демонов может победить либо король, либо армия. Но все это стоит слишком много. Мой отец нуждается во мне, но все еще считает, что я не готов, и я не могу облегчить бремя, которое он несет. Я должен стать сильнее. Во всем.       Он щурился на солнце, не тронутый тяжестью собственных слов, но в то же время как будто бы высматривал среди пелены океана путь, который ему следовало пройти. Промпто, скрестив ноги, сидел рядом и разглядывал его лицо, бледное, позолоченное солнцем.       — Разве ты не делаешь все, что в твоих силах?       — Я не знаю. Где предел моей силы? Что бы я ни делал, этого всегда мало.       — Нокт, мне восемнадцать, и я никогда не делал ничего более значимого, чем работа в фотоателье, — сказал Промпто. — Ты великий человек, но тебе тоже восемнадцать, и ты еще не закончил школу. Большое количество усилий не сделает нас сильнейшими в один момент. К некоторым вещам мы можем только готовиться, вот и все.       Ноктис ничего не ответил, однако не казалось, что у него были возражения. Он оставался устремленным куда-то вглубь себя.       — Ты так стараешься, что даже я не могу поспеть за твоей жизнью, — улыбнулся Промпто. — С тем, как много ты работаешь, ты мог бы просто сосредоточиться на своих обязанностях. И все же ты находишь время устроить «прогулку примирения», — поддразнил он. — Тебе не нужно оглядываться на меня. Я уже сказал, что никуда не уйду.       — Это была бы ошибка, — Ноктис перевел на него взгляд глубоких серых глаз. — Если бы я не стал оглядываться на тебя. Мой отец учил меня, что мои близкие — это самая большая ценность. Я верю, что он прав. Каждый, кого он любит и о ком заботится, стоит за него и поддерживает его. В этом я бы хотел следовать за ним.       — Твой отец — мудрый человек, — сказал Промпто.       — Да, это так, — согласился Ноктис, отворачиваясь, скрывая свою маленькую, но светлую улыбку.       — Ты знал, что мои родители не родные мне?       Теперь Ноктис резко обернулся к нему, уже без улыбки.       — Нет. Ты никогда не говорил.       — Правда? — Промпто уперся локтем в колено и положил подбородок на ладонь. — Наверное, я просто привык к этой мысли.       — Я не так уж удивлен, — признался Ноктис.       — Почему?       Ноктис никогда не испытывал особой приязни к его родителям, но его отношение отличалось и от его обыкновенного пренебрежения или равнодушия. В этом он походил на бабушку Тибу — они оба всегда хмурились, если им приходилось думать о родителях Промпто слишком часто. Промпто знал, что бабушка Тиба, как мать, была недовольна его вынужденной самостоятельностью, однако понять причины неприязни Ноктиса он мог не всегда.       — Не похоже, что быть родителями они хотят больше, чем копаться в земле в поисках древнего хлама, — ответил Ноктис.       Промпто не совсем ясно понимал, почему все думали, что любовь его родителей к делу, которому они посвятили жизнь, была чем-то плохим, и тем более ему трудно было понять, почему люди сравнивали страсть к семье со страстью к работе. Это было все равно, что спросить, нравилось ли кому-то больше есть или дышать. Обе эти вещи были естественны и являлись обязательными условиями для жизни человеческого тела; точно так же работа и семья представляли собой неотъемлемые части социальной жизни, и не было ничего странного в том, чтобы нуждаться в них и любить их одинаково.       Это была простая, понятная логика, и Промпто был ею удовлетворен. Вопреки своей развившейся склонности прислушиваться к собственным чувствам и взвешивать их, он никогда не стремился к тщательной оценке понятия любви между собой и своими родителями. Если бы однажды он глубоко задумался об их любви к себе, то непременно пришел бы к необходимости понять свою собственную любовь. А это было куда труднее. Не говоря уже о том, что он подозревал: выводы, к которым он придет, расстроят его.       — Да, им нравится древний хлам, — ухмыльнулся Промпто. — Думаю, мой интерес перешел мне от них.       Ноктис выглядел так, словно съел что-то кислое.       — Что? Почему ты сделал такое лицо?       — Какое?       — Я не буду это повторять.       — Тогда я не понимаю, о чем ты.       — Ты ужасен, — Промпто вздохнул. — Даже если мои родители мне не родные, я все равно получил от них что-то, что мне нравится. Так же, как и ты унаследовал мудрость своего отца.       Ноктис снова сделал кислое лицо, и Промпто толкнул его. Долго их драка не продлилась. Вскоре Ноктис начал убирать пустые коробки с земли и складывать их обратно в рюкзак. Промпто в это время наслаждался сытостью и прекрасным пейзажем.       — Хочешь взглянуть на скалу? — предложил Ноктис, когда закрыл рюкзак.       — Конечно, хочу, — Промпто поднялся на ноги.       Дальнюю сторону скалы омывал океан, но подобраться к ее середине можно было по множеству больших камней, грудой наваленных друг на друга и торчащих из воды. Ступая друг за другом, — Ноктис впереди, и Промпто по его следам — они осторожно добрались до середины скалы. Высотой она была около тридцати метров, состояла в основном из светлого известняка и волнообразных линий гнейса, а наверху сверкала белым мрамором. Ее гладкая сторона была полна зазубрин и выбоин, причудливых по своей структуре и форме, создающих прекрасную картину из угловатых узоров. Однако, задрав голову вверх, Промпто обнаружил нечто такое, что не казалось естественным.       — Откуда здесь эта трещина?       Она ползла сверху темной линией от самого заостренного края. Промпто не смог бы достать до нее рукой, но даже так трещина покрывала большую часть скалы.       — Кто знает, — ответил Ноктис с какой-то сардонической улыбкой.       Промпто ее не заметил, слишком заинтересованный разглядыванием трещины.       После этого они немного посидели на камнях, наблюдая, как под ними пенилась вода, закручиваясь в маленькие водовороты в борьбе течений, затем прогулялись по берегу и рассмотрели причудливые наслоения пород, соревнующиеся между собой, словно океанские волны. Промпто сделал несколько фотографий: скалы, океана, изгибающейся неровным полумесяцем бухты, Ноктиса, беззаботно стоящего на камне над сверкающей водой.       — Нам нужно сфотографироваться вместе, — сказал Ноктис, прежде чем Промпто успел убрать камеру обратно в чехол.       Тогда они соорудили из камней небольшую платформу с плоской поверхностью, на которую поставили камеру, и Промпто, установив таймер, подбежал к Ноктису и сел рядом с ним возле берега. На их общей фотографии у Ноктиса была легкая ухмылка, а Промпто скромно улыбался, их колени и руки соприкасались, скала возвышалась с самого краю, а за их спинами уходил вдаль голубой океан, похожий на дымку. Когда через несколько лет придет время им покинуть Инсомнию, эту фотографию, сложенную вчетверо и спрятанную в чехле телефона, Промпто будет носить до самого конца путешествия. Другая копия фотографии, поставленная в рамку в квартире Ноктиса, будет уничтожена после нападения Нифльхейма.       Но пока что они об этом не знали, просто подшучивали над выражениями лиц друг друга, хотя оба, несомненно, понимали, насколько на самом деле фотография вышла хорошей.       — Ты ведь еще возьмешь меня сюда? — спросил Промпто, когда они надевали рюкзаки и кепки и обновляли слой крема от солнца.       — Ты можешь прийти сюда сам, когда захочешь.       — Я не хочу приходить один. Это твое место. Без тебя оно было бы другим.       — Место — это просто место, — повторил Ноктис, хотя улыбка на его губах говорила, что он забавлялся романтическими взглядами Промпто.       — Веди себя так холодно, — заныл Промпто, — но теперь я знаю, что ты дорожишь им.       Ноктис только покачал головой, игнорируя его драматизм, и направился к тому месту, где они вновь могли бы забраться наверх. Путь был немного более напряженным, но менее опасным, и вскоре они вновь смотрели на океан с высоты, а бухта в форме месяца изгибалась под их ногами.       — Ты еще голоден? — спросил Ноктис. — У меня остались сэндвичи.       — Сэндвичи звучат отлично.       Однако после первого же укуса он перестал жевать и внимательно взглянул на сэндвич, выглядевший вполне нормально — там был салат, хлеб, ломтик помидора и, ему показалось, рыба. И все же в общем вкусе от них не было и следа, зато было что-то другое.       — Что? — сказал Ноктис, увидев странное выражение лица Промпто.       — Попробуй, — предложил Промпто и протянул ему сэндвич.       Ноктис откусил, прожевал. Затем со спокойным лицом сложил сэндвич обратно в фольгу и убрал в рюкзак.       — Кто это готовил? — спросил Промпто.       Ноктис прошел мимо.       — Я.       Промпто удивленно подскочил к нему.       — Ты приготовил сэндвич? Он был ужасен!       Ноктис сохранял невозмутимое выражение лица.       — Это был первый раз, когда ты что-то приготовил сам?       — Не первый, — признался Ноктис. — Я уже однажды готовил кое-что.       — И что это было? — Промпто не терпелось узнать.       — Угли, — сухо ответил Ноктис.       Промпто от души рассмеялся.       Обратный путь, состоящий больше из спусков, чем из возвышенностей, показался гораздо легче и быстрее. Промпто чувствовал, что устал от солнца, — шло время после полудня, и наступала самая жаркая часть дня, — однако он все равно не меньше прежнего наслаждался необходимостью идти вместе с Ноктисом вдоль океана. Их разговоры были простыми и короткими, состояли из небрежных подшучиваний, маленьких незначительных вопросов или комментариев — о деревьях, о стене, об океане, — но между этим их умы дышали умиротворяющей, приятной тишиной.       На обратном пути они также решили войти в деревню и пройти по окраинам, где множество деревянных домиков в один и в два этажа выстраивались в ряд, а на улицах между ними росли высокие вечнозеленые деревья. По дороге им никто не встретился, но само по себе место было достаточно оживленным: Промпто видел домашние сады, где самыми примечательными были красивые цветы глубокого фиолетового и белого цвета, слышал скрип калиток, эхо голосов с закрытых дворов. Им также повезло увидеть, как двое мужчин, сидя на земле, плели сети. Промпто сфотографировал это на память.       Спустя долгое время вдалеке вновь показалась пристань, а с ней и корабли-великаны. Рыбацких кораблей стало значительно меньше, и суета, царившая на пристани рано утром, рассеялась, оставив лишь немногих людей, что ходили вокруг и осматривали судна, то ли на предмет недостатков, то ли на предмет улучшений. Некоторые люди, прибывшие ради наслаждения солнцем и океаном, также продолжали проходить мимо пристани, но направлялись они в сторону противоположную той, откуда возвращались Промпто и Ноктис; вероятно, там располагался более приспособленный для отдыха пляж.       — Прощай, океан, — сказал Промпто, взмахивая рукой, когда они оказались у ворот. — Мы еще обязательно увидимся.       Ноктис смотрел на него с жалостливой насмешкой, словно этот жест вызвал у него столько же сочувствия, сколько и веселья.       — Он не исчезнет, если ты отвернешься.       — В каком-то смысле исчезнет, если я не смогу увидеть его из-за стены, — возразил Промпто. Они медленным шагом направились через территорию пропускного пункта к парковке, где оставили свои велосипеды. — Оставь меня наедине с моими ритуалами человека, который впервые увидел океан.       — Как скажешь. Я сообщу тебе, если обнаружу, что он неожиданно пересох.       Промпто навалился на него, но Ноктис сделал вид, что даже не заметил на себе лишнего веса.       — Не сглазь!       — Ты же знаешь, что этого не произойдет, — Ноктис покачал головой. — Ты действительно впервые увидел океан.       Забрав велосипеды, они покинули территорию стены и вновь вернулись в город, яркий, громкий и накрытый тенями наслоения дорог и улиц над их головами. После невероятной свободы, простора и свежего воздуха город ошеломлял. Он казался тяжелым, неповоротливым, и все же в каком-то смысле изящным, так, как могут быть изящными результаты умственного и физического труда людей, воздвигнувших легендарную древнюю столицу.       Они договорились, что доберутся до метро вместе, но затем отправятся каждый своим путем. Ноктиса ожидали во дворце. Промпто вернется домой, поговорит с родителями, наверняка озадаченными его исчезновением, и, может быть, немного вздремнет ближе к вечеру. Их небольшое путешествие заканчивалось.       Прежде чем Промпто успел перекинуть ногу через свой велосипед, Ноктис спросил:       — У тебя есть планы на праздник Основателя?       — Я не думал об этом, так что, полагаю, нет, — ответил Промпто.       — Мы могли бы сходить на ярмарку вечером.       Ярмарка в честь праздника Основателя была ярчайшим событием в Инсомнии, не только из-за своего масштаба и количества развлечений, но и потому, что промысловые торговцы со всего Люциса открывали в городе продажу своих товаров. И, конечно же, Эос не знал более чудесных фейерверков, чем те, которые расцветали в небе Инсомнии на праздник Основателя.       — Ты будешь свободен? — поинтересовался Промпто. — Это большой день для королевской семьи.       — Много дел днем. Но вечером я мог бы выбраться на несколько часов.       Промпто улыбнулся.       — Тогда я бы с удовольствием. Мы никогда не ходили туда вместе.       — Ага.       На этом разговор был закончен, однако Ноктис не двигался, и Промпто все еще не спешил залезать на свой велосипед. Они о многом говорили, когда шли у океана, и все же оставалось искушение сказать больше.       — Спасибо за «прогулку примирения», — сказал Промпто. — Я рад, что она сработала. И я дорожу временем, которое мы провели вместе.       — Спасибо, что пошел со мной. Я тоже рад.       Он даже позволил «прогулке примирения» прозвучать без возражений. Искренность, такая же чистая, как океанская вода, тянулась между ними и соединяла их потоком, и Промпто будто бы кипел под своей кожей, стремясь подчиниться этому течению. Он подошел ближе и аккуратно обнял Ноктиса, одной рукой обхватив его плечи, а другую осторожно положив на спину. За эти годы они никогда не обнимались, оба лишенные тяги к близости, не нуждающиеся в такого рода связи для утверждения своей привязанности. Маленькие прикосновения, свободные, небрежные, такие, которые не приветствовались ни от кого другого, — этого было достаточно.       Ноктис был высоким, хорошо сложенным, сильным, Промпто был очарован его телом, но никогда не ощущал его тело своим собственным. Это было ново, незнакомо, но не неприятно; интересно, чтобы рассмотреть и принять.       Он хотел отстраниться, удовлетворенный теми чувствами, которые проявил, однако руки Ноктиса обвились вокруг него в таком же осторожном объятии. Промпто почувствовал широкую ладонь на своем позвоночнике скользящую по его слишком свободной футболке, и тяжесть на плече, где эта бледная красивая рука притянула его ближе. От Ноктиса пахло потом и дезодорантом, и в этот запах вплетались отголоски аромата его шампуня и легкая нотка стирального порошка, исходящая от футболки. Его кожа была горячая, волосы чуть касались ресниц и век Промпто. И он чуть склонил голову навстречу, словно, даже удерживая объятие осторожным, все равно стремился к близости, и это заставляло сердце Промпто трепетать — он чувствовал тяжесть этого стремления на своем виске, в этом прикосновении, одном из многих, но самом важном.       Затем они мягко отстранились. Промпто убрал руки, и Ноктис отпустил его, скользнув ладонью по пояснице, задев пальцами шею. Это были случайные соприкосновения, и все же они запоминались так же ясно, как если бы могли чертить линии на коже.       — Ты останешься в Инсомнии до дня Основателя? — спросил Промпто, наконец, садясь на велосипед.       — Таков план, — ответил Ноктис. — Как бы ни было здорово покинуть Инсомнию, я бы предпочел избежать этого, если это часть армейской подготовки.       Промпто оперся локтями на руль, положил подбородок на руки и полюбопытствовал:       — Чем вы там занимаетесь?       — Всяким. Мой командир таскает меня по военным лагерям, чтобы я учился. От меня требуется спать, есть и работать, как солдат, чтобы набираться опыта. Все это угнетает, — признался Ноктис. — Не работа, а война. Я не видел худшего, но сама необходимость жить в таких условиях что армии, что гражданским… все не так, как в Инсомнии, — он взглянул на Промпто. — Это будто два разных мира. И если ты побывал там, то здесь уже не будешь чувствовать себя спокойно.       Промпто смотрел ему в глаза и думал о том, как много на самом деле не знал. Хотя и не был удивлен. Ноктис всегда как-то иначе, глубже ощущал мир, чем сам Промпто, и лучше понимал его. Как его хорошие стороны, так и плохие. И были вещи, которые он носил с собой постоянно, — так же, как носил с собой свой долг, и Даску, и войну. Промпто ничего не знал о войне кроме того, что говорили в новостях, поэтому не мог понять Ноктиса до конца. Не говоря уже о том, чтобы помочь ему.       — А сегодня? — спросил он. — Как ты чувствовал себя сегодня?       — Лучше, — Ноктис дернул уголком губ, и его глаза чуть прищурились, словно он делился с Промпто улыбкой, в которой было нечто такое, что понять могли только они двое. — Иногда важно вспоминать, что такое мир.       Промпто неуверенно улыбнулся в ответ.       Они доехали до метро и расстались там. Ноктис, надев очки в совершенно нелепом акте маскировки, тем не менее сливался с толпой и выглядел как обычный молодой человек, выехавший на прогулку. Он исчез в одном из вагонов, которые направлялись в сторону центра, перед этим махнув рукой, и Промпто махнул ему в ответ, прежде чем двери закрылись. Покачиваясь в своем собственном вагоне, преодолевая железнодорожные мосты, под которыми светились огни нижних районов, он ни о чем не думал, отвергнув мысли и воспоминания в пользу чувств, которые созревали и формировались в нем, как плоды, семена которых были посажены очень давно и росли медленно, но неожиданно были обогреты вниманием солнца и польщены влагой дождя. Он не давал этим чувствам названия, просто позволял своему уму и своему телу пережить их, наслаждаясь ими так же, как наслаждался видом океана, запахом соли, криком птиц и шумом волн.       Но, конечно же, все эти чувства уже были хорошо знакомы ему, даже если он об этом не задумывался. Просто кусочки любви, которые он собирал и тщательно хранил, теперь блистали, как настоящие сокровища.              

15

             Промпто сидел за компьютером, редактируя фотографии по схеме, нарисованной для него Далией, — они потратили вечер на небольшой урок для Промпто, включавший в себя понятия о работе со светом, тенью, средними тонами, контрастностью и оттенками, — когда колокольчик над входной дверью бодро звякнул, и лицо Лю выскочило из-за экрана еще прежде, чем Промпто успел сказать «добро пожаловать». В притворном испуге Промпто положил руку на сердце.       — Ты хочешь, чтобы я умер? Но я еще не научился правильно делать градиент.       Далия только с гримасой, средней между смехом и недоумением, выглянула из-за ширмы. Однако, увидев Лю, приятно улыбнулась.       — Магния обедает. Промпто, постучи, пожалуйста.       Промпто встал из-за стола и постучал в дверь Иолы-сан. Заглянув внутрь и увидев Магнию с лапшой наполовину в тарелке, наполовину — во рту, он оповестил:       — Там Лю пришла.       С набитым ртом Магния враждебно ткнула палочками в его сторону и откусила лапшу так, что остатки плюхнулись в тарелку и разбрызгали бульон по столу. Промпто поморщился.       — Неряха, — только и сказал он, а потом закрыл дверь. — Она скоро будет.       Лю, уложив подбородок на ладонь, отмахнулась с ленивой ухмылкой.       — Ничего, пусть поест. Я все равно пришла рано.       — Вы куда-то собираетесь? — поинтересовался Промпто, садясь в кресло. Его фотография была наполовину готова, но он отвлекся от нее в пользу разговора с Лю. Далия вновь исчезла за ширмой, вероятно, протирая растянутый на стене пластиковый фон.       — Магния согласилась сфотографировать моих бабушку и дедушку. В субботу у них юбилей — пятьдесят лет брака, представляешь? Мы делаем памятный альбом.       — Пятьдесят лет, — изумленно повторил Промпто. — Кажется, это так долго. Мне нет даже половины от того, сколько они прожили вместе.       Лю широко и так искренне улыбалась, как будто сама мысль о том, что люди способны найти счастье и хранить его в течение стольких лет, доставляла ей подлинное удовольствие. Иногда жизнь впечатляла своими масштабами — что-то маленькое и хрупкое порою казалось огромным, как мир, а нечто огромное, как мир, могло остаться совершенно незамеченным.       — Да, это невероятно. Они говорят, что семья — это самое дорогое, что у них есть, поэтому мы решили сделать этот альбом. Он будет для всех, и для бабушки с дедушкой, и для нас, и для наших детей и внуков. Я думаю, это им понравится.       — Звучит, как… — Промпто помедлил, ища нужные слова. — Как подарок, сделанный с любовью. Это здорово, Лю.       — Ага, — она наклонила голову. — Хочешь пойти с нами?       Промпто с удивлением взглянул на нее.       — Спасибо. Я бы с удовольствием, но есть дела. Мне наконец-то доверили что-то, кроме коллажей и уборки.       — Ты можешь пойти, — послышался голос Далии из-за ширмы. Затем появилась и она сама. — Присутствовать на мероприятиях — это тоже часть работы. Ты еще ни разу не ездил с нами. Считай, это будет твоя первая выездная смена. В конце концов, Магния тратит рабочие часы.       — Я доделаю все вечером, — пообещал Промпто.       Далия махнула рукой.       — Время есть. — Она улыбнулась. — Ты пока что такой медленный, что я нарочно дала тебе фото, которые просили к следующей неделе.       Промпто глубоко вздохнул и уныло съехал по стулу, а затем, крутанувшись, начал ныть.       — Это был выстрел, смягченный подушкой. Стакан сока с ядом. Укус, прикрытый улыбкой.       Лю смотрела на него с ухмылкой, в то время как Далия выглядела снисходительной. Неожиданно за спиной Промпто хлопнула дверь, и вышла Магния, вытирающая рот салфеткой. Эту салфетку она кинула в голову Промпто, который даже не стал уклоняться.       — Теперь понятно, почему вы сестры, — пробормотал он. — Семейная жестокость.       — Чего? — резко бросила Магния.       — Ничего, — отозвался Промпто, затем выпрямился и спросил: — Когда идем?       Магния посмотрела на него с ужасом.       — Куда? — Затем она перевела взгляд на Лю, а потом на Далию, и ее лицо скривилось. — Почему никто не спросил меня?       — Не будь такой мерзкой, — сказала Лю. — Я его позвала.       На мрачный взгляд Магнии Далия небрежно пожала плечами — они изогнулись мягко и изящно, как приливная волна, — и вновь скрылась за ширмой.       — Я разрешила.       Промпто невинно улыбнулся. Магния взмахнула руками, как всегда, драматично — даже в большей степени, чем Промпто.       — Ладно. Только не мешай.       — Далия сказала, что мы едем работать. Так что я помогу тебе, если захочешь.       — Да, да, — Магния закатила глаза и сняла с вешалки свою куртку и куртку Промпто, которую бросила ему через стойку. — Пошли давай.       Дом бабушки и дедушки Лю находился в двадцати минутах ходьбы от ателье, в районе, где небольшие старые дома теснились друг рядом с другом, а на окраинах вокруг них активно строились высотки, поражающие обилием стекла и геометрическими узорами на панелях. Этот район старых домов был покрыт зеленью: вокруг дороги росло множество деревьев и кустов, во дворах цвели пышные сады, тут и там виднелись небольшие поляны и парки, где высились статные сосны и разлапистые ели.       Домик, где жили бабушка и дедушка Лю, был совсем непримечателен среди других таких же, двухэтажный, с ровными белыми стенами, просторным крыльцом и аккуратно выстланной кирпичом дорожкой, ведущей через небольшой сад к входной двери. Однако само по себе зрелище настолько не походило на привычные пейзажи Инсомнии, индустриальные с некоторыми элементами традиционной старолюцианской архитектуры, что неизбежно вызывало и совсем иные ощущения. Это место походило на маленький тихий мир, отделенный от шума, даже несмотря на то, что вдалеке виднелись серые башни жилых высоток на фоне громады стены.       Как только они зашли за ворота, до них сразу же донесся шум с заднего двора — детский смех, лай собаки, окрик взрослого мужчины «бросай!» и едва различимая на фоне музыка.       — Моя семья здесь, — на ходу объяснила Лю и сразу же повела их по тропинке к заднему двору, минуя дом.       Там по ковру зеленой скошенной травы бегала девочка лет восьми в ярком желтом платье и голубых леггинсах, а за ней следом, то обгоняя и наворачивая круги, то поддаваясь, бежала белая собака размером едва не в половину ее роста. Девочка бросила мяч — и собака стрелой помчалась за ним в другой конец двора. И несмотря на то, что сила и дальность броска были малыми, недостаточными, чтобы хорошенько побегать, собака, казалось, все равно была рада этой игре и послушно несла мяч обратно девочке. На деревянных ступеньках крыльца сидел мужчина в рубашке с короткими рукавами и, посмеиваясь, наблюдал за ними. Рядом с ним стояли полупустая пепельница и стакан с холодным чаем.       — Пап! — крикнула Лю, и мужчина обернулся.       Собака, завидев Лю, метнулась в их сторону и весело бросилась на ее ноги.       — Да, да, не виделись целых два часа, Хвастун, — поддразнила Лю, почесала его шею, а затем за ошейник направила обратно во двор.       Девочка, прежде игравшая, теперь глядела на них из-под сложенных козырьком ладошек, забыв о мяче. Промпто шел вслед за Лю и держался рядом с Магнией, с любопытством оглядываясь вокруг. Двор был просторным, ухоженным, с одной стороны — сад с красивой белой беседкой, украшенной кружевными тканями, которые играли на ветру, с другой — место для костра, обложенное камнями. Участок окружал высокий забор, оплетенный лимонником, а над ним виднелись крыши соседних домов.       — Я привела Магнию, — сообщила Лю отцу, а затем указала на Промпто. — А это Промпто. Мы с ним в одном клубе в школе, и он сейчас работает в ателье.       — Привет, — сказал им отец Лю, дружелюбно улыбаясь. Это был мужчина средних лет, высокий и поджарый, чуть обгоревший на солнце, носящий взъерошенную челку с проседью и двухдневную щетину, но при этом выглядящий достаточно аккуратно, чтобы сойти за того, кто заботится о своем внешнем виде вне зависимости от обстоятельств. Что-то в его внешности совсем немного напоминало о Лю — особенно о ее ухмылке, том изгибе губ, в котором всегда проявлялась дерзость ее характера.       Судя по тому, как он их встретил, он не имел ничего против неожиданных гостей, и, когда он предложил руку, Промпто вежливо пожал ее. Он никогда не умел толком знакомиться с людьми — всегда получалось так, что окружающие сами искали его внимания или были привязаны к нему общим делом достаточно долго, чтобы выстроить какие-то отношения. Именно так он завел дружбу с одноклассниками и членами легкоатлетического клуба. Однако никогда прежде ему не приходилось иметь дело с чужими родителями. Он счел удачей, что отец Лю оказался таким приветливым человеком.       — Значит, ты тоже бегаешь? — спросил он у Промпто. — Я видел тебя на фотографии?       — Он был тогда пухленьким, пап, — небрежно вставила Лю, направляясь в дом.       Промпто от ее комментария покрылся гусиной кожей.       — Что за фотография? — крикнул он ей вслед, однако она лишь разразилась смехом и захлопнула сетчатую дверь.       Магния, однако, осталась рядом, с неприкрытым злорадством хихикая. Маленькая девочка, держащаяся за ошейник собаки, дернула ее за широкую штанину.       — Привет, малышка, — сказала Магния, присаживаясь рядом.       В это время отец Лю, словно почувствовав неловкость Промпто и желая усилить ее настолько, насколько это возможно, принялся вспоминать о той самой фотографии — по всей видимости, фотографии, сделанной на одном из первых межшкольных соревнований по бегу, в котором они участвовали полным составом. Промпто тогда было пятнадцать, и он едва начинал понимать свое тело. У него был избыток жира, большой живот, пухлые щеки, неповоротливые ноги и усердие, которое казалось бесконечным, когда он смотрел на Ноктиса, стройного, с мышцами, которые выглядели натянутыми и рельефными под его кожей. И хотя с тех пор Промпто привел питание и вес в норму, он все еще плохо ощущал свое тело и опирался на мнение других, чтобы понять приемлемость своего внешнего вида.       Отец Лю потирал подбородок, перечисляя всех по очереди бегунов на фотографии, и Промпто смотрел на него с неловкой улыбкой. Внутренне, однако, он не чувствовал ни капли обиды и никакого смущения — так же, как не чувствовал их и тогда, в пятнадцать, в окружении людей, которые могли пробежать пятьсот метров меньше, чем за полторы минуты. Однако, находясь во дворе своей подруги, стоя перед ее отцом, который пытался поддразнить его, он подыгрывал, потому это было хорошо — стать частью общей добродушной шутки.       Вскоре Лю вместе со своей мамой привела бабушку и дедушку. Глядя на их лица, изборожденные складками и морщинами подобно топографической карте, Промпто не мог сказать, сколько им было лет. Они достигли той стадии жизни, когда тело словно бы уже преодолело свой финиш и годы больше не имели над ним власти. И все же, невзирая на возраст, они были живыми, и эта жизнь читалась в изгибе каждой черты. Их слабые голоса говорили много и резко, прикрытые сморщенными веками глаза поблескивали, улыбки оставались широкими.       Когда они оказались в беседке, окруженные белизной штор и яркими красками сада, цветущего позади, Промпто подумал: «Наверное, это и есть та старость, которую называют красивой». Какую жизнь следовало прожить, чтобы достичь этой красоты и, главное, сохранить ее? Пока Магния, ходила вокруг них, фотографируя, Промпто на некоторое время забыл о том, чтобы наблюдать за ее работой и учиться, — он смотрел на руки двух стариков, осторожно положенные одна на другую в подобии защитного объятия.       И все же, когда он, наконец, отвлекся, то обнаружил, что работа Магнии стоила того, чтобы некоторое время понаблюдать за ней. С фотоаппаратом в руках Магния словно стала другим человеком. Исчезла вся ее натянутая, искусственная враждебность, наигранная злоба и резкость фраз, и она стала спокойной, с налетом профессиональности, нарушаемым тем, что бабушка и дедушка Лю, по всей видимости, хорошо знали ее и поэтому общались с ней как со своей внучкой. И Магния, казалось, не имела ничего против, хотя даже от своей матери едва терпела материнское отношение. Ей не требовалась помощь, — за исключением того раза, когда она послала Промпто в дом за стаканом чая, возможно, из вредности, — поэтому Промпто спокойно смотрел на все со стороны, пока бабушка и дедушка дразнили ее, а Лю вместе с отцом играли с собакой на крыльце.       В какой-то момент Промпто обернулся и увидел, что рядом с ним стояла та маленькая девочка в желтом платье и глядела на него снизу вверх. У нее были светлые волосы, распущенные и слегка растрепанные, с густой челкой, раскинувшейся на лбу. Несмотря на то, что Лю с шестнадцати лет красила свои волосы в ярко-рыжий, Промпто без труда узнал эти голубые глаза, которые у них с сестрой были общими. Когда Лю улыбалась, ее глаза щурились почти лукаво. Промпто мимолетно задался вопросом, как же будут щуриться глаза ее сестры.       — Привет, — сказал он, улыбнувшись.       — Привет, — ответила девочка, а потом убежала.       Промпто удержал вздох. Эта маленькая девочка наверняка общалась со взрослыми гораздо больше, чем сам Промпто общался с детьми. Единственным ребенком, которого он знал, была Флорис, и чаще всего, оставаясь вдвоем, они спорили из-за персонажей аниме. Вскоре, однако, девочку сменила Лю.       — Ты ей понравился, — сказала она, толкая его плечом.       — Она убежала, — надулся Промпто.       Лю закатила глаза.       — Так дети и работают. Очевидно, ты единственный в семье.       — Более того, — усмехнулся Промпто, — я приемный.       Лю уставилась на него большими глазами. Затем сильно ударила его в плечо. Промпто тут же ойкнул.       — Как ты смеешь выставлять меня бессердечной? — Она недовольно сложила руки на груди. Однако ее голос, когда она продолжила, звучал более спокойно. — Ты никогда не говорил об этом. Извини, наверное. Я не могла знать.       Промпто не ожидал, что Лю воспримет это так близко к сердцу. Он надеялся пошутить, и все же для нее это, похоже, не было смешным. Оглядывая дом, полный родственников, каждый из которых был на свой манер веселым и добродушным, можно было догадаться, почему.       — Не надо извиняться, — сказал он. — Я не говорил об этом, потому что меня это не беспокоит.       Лю выглядела задумчивой. Когда она посмотрела на Промпто, это был тот же взгляд, который она бросила на него в спортивном зале, когда они разминались перед бегом. Словно он сказал что-то странное, а она пыталась понять это. Но теперь странными были не его слова, а он сам, и она смотрела на него так, как будто пыталась понять что-то о нем.       — Ладно, — наконец ответила Лю. — Значит, ты единственный в семье. Никаких братьев и сестер?       Промпто вновь оглядел двор: двух стариков, счастливых вместе уже пятьдесят лет, отца с двумя дочерями, одна из которых желала стать инженером, ребенка, играющего с собакой, — и подумал, что по сравнению с тем, какая семья была у Лю, для нее он, вероятно, действительно был единственным. Семьей, состоящей из одного человека.       Он хотел расстроиться, но просто не мог. В нем был лишь легкий отголосок тоски — не оттого, что он чего-то не имел, а оттого, что не чувствовал в этом потери.       — Ни одного, — сказал Промпто. — Но я иногда присматриваю за дочерью моей соседки. Ей одиннадцать.       — Одиннадцать? И она еще не уничтожила тебя? — с оттенком веселья спросила Лю.       Промпто вздохнул.       — Она была близка. Я никогда не встречал того, кто ненавидел бы роботов больше нее. Но я люблю роботов.       — Роботы круты.       — Еще бы. Но для нее они скучные. Ха, я не видел ничего скучнее человека с его слабыми руками, не способными одолевать монстров с планеты Хо-тан.       — Я вот-вот заплачу… ты говоришь о Спиросе, «Роботе красной звезды»? Это было мое любимое аниме. Черт возьми, это мое любимое аниме! — Лю сжала кулак, глядя на Промпто сверкающими глазами.       — И мое, — горячо отозвался Промпто.       — Я захотела строить роботов, когда увидела его.       — Я захотел стать роботом, когда увидел его.       Лю расхохоталась.       Они обсуждали аниме, пока Магния не закончила с работой. Еще пятнадцать минут ей пришлось выслушивать мудрости вперемешку с шутками от бабушки и дедушки Лью, после чего она подошла к ним и решительно села посередине, прерывая их разговор.       — Я закончила, — объявила она. — Вот, посмотри на фотографии.       И хотя она обращалась к Лю, она оставила камеру там, где и Лю, и Промпто могли видеть снимки одинаково. Как и ожидалось, их было огромное количество, и они потратили не меньше десяти минут, быстро пролистывая одну фотографию за другой, выискивая наиболее приметные.       — О, эта просто замечательная, — сказала Лю, кладя руку на запястье Магнии, чтобы остановить листание.       Взгляд, которым она смотрела на фото, и ее улыбка, изогнувшаяся мягкой линией, выражали нежность. Магния перевернула руку и ловко сцепила их мизинцы. Лю ответила крепким сжатием.       «О», — только и подумал Промпто, глядя на этот жест.       Чуть позже родители Лю пригласили Магнию и Промпто остаться на обед. Магния согласилась, потому как — и это становилось все более очевидным — в этой семье она была давно знакомой, желанной и почти родной. Однако она все равно почти не могла есть из-за того, что перед приходом съела целую тарелку острой лапши. Промпто в свою очередь съел то, что ему дали, с удовольствием — еда была вкусной, а обед он пропустил, уступив Магнии.       — Ага, кажется, я нашел ту фотографию, — сказал отец Лю и протянул через стол деревянную рамку, от одного взгляда на которую Промпто позеленел.       На фотографии была изображена их команда из тринадцати человек — трое пятнадцатилетних, шестеро семнадцатилетних и четверо старшеклассников, а в заднем ряду над всеми ними возвышался Виций-сенсей, учитель физкультуры. Лю стояла в середине, обнимая за плечи одного из мальчиков постарше. Промпто — слева от нее, у самого края переднего ряда. Он так явно отличался от всех товарищей по команде, что у любого, кто посмотрел бы на эту фотографию, взгляд невольно скосился бы в сторону, привлеченный этим несообразным пятном среди стройных и подтянутых подростков.       — Я не могу смотреть, — выдавил Промпто, отворачиваясь.       — Хватит, пап, — сказала Лю, передавая салат обратно своей маме, а затем обратилась к Промпто. — Не обращай внимания, он всех так пытается запугать сначала. Если хочешь, бабушка найдет фотографии папы в молодости. Он тоже был толстым.       — Мягко говоря, — добавила бабушка.       Отец Лю сначала посмотрел на них, затем обратил невозмутимый взгляд на свою жену.       — Ну вот, дочь и мать попирают мою гордость. Это твое влияние.       — Конечно, мое, — согласилась та. — И я горжусь этим. А теперь ешь, пожалуйста.       После обеда Промпто и Магния попрощались со всей семьей. Промпто поклонился — потому что они приняли его в своем доме, накормили его и были к нему дружелюбны так, как никто не дружелюбен к чужакам, но они не приняли его поклон; отец Лю похлопал его по плечу, мать отмахнулась с доброй улыбкой, и один только дедушка проворчал, что хоть у кого-то среди них имелись манеры. Младшая сестра Лю, которую звали Эцель, подошла к Промпто, чтобы попрощаться, но затем, как и после приветствия, сразу убежала.       Магния и Лю обнялись на прощание. Промпто смотрел на них, на то, с какой привычной легкостью их руки и тела находили друг друга, с каким удовольствием они разделяли эту близость, — и вспоминал о Ноктисе. Было ли их объятие таким же?       Когда они возвращались в ателье, Магния толкнула его локтем.       — Я не скажу Далии, что вместо работы ты разговаривал про аниме.       — О, ты моя благодетельница, — скромно улыбнулся Промпто. — Спасибо.       Магния фыркнула и покачала головой.              

16

             Еще до того, как наступил день отъезда, родители Промпто начали активные сборы. Отец с методичностью частого путешественника в течение двух дней раскладывал одежду по чемоданам и раздумывал о том, какие вещи лучше взять, а какие оставить, — хотя обычно они не оставляли после себя ничего, кроме маленьких безделушек вроде причудливых камней, чего-то такого, что было бы им бесполезно там, куда они направлялись; даже брошюры с интересными местами, просмотренные ранее, они выбрасывали или забирали с собой. Поэтому Промпто не сомневался, что после отъезда их комната будет такой же чистой, как всегда, будто никто в ней и не жил в последний месяц.       В отличие от отца, мама Промпто собиралась в последний день, носясь по их небольшому дому темным вихрем и постоянно задаваясь вопросами, ничего ли она не забыла. Как ни странно, в любом состоянии ума она была очень внимательна и не могла ничего забыть. Поэтому квартира, недавно заполненная вещами, — одеждой, газетами, стоящими тут и там чашками, книгами и журналами, — стала неожиданно пустой. В ванной исчезли все вскрытые косметички, тюбики с кремами, зубные щетки, бритвы и моющие средства, остались лишь скромные полупустые полки, какими Промпто всегда их держал, просто потому что ему никогда не нужно было много вещей, а все необходимое он старался держать в одном месте.       В день отъезда родителей из того, что напоминало о них, осталась лишь пара контейнеров с обедом, приготовленным мамой Промпто. Родители, казалось, были довольны этим. Мама, стоя среди гостиной, с удовлетворением оглядывалась вокруг, вероятно, гордясь тем, какую чистоту они оставили после себя.       Промпто проводил их до ворот, где стояла машина, — не было смысла следовать дальше. Они несли по чемодану и тяжелой сумке, а затем еще две минуты складывали вещи в багажник так, чтобы все поместилось. Затем мама Промпто с улыбкой потрепала его по волосам и подарила короткое объятие с приятным запахом ее парфюма и шампуня.       — Мы пришлем тебе открытку, когда приедем, — пообещала она, отпуская его. — У тебя отличная коллекция на холодильнике.       — Мне нравятся открытки, — он пожал плечами.       Рука мамы скользнула к его запястью и обвилась вокруг его браслетов.       — И ты все еще носишь их, — с оттенком ностальгии произнесла она. — Как я тебя и просила.       Она вновь обняла его, чуть крепче, чем прежде. Промпто мягко принял это объятие.       Затем он обменялся рукопожатием с отцом, тем же, что и тогда, когда они приехали чуть больше месяца назад, а потом его родители сели в машину и уехали. Вскоре он смотрел уже на пустую улицу, представляя, как через полчаса они будут пересекать мост Люцисов, растянувшийся громадной змеей на воде и соединяющий две части королевства.       Возвращалась домой, он увидел бабушку Тибу, что несла еду для кошек. День был облачным, и к вечеру небо затянулось густой туманной пеленой; несмотря на то, что время едва близилось к шести, на улице уже было довольно темно, а к ночи, судя по всему, должен был начаться ливень. Бабушка Тиба в одной руке держала упаковки с кормом, а в другой — пластиковый брезент, который натягивала время от времени между мусорным контейнером и прислоненными к стене старыми деревянными досками.       Она оглядела Промпто с головы до ног, после чего хмыкнула и спросила:       — Неужели уехали?       Нетрудно было догадаться, о ком она говорила.       — Ага.       Бабушка Тиба фыркнула, но не весело, и втиснула в руки Промпто брезент.       — Пойдем, поможешь мне.       У Промпто не оставалось иного выбора, кроме как последовать за ней. Кошки выбежали из переулка к ним навстречу с разноголосым мяуканьем и принялись неистово бродить вокруг бабушки Тибы, пока она мыла их миски и наполняла их кормом. Промпто в это время натягивал брезент, привязывая один конец к металлической ручке мусорного контейнера, а второй зажимая между стеной и досками.       — Трудно постоянно смотреть, как они уезжают? — спросила бабушка Тиба, поглаживая маленькую рыжую кошку, новенькую среди других.       Промпто помедлил с ответом. Все считали, что он непременно должен был быть несчастным в своем одиночестве, что он должен был чувствовать обиду за то, что его бросали. Даже Ноктис рассказывал ему, что смерть матери когда-то злила его и он, будучи слишком маленьким и поглощенным собой, не мог понять, почему его мать не могла преодолеть смерть или почему смерть не могла от нее отказаться. Для Ноктиса это было постыдное признание, но удивительно честное и глубокое — оттого более ценное; Промпто хранил воспоминание об этом разговоре в своем сердце так же, как воспоминания о молниях на руках и о самом первом подарке на день рождения. И все же это было что-то о Ноктисе, чего Промпто никогда не сумеет понять даже в малой степени. Эта жажда, потребность в других не была свойственна ему ни в детстве, ни теперь.       Но бабушка Тиба была не из тех, кто бессмысленно язвил. Она спрашивала, потому что искренне интересовалась, а в любых других случаях если имела, что сказать, то говорила прямо. Особенно когда что-то ей не угождало.       — Не особенно, — честно сказал Промпто. — Они же уезжают не навсегда.       Бабушка Тиба хмыкнула, решив что-то для себя. Промпто присел и погладил кошку, которая извивалась возле его ног.              

17

             Промпто в последние дни редко носил с собой камеру. Далия и Магния не любили попадать в кадр, поэтому попросили не фотографировать их, а путь от дома до работы и обратно он большую часть дней проделывал столь быстро, что редко успевал как следует им насладиться и найти что-нибудь примечательное для съемки.       Но через неделю после похода за стену Промпто начал скучать по океану. Он взял в руки камеру и листал фотографии, а вскоре, увлекшись, не заметил, как все лето оказалось позади и появились кадры последних учебных дней. Его палец замер, когда перед глазами оказалась забытая фотография.       На ней Аристеус Мортум, нарисованный ловкой рукой Кордо, пытался съесть птицу, которую нарек символом естественного, гармоничного бытия, а четыре фигуры вокруг него, все в белых рубашках и галстуках, были переплетены в едином непрерывном прикосновении. Анно и Кордо стояли плечом к плечу, Акути протянул руку, чтобы толкнуть Кордо, а второй рукой продолжал обнимать своего лучшего друга Тадао. В момент, когда был сделан снимок, Промпто не знал, чем ему так понравилась эта картина. Теперь же все казалось таким ясным.       Эта связь. Этот способ связать себя с другим человеком — через близость, через объятия, через смех. Люди на фотографии казались единым целым, просто потому что стремились дотронуться друг до друга и передать через это касание свои чувства и намерения.       Промпто снова вернулся к той фотографии, где они с Ноктисом сидели в маленькой бухте на берегу океана. Тогда, торопясь успеть за таймером, он врезался в Ноктиса, когда садился, и поэтому они тесно соприкасались плечами и бедрами, а рука Промпто лежала на колене Ноктиса. На этой фотографии тоже была связь — нечто, по чему Промпто, пусть и бессознательно, постоянно скучал.       На следующий день в ателье он распечатал эту фотографию. Магния мельком увидела ее и уставилась на него большими недоверчивыми глазами. Промпто, будучи противным, показал ей язык.              

18

             В середине второй недели августа Промпто лежал на диване в квартире Ноктиса и смотрел, как тот проходил последний уровень в игре, которую они начали недавно. Сам Промпто закончил с игрой пару дней назад, в спокойный вечер, когда единственным его собеседником была тишина, прячущаяся в темных углах квартиры, поэтому теперь он лишь бросал спойлер здесь и там, чтобы поддразнить Ноктиса, и давал рекомендации по тактике. Как и во всем другом, Ноктис был удивительно искусен в видеоиграх. Промпто проходил их так же, как жил, — медленно, больше вдумчиво, нежели деятельно, тогда как Ноктис быстро осмысливал происходящее и действовал в то же время, проходя игры всего за пару дней. Поэтому, конечно же, из них двоих Промпто всегда был тем, кто проигрывал в аркадах.       Финальный уровень состоял из нескольких битв, связанных между собой завораживающими сценами словесной драмы между героем и злодеем, и Ноктис, увлеченный, неотрывно смотрел в экран. Казалось бы, в его лице ничего не менялось, с тем же выражением он мог бы смотреть в учебник алгебры, однако сосредоточенность его взгляда, напряжение в плечах, легкая, но совершенно не королевская сутулость, которую он даже не замечал, говорили, насколько на самом деле он был заворожен происходящим в игре.       Промпто не мог спорить с тем, что финал игры был на высоте, и последние сцены можно было пересматривать не один раз. И все же больше, чем игрой, он был увлечен тем, как Ноктис играл. Он хмурился, сжимал губы, иногда ругался без особого жара, и Промпто тихо улыбался, глядя на эти маленькие проявления его увлеченности. Ноктис носил домашнюю одежду — какую-то футболку, по-королевски черную, и серые спортивные штаны, которые из-за того, что Ноктис забрался с ногами на диван, задрались на лодыжках. Невольно Промпто проследил взглядом очертания выступов костей на его щиколотках, бледные росчерки вен на стопе, темные волоски на голени. Это было красиво, так же, как все остальное в нем. Промпто давно привык к его красоте, как мог привыкнуть к красоте тот, кто рассматривает ее изо дня в день, и все же, даже находя тысячи слов, чтобы описать ее в деталях, он не мог лишить эту красоту ее сути и тихо восхищался всякий раз, когда приглядывался внимательнее и видел каждую деталь идеала, каким был для него Ноктис. Созерцательный по своей натуре, Промпто увлекался наблюдением за ним так же, как Ноктис увлекался наблюдением за сюжетом видеоигры. То, как двигались бугры и изгибы мышц на его спине и плечах, то, как двигался он сам, словно был не человеком, а ожившей сольхеймской картиной, на которой отразились все стремления эпохи заключить внутри человека идеал, способный поразить божественное, — это была подвижная красота, и она увлекала сознание Промпто.       Мельком он подумал о своих собственных ногах. В них, конечно же, не было красоты — по крайней мере не такой, как у Ноктиса. Быть может, красота обычного человеческого тела, такая же, какой мог обладать любой другой человек. Теперь Промпто не был тем, на кого бросали недоуменные взгляды, вокруг кого звучали смешки из-за его веса, и все же он по самой своей сути не мог сравниться с Ноктисом, даже приблизиться к нему.       В голове Промпто не было никакого стандарта, связанного с оценкой внешности. Для него не существовало идеала как меры человеческой красоты, какого-то особенного, образа, сочетающего все самые симпатичные ему черты, который он мог бы накладывать на окружающих. Люди были людьми, каждый особенный и во множестве мелочей отличный от другого, но при этом все они обладали для Промпто одинаковой привлекательностью, что, разумеется, делало его одинаково равнодушным по отношению к любому из них. Кроме того, он никогда не обращал большого внимания на внешность, ведь она существовала как что-то неизменное, так же, как форма деревьев или форма цветка, которая не могла бы вдруг стать другой, даже если бы человек нашел ее непривлекательной. Естественные вещи в его представлении просто не обладали возможностью быть некрасивыми или несимпатичными — они были такие, какими создала их природа. И конечно, Промпто никогда не пытался оценить самого себя, более всего равнодушный именно к виду собственного лица и тела. Потом, когда Ноктис появился перед ним и очаровал его лишь тем, каким могло быть человеческое тело, и после, когда собственное тело стало для Промпто неуютным, ему пришлось вглядеться в других, потому как без них, без их внешности, без их оценок, без того, что они считали прекрасным, он не смог бы понять, как ему следовало измениться.       Однако худой или толстый, в очках или без, растрепанный или причесанный — каким он был когда-то, таким и оставался до сих пор. Он сбросил вес, чтобы никто не смеялся над принцем, который дружил с толстым мальчиком. И еще потому, что хотел лишь немного соответствовать Ноктису, — если бы рядом с картинами сольхеймских гениев кто-то повесил нечто аляповатое, смешное в своей бесформенности и безликости, разве это не мешало бы восхищению тех, кто смотрел? И хотя Промпто лучше, чем кто-либо, знал, что Ноктис был лишь человеком со всеми человеческими достоинствами и недостатками, этот человек был ему столь приятен, что все свое внутреннее внимание, которое всегда было обращено к мелочам жизни, таким как капли росы, сверкающие в солнечном свете, узоры кирпича и круги на воде, — все внимание он обратил к Ноктису и в Ноктисе нашел ту же красоту. В качестве уважения перед ней — и от страха, что рано или поздно она его отвергнет, — он попытался достичь того уровня внешней привлекательности, который его тело позволяло ему.       И все же он чувствовал себя тем же мальчиком, каким был в четырнадцать лет. Было бы на него приятнее смотреть теперь, нежели тогда, если все, что изменилось, это лишь его тело?       Неожиданно Промпто почувствовал прикосновение к своей ноге — и вздрогнул, подняв глаза на Ноктиса. Тот смотрел на него с привычным спокойствием, покоящимся на его чертах, как океан покоился на толще земли. Его теплая ладонь лежала на том месте, где голень изгибом переходила в стопу, большой и указательный пальцы почти обхватывали щиколотку. Промпто смотрел ему в лицо, слегка растерянный.       — О чем ты задумался? — спросил Ноктис. — Игра закончилась десять минут назад.       Промпто бросил взгляд на экран — меню игр тянулось длинным списком, последняя выбранная игра светилась внутри серебристой рамки. Даже титры прошли.       Промпто почувствовал, как легкий жар опалил его скулы. Действительно, о чем он думал? На мгновение стыд вспыхнул в нем, словно искра, такой же, как в тот день, когда маленький принц Ноктис помог ему подняться с земли, когда он неуклюже споткнулся.       — Э-э, — умно протянул он. — Я вспоминал, каким толстым я был в восьмом классе.       Ноктис фыркнул, насмешливо и в то же время с каким-то пренебрежением.       — Ты был милым. Как пельмень. Или пирожное.       Промпто пнул его в бедро ногой, до которой Ноктис не дотрагивался.       — Для тебя это мило? Что ж, я не удивлен, что ты не эксперт по милым вещам.       Ноктис закатил глаза, притянул обе его ноги к себе на колени и наклонился вперед, снова возвращая джойстик в руки. К счастью, он также намеренно перестал обращать на Промпто внимание и не увидел, как тот покрылся красными пятнами смущения от шеи до самого лба.       Когда он включил следующую игру, ту, которую они понемногу проходили всякий раз, когда встречались, Промпто спросил:       — И что, ты десять минут просто смотрел, как я думаю?       — Ага, — со скукой отозвался Ноктис. — Ты бы себя видел. У тебя очень глупое лицо.       — У меня прекрасное лицо, — заныл Промпто. Он достал одну ногу из-под рук Ноктиса и ткнул пяткой ему в ребра. Ноктис, не отвлекаясь от игры, едва заметно ухмыльнулся.       Сердце в груди Промпто трепетало.              

19

             В последний день перед началом зимних каникул школа была удивительно тихой. Уроки кончились в три часа, но классные руководители завершали последние дела со своими классами, разбирались с результатами итоговых работ и выдавали учебные планы на следующую четверть. Тобата-сенсей, в свою очередь, каждую зиму устраивал с учениками индивидуальные беседы, в которых подводил итоги предыдущего года учебы. Он похвалил Промпто за активность в клубной деятельности и прокомментировал его оценочный лист, после чего порекомендовал несколько курсов по геологии и истории на будущую четверть. Он, казалось, был искренне рад тому, что называл «успехами» Промпто, и с воодушевлением уговаривал его расширить знания в тех предметах, которые ему удавались. Промпто принимал это, потому как считал, что Тобата-сенсей просто был таким человеком — всегда заинтересованным, отзывчивым и временами навязчивым.       Он не задумывался над этим и не знал, но Тобата-сенсей на самом деле относился к чересчур опекающим классным руководителям, которые всегда испытывали приязненную гордость за тех учеников, которые со временем раскрывали свой потенциал, преодолевали тихую и пассивную натуру и становились успешными и надежными. Он считал, что с Промпто происходило то же самое, поэтому желал особенным образом поддержать его.       К четырем часам, когда Промпто покинул полупустую учительскую, коридоры были пусты, и даже голосов не слышалось из классов, где всегда стоял шум из смешанных между собой эмоций, настроений, движений. За окнами он увидел снег, крупными хлопьями падающий на землю и белым оперением покрывающий игольчатые ветви сосен, что росли на территории школы. Небо было серым, пасмурным, но при этом по-зимнему светлым. Промпто забрал из раздевалки свои вещи, быстро переодел обувь и куртку, натянул шапку, небрежно замотал шарф вокруг шеи и, наконец, проверил маленькую коробку, которая все это время лежала в его рюкзаке. Как и ожидалось, с ней все было в порядке — Промпто специально не брал с собой много вещей, из-за которых она могла бы помяться, а также защитил ее слоем пупырчатой пленки, хотя она и так была достаточно надежной.       Вместо того, чтобы выходить из школы через главные двери, он вышел на боковое крыльцо, где старую потрескавшуюся лестницу прикрывал козырек крыши, с которого свисали крошечные острые зубья льда — первые за зиму, застывшие там после того, как пару дней назад наступили особенно сильные холода.       Ноктис ждал его там, глядя на снег, и его темная фигура, укрытая строгим черным пальто, контрастировала со всей сверкающей вокруг белизной. Пелена, которую создавал снегопад, словно отделяла этот тихий мир, где стоял он, от мира, погребаемого в снегах. У него в руках тоже была коробка, которую он аккуратно прижимал к боку рукой, красная с желтым бантом. Удивительный сгусток цвета в черно-белой палитре окружающего мира.       Промпто не успел удивиться, не успел даже толком осознать, что это, по всей видимости, был подарок для него, как за его спиной хлопнула дверь и Ноктис обернулся.       — Что-нибудь интересное? — спросил он.       — Не-а, — отозвался Промпто, подходя к нему ближе и соприкасаясь плечами. — Спасибо, что дождался. Я хотел подарить тебе подарок до каникул.       — Как и я. — Ноктис без лишних слов протянул ему коробку.       Промпто бережно обхватил ее руками, чувствуя пальцами холод красной бумаги, обернутой вокруг плотного картона. Она была тяжелой, и такая же тяжелая мысль появилась у Промпто в голове: «Наверное, это что-то дорогое». Он знал, что у Ноктиса были деньги и потому он считал приемлемым покупать больше того, что могли бы себе позволить другие. Не потому что он плохо понимал цену денег, — хотя Промпто знал, что его понимание ценности денег и в самом деле было несколько ограниченным, — но потому что он видел в них возможность дать другим то, чего они не могли получить, даже если очень хотели. Это было что-то, исходящее от его доброты, и Промпто это ценил, зная и любя доброту Ноктиса больше, чем кто-либо еще, но здесь были и другие, более неудобные нюансы, связанные с социальным положением и ощущениями от этого положения.       Разница между Ноктисом и Промпто в обычные дни сглаживалась — они оба любили видеоигры, участвовали в придурковатых шутках одноклассников, соревновались за места списке успеваемости; никто больше не удивлялся принцу за соседней партой, не удивлялся дружбе между ними. И все же они были разными, жили по-разному и даже родились по-разному. Промпто редко испытывал необходимость в вещах — он любил игры, сувениры из коллекционных изданий, книги по тактике и концептуальное искусство, ему также нравились энциклопедии об Эосе, и он искренне любил печатать некоторые свои фотографии для того, чтобы развешивать их по разным местам своей комнаты. Но за исключением своих малых интересов он не чувствовал тяги к приобретениям, оттого легко экономил: у него был скромный гардероб — по крайней мере до семнадцати лет, — он покупал лишь те продукты, которые были необходимы, и внимательно следил за ценами и скидками в магазинах, старался обращаться со всеми вещами так, чтобы они служили ему как можно дольше. В этом не было ничего трудного, поскольку его потребности были невелики, и такая экономия давно вошла у него в привычку, которая его нисколько не обременяла.       Принц был другим. Он не нуждался в вещах, потому как они у него были, и осознание, что он мог получить все что угодно, лишило его большинства желаний, свойственных подросткам и детям. Он экономил легко, не обремененный такими заботами, как счета и необходимость покупать еду, чтобы прокормить себя, но в то же время эта обеспеченность сосредоточила его нужды более на духовных потребностях, нежели на материальных, и стремление найти собственное пространство для него было важнее, чем наполнение этого пространства какими-либо вещами. Потому он не расценивал чужие желания так же, как свои собственные. Они были для него чем-то простым, нетрудным в исполнении, и зная, что ему было бы легко удовлетворить чей-то интерес, он просто делал это, не ожидая благодарности взамен. Но для людей, которым он давал свои подарки, эти дары могли быть всем.       Промпто развязал ленту, затем осторожно разорвал бумагу по краю, чтобы снять ее, и неожиданно у него в руках оказалась черная коробка с маркой «LOKTON». Промпто выдохнул и поднял глаза на Ноктиса. Тот спокойно наблюдал за ним.       — Ты не сделал этого.       На губах Ноктиса появилась маленькая улыбка.       — О чем ты говоришь? — просто спросил он. — Ты даже не знаешь, что там.       Промпто нахмурился и открыл крышку. Но, конечно же, внешний вид нисколько не обманул его. Это была камера из новой серии S-Qi, та, о которой он слышал, но о которой и даже и не вздумал бы мечтать. Он с трудом мог поверить, что смотрел на нее сейчас, держа ее в руках.       — Это… вау, — сказал Промпто, едва находя слова. Он снова взглянул на Ноктиса, который продолжал улыбаться, и эта улыбка была мягкой, как изгиб ветви, придавленной снегом. — Я хотел… ты же знаешь, что я копил деньги.       Улыбка Ноктиса померкла.       — Я знаю. Я не хотел воровать твою мечту, но ты бы копил еще очень долго.       Он был прав. Единственный доход, который имел Промпто, — это деньги родителей, рассчитанные по большей части на его жизнь, а не на его желания, пусть сумма всегда и была более чем достаточная. Промпто рассчитывал купить новую камеру лишь через год или полтора.       Однако Ноктис, как это с ним иногда бывало, поджал губы и отвел глаза, очевидно, досадуя на самого себя.       — Извини, я не хотел преуменьшать твои старания. Но это правда.       Против воли Промпто не сдержал улыбки. Проницательность Ноктиса с его обычной грубой прямолинейностью продолжала причинять вред лишь ему самому. Промпто никогда не обижался на него. Он немного переживал о накопленной за последние годы сумме, которую теперь не знал, куда потратить, но подарку был рад — он получил гораздо больше, чем когда-либо желал. Ноктис всегда давал ему столько, и даже не будь он принцем с несметными сокровищами во владении, одно его внимание уже исполнило бы все желания Промпто.       — Я знаю, что это правда, — сказал он. — Я не в обиде. На самом деле это потрясающий подарок. Спасибо тебе.       Ноктис кивнул, как всегда, больше из вежливости, чем от искреннего принятия благодарности. Промпто прикрыл коробку, снял с плеча рюкзак и достал свой небольшой подарок — скромный как по размерам, так и по содержанию. Ноктис, однако, с интересом наблюдал и протянул руку, когда Промпто отдал его.       — Тут ничего особенного, — посчитал нужным предупредить Промпто. — Просто…       Ноктис быстро справился с лентой и открыл коробку. В ней лежали три пары носков: с чокобо, с рыбами и с любимым персонажем Ноктиса из «Рыцарей», одиноким жутким воителем в доспехах из черного тумана. Промпто внимательно глядел на него, не ожидая ничего особенного, — в конце концов, подарок действительно был более чем прост, — однако удивленно замер, когда увидел широкую улыбку Ноктиса. Его глаза блестели, когда он посмотрел на Промпто.       — Серьезно? — спросил он. — Это крутые носки. Спасибо.       Ноктис редко улыбался вот так, с такой поразительной открытостью и с интенсивностью чувств, которые позволял увидеть другим. Промпто мог бы сосчитать подобные улыбки на пальцах своих рук. И все же он был удивлен не столько этой улыбке, сколько тому, что подарок мог так сильно обрадовать Ноктиса.       — Тебе правда нравится? — поинтересовался он. — По сравнению с камерой носки кажутся не такими уж интересными.       Ноктис убрал носки обратно в коробку и аккуратно накрыл ее крышкой. Он не видел, что на дне коробки лежала фотография, на которой он сидел в окружении кошек, но Промпто был уверен, что позже он ее найдет.       — Подарок есть подарок. Разница только в деньгах. Это не делает один хуже другого.       Он убрал коробку с носками в свою сумку так аккуратно, словно там лежали драгоценности, а не предмет одежды. Промпто улыбнулся. Он видел это в течение тех лет, что они дружили, но только теперь убедился наверняка — Ноктис по-настоящему любил обмениваться подарками. Интересно, как много было во дворце людей, которые дарили ему подарки и получали то же внимание в ответ? Промпто надеялся, что достаточно.       — К тому же, — Ноктис ухмыльнулся, поддразнивая, — я уверен, что ты подарил бы мне весь мир, если бы мог.       Промпто хотел сказать ему, что если бы мог, то подарил бы ему немного спокойствия; дал бы ему время, чтобы отдохнуть от постоянного бремени, которое ему приходилось нести, и насладиться свободой так, как наслаждался ею самый простой человек, не отвечающий ни за кого, кроме себя. Промпто поднял бы каждый камень Эоса, нырнул бы на дно самых глубоких морей и океанов, заглянул бы во все вулканы и кратеры, просто чтобы найти достаточно поводов для его улыбки. Он просто не считал, что Ноктис хотел бы получить для себя целый мир. Может быть, только ту часть, где он сумел бы понять, кто он и чего хочет, когда не борется со всеми вокруг.       Однако Промпто лишь улыбнулся и ответил:       — Конечно, я бы так и сделал.              

20

             День Основателя по праву назывался самым ярким и масштабным празднеством в Инсомнии. Как правило, за пределами королевского города он отмечался не так повсеместно, как день Знамения, что связано отчасти с территориальными особенностями Люциса, а отчасти с традициями, лежащими в основе обоих праздников. Если день Знамения был праздником каждого отдельного человека, то день Основателя считался торжеством всего королевства. Никто не приносил молитв в храмах и не исполнял старых ритуалов, но каждый непременно осознавал, что является частью великого, могущественного и самого большого по территории королевства. Не просто континент, но единое государство. Разумеется, в Галаде, Даске, Клейне и Лейде проводились свои собственные празднества, отмечающие тот давний день тысячи лет назад, когда разрозненные, оскверненные чумой земли, выжженные поля и растрескавшиеся горы были соединены и очищены под предводительством первого из рода Люцисов — Сомнуса Люциса Кэлума. Но Инсомния, центр королевской власти, в этот день пылала и шумела, как самая яркая звезда на астральной карте Эоса, расстеленной перед всевидящим взором Бахамута.       Через пару недель после дня Знамения все магазины, бары и кафе, начали менять сезонное оформление на черные и серебристые сочетания, город облачался в официальные, торжественные облачения, среди которых редким обилием цветов — голубым, розовым, желтым и фиолетовым — зажигались гирлянды на мостах и площадях, а также облака магии, что проплывали меж высокими зданиями и играли бликами в отражении стекол. Всюду вывешивались флаги Люциса — черные полотна с пышным серебристым цветком, который в то же время являлся гербом королевской семьи; цветами также украшались стены и витрины заведений, они крепились к элементам одежды и продавались на улицах, привезенные со специальных цветочных плантаций в разных частях Люциса.       Между тем сам праздник не наследовал той строгости, которую подразумевали его атрибуты. Обыкновенно последние дни августа выдавались теплыми и солнечными, люди заполняли центр города, все его площади и дороги, следя за маршрутом королевского парада, во время которого процессия, возглавляемая нынешним королем, изображала известные сцены исторического прошлого Люциса. В основном это были традиционные сюжеты, давно ставшие легендами: вручение Бахамутом меча первому из королей, смерть Оракула и становление Мудрейшего, удерживание Креперой Кэлум утеса, суд Справедливой королевы, месть короля-Воина и тому подобные. Кроме редкой по своему мастерству актерской игры и динамичного действия, выраженного в танцах и сражениях, эти парады славились за счет магического сопровождения, которое обеспечивали члены королевской семьи. Парад совершал круг и оканчивался на площади Основателя, после чего король произносил речь, обычно посвященную прославлению прошлого и ближайшему будущему. В этом году больше, чем в прошлом, люди ждали его речь, потому как война тревожила всех; по этой же причине, вероятно, в следующем году речь будут ожидать еще больше, чем в этом.       Парад начинался в полдень и считался официальным началом фестиваля — трехдневного празднества, во время которого цвели торговля и развлечения. Первый день считался самым пышным и завершался знаменитым фейерверком, последующие же проходили значительно менее шумно, но многие представления таким образом составлялись и показывались в качестве трилогий, и те, кого зацепила одна постановка, могли прийти на следующий день и посмотреть ее продолжение. Кроме того, все три дня работали парки аттракционов, палатки с конкурсами и призами, лотки с едой и торговые галереи, где выставлялись товары из Даски, Лейде и Клейна, чтобы люди могли обойти все приглянувшиеся им места.       Обычно Промпто не посещал парад, а ограничивался просмотром трансляции по телевизору, потому как, несмотря на зрелищность и действительно впечатляющую искусность всей постановки, центр в это время полнился людьми столь обильно и тесно, что сам поход, выбор места, а затем и попытки протолкнуться сквозь бурлящий, возбужденный поток людей казались слишком утомительными. Однако он неизменно каждый год посещал ярмарку и лично наблюдал заключительный фейерверк, искренне наслаждаясь атмосферой общего веселья и единства людей в радости, которую испытывал каждый из них.       В этом году именно принц Ноктис был тем, кто использовал магию во время парада: создавал вспышки огней, ослепительные молнии и цветные искры, порождал снежные бури, заставлял искриться ледяные кристаллы, играл со светом — и все это легким взмахом руки, будто бы стихии, как верные подданные, желанно подчинялись его воле. То, как изящно он сжимал кулаки, разрезал ладонями воздух, пальцами перебирал магические нити, нисколько не говорило о том, какого труда стоили ему эти умения. Молнии, раздраженно-красные и бледно-синие, прятались под рукавами его черного пиджака, украшенного острым воротом и цветком Люциса.       Его отец, король Регис, стоял рядом с ним, но не вмешивался, наблюдая за магическим представлением. Вновь вместе, вновь непохожие друг на друга, но единые в том, насколько статными, величественными и всемогущими их фигуры представлялись по сравнению со всем остальным вокруг, даже рядом с прекрасными постановками. Промпто не мог оторвать взгляда от телевизора, когда увидел, как Ноктис колдовал столь естественно, будто дышал магией. Он не знал, что на этот раз отвечать за представление будет именно принц, а не король, и сам Ноктис не рассказывал ему об этом. Если бы рассказал, Промпто непременно пришел бы, чтобы увидеть это зрелище собственными глазами. Ведь видел он лишь травмы, но никогда — нечто прекрасное, что рождалось из них.       Тем не менее, вечером он стоял на том месте, где они с Ноктисом договорились встретиться. Это был седьмой час, и длинная Соборная улица тянулась перед ним, полная цветных шатров, украшенная флагами, цветами и зависшими над всем этим снежными искрами, сверкающими под множеством огней. Ноктис десять минут назад отправил сообщение о том, что он опоздает, и Промпто воспользовался этим временем, чтобы окинуть взглядом окружающее. Повсюду были люди, дети бегали между шатрами и кричали от радости, смех и разговоры звучали вместе с какофонией музыки и шума различных игровых автоматов. Где-то вдалеке Промпто мог видеть открытую сцену, на которой воспроизводилась уличная постановка — судя по всему, комичная, потому как вокруг собиралось удивительно много людей, а костюмы едва ли соответствовали тому, что изображалось в учебниках, выставлялось в галереях и высекалось из камня мастерами искусства.       Увлекшись постановкой, пусть и не слыша ни слова из нее, лишь видя преувеличенные в своем драматизме движения персонажей на деревянном помосте, он не сразу увидел Ноктиса. Тот шел к нему сквозь толпу, просто одетый, растрепанный, слегка уставший, и никто не замечал его, будто бы не он лишь несколько часов назад на глазах всего королевства совершал невероятные магические трюки. Промпто улыбнулся ему, но улыбка быстро потускнела, когда он увидел, что Ноктис был не один. Этот человек, что шел за ним, несмотря на свой внушительный рост и широту плеч, легко сливался с толпой, однако стоило Ноктису остановиться, и человек замер вместе с ним, казалось бы, такой же послушный его движениям, как магия. И все же его манера держать себя была свободной, как если бы он просто прогуливался рядом с королевской особой. Чтобы взглянуть ему в лицо, Промпто пришлось высоко поднять взгляд.       — Извини, что опоздал, — сказал Ноктис вместо приветствия. Затем бросил взгляд за спину. — Это Гладиолус, он…       — Друг, — подсказал Гладиолус сильным, глубоким голосом. Он выглядел достаточно взрослым, чтобы выпивать в барах нижних районов, и даже немного старше. Строгий подрез с торчащей наверху буйной гривой и короткая линия щетины на подбородке подчеркивали его возраст. Уже не говоря о серьезном оценивающем взгляде, которым он осматривал Промпто с высоты своего роста.       — Мой телохранитель, — сухо сказал Ноктис. — Он настоял на том, чтобы пойти. Просто не обращай на него внимания, он будет идти сзади.       — Ничего, — произнес Промпто, когда сквозь тяжесть взгляда Гладиолуса нашелся, что ответить. — Это довольно грубо, кстати говоря. Я думаю, нам будет весело втроем. — Он протянул руку и нерешительно улыбнулся. — Я Промпто.       Гладиолус тянул достаточно, чтобы пауза была ощутима, после чего ответил на рукопожатие, которое, как ни странно, тоже было своеобразным обменом впечатлениями. Промпто чувствовал, что даже без сознательного намерения этот человек проявлял силу и серьезность в том, каким твердым и крепким был его жест.       Ноктис выглядел смутно раздраженным этой показательностью.       — Ну, если он сумеет вести себя вежливо и не портить вечер, тогда, может, нам и будет весело, — с очевидной язвительностью сказал он. — Если нет, пусть тащится сзади. — Он обратился к Промпто. — Куда ты хочешь пойти?       — О, я засмотрелся на ту постановку, — он указал в сторону маленькой сцены. — Она выглядит забавно. Давайте посмотрим?       Ноктис пошел первым, Промпто быстро догнал его. Однако Гладиолус остался позади, либо потому что Ноктис так сказал, либо потому что сам не желал вмешиваться в их прогулку. Так или иначе, от него не исходило ощутимого недовольства; он действительно был незаметен, даже состоящий из одних только заметных деталей.       Постановка действительно оказалась юмористической. Они трое успели лишь к финалу, однако история была такова: Бахамут наградил одного талантливого архитектора долгой жизнью; сначала он проектировал дворец для первого короля, потом — для второго и, наконец, для третьего; первый король любил аскетизм, воинственность и строгость, второй — нежные цвета и искусные барельефы, третий не любил дворцов вообще и пожелал разрушить все, кроме единственной комнаты; наконец, архитектор взмолился о смерти. Когда он умер, Бахамут забрал его дух, чтобы тот всю вечность строил дворец для первейшего из Астралов. Актеры играли замечательно, потому даже со скупостью декораций и костюмов шоу получилось занимательным. Даже Ноктис скромно похлопал, выглядя несколько удивленным. Промпто в голову пришла мысль.       — Ты когда-нибудь уже был на фестивале? — спросил он у Ноктиса.       Ноктис взглянул на него, спокойный, и в его взгляде читался ответ более богатый, чем тот, который он произнес вслух. Словно сама мысль о том, чтобы принц мог развлекаться на празднике своего королевства, была абсурдной.       — Нет.       Он пригласил Промпто на фестиваль, хотя никогда прежде не посещал его. Мысль об этом тронула Промпто. В тот день Ноктис сделал ему множество подарков, из которых самым ценным была откровенность, но он также отдал и кое-что еще не менее важное — свое желание. Желание быть вместе, вместе знакомиться с вещами, вместе делить то немногое время, которое он всегда хотел для себя.       — Ну вот, теперь я чувствую давление ответственности, — Промпто взволнованно тронул свой лоб. — Столько всего, с чем я должен тебя познакомить.       — Смотри не потеряй сознание, — голосом, полным скуки, ответил Ноктис.       — Ни в коем случае, пока мы не обойдем самые популярные места, — пообещал Промпто. Он приложил руку козырьком ко лбу, высматривая то, что ближе. — Для начала — еда. Каждый год один дедушка открывает здесь недалеко лоток с деликатесами. Пойдем.       Промпто бодро зашагал в сторону, где обычно видел лоток, и Ноктис лениво поплелся за ним. Чтобы не отстать, он ухватил Промпто за рукав футболки. Гладиолус пошел за ними, и казалось, что отстать хоть на шаг для него было невозможной ошибкой.       Лоток, о котором говорил Промпто, был маленькой палаткой, где под синим навесом, украшенным лентами, стояло несколько чанов, а вокруг них располагались витрины с большим выбором закусок. Дедушка, который готовил их, был доброжелательным и немного плохим на ухо, но его руки работали так быстро и умело, как у мастера, прожившего целую жизнь со своим мастерством. Обычно каждый год он открывался один, но, когда Промпто, Ноктис и их необычный попутчик достигли палатки, там оказалось двое — дедушка и девочка, по возрасту близкая Флорис, которая подавала ему продукты. Несколько человек уже стояли у витрин, выбирая, чего бы им хотелось больше.       Промпто выбрал для себя кукурузу на пару, приготовленную с пряностями в соусе, тогда как Ноктис решил попробовать жареного кальмара. Он также купил стакан креветок и протянул их Гладиолусу, который, несмотря на выгнутую бровь, похожую на вызов, выглядел довольным и за креветки принялся с большим аппетитом.       Дедушка за прилавком пожелал им хорошо провести время, и, когда они отошли от лотка, Ноктис сказал Гладиолусу в своей привычной скучающей манере:       — Готов поспорить, он мог воткнуть мне нож в спину, если бы я не сказал «спасибо».       Гладиолус пропустил его сарказм мимо ушей, как будто имел в этом большой опыт.       — Ты недооцениваешь возможность опасности. Просто вспомни, что император Нифльхейма тоже имеет внуков, с которыми наверняка болтает, как дедуля.       Ноктис выглядел так, будто кусок кальмара, который он съел, был тухлым.       — Сосредоточься на креветках, — попросил он Гладиолуса.       После того, как они перекусили, болтаясь по улице и рассматривая магазины с товарами, Промпто предложил отправиться в ту часть улицы, где располагались игры. Они, конечно же, сыграли не во все, но даже смотреть на некоторые из них было достаточно забавно. Например, открытый закуток с караоке, где у двух микрофонов надрывались певцы, которым приходилось выкрикивать самые разные песни, от старых колыбельных, таких протяжных, что уши сворачивались, до активных и несколько глуповатых песен из аниме. Кроме того, там располагался стенд с возможностью виртуально посоревноваться в рыбной ловле, и Ноктис, даже не задумываясь, взялся за имитирующий удочку джойстик. Промпто, позабавленный его решимостью, пожелал ему удачи. Игра выглядела не менее трудной, чем настоящая рыбная травля, хотя Ноктис, конечно же, выиграл. С виду нельзя было сказать, что он был хоть сколько-нибудь взволнован своей победой, однако после он еще около десяти минут критиковал систему управления и предлагал собственные идеи подобной игры. Промпто давно не слышал от него подобных разглагольствований, легкомысленных и серьезных одновременно, поэтому наслаждался каждым словом.       После небольшой игры они наткнулись на стенд высотой около двух метров и длиной не менее шести метров, на котором несколько участников создавали общий рисунок. Они использовали особые краски, которые ловили окружающий свет и зажигались, подобно неону, и работали с быстротой, возможной только при большом мастерстве, их руки рисовали ровные линии, плавные изгибы и четкие углы, и каждое движение порождало визуальный образ, сам по себе необыкновенный, но играющий по-особенному внутри изображения. Похоже, все художники были настроены на скорость, и работа их шла в четко отработанном темпе, создаваемым музыкой, что доносилась из колонок на земле. Сплоченность их действий, спаянность в единой работе, усилия, которые прилагал каждый из них, а главное то, как из отдельных фрагментов создавалась цельная картина, где каждый кусочек был столь же слит с другим, как работа одного человека продолжала работу другого, все это завораживало, не говоря уже о том, что рисунок, который они создавали, — несколько маленьких ципалисов, мать которых держала в клюве клинок королевской глефы, — поражал своей красочностью. На земле неподалеку лежали свежие и уже использованные стенды, среди которых виднелся тот, на котором были нарисованы узоры цветов Люциса.       Они некоторое время наблюдали, дождавшись, когда рисунок с ципалисами будет готов, а затем, как и все, похлопали. Промпто сделал снимок. Гладиолус впервые за вечер выглядел по-настоящему заинтересованным. Во время перфоманса он потирал щетинистый подбородок и внимательно наблюдал за происходящим.       — Обрати внимание на то, как они двигаются, — сказал он Ноктису в какой-то момент. — Знаешь, как это называется?       — Как? — послушно, но без особого интереса спросил Ноктис.       — Работа в команде, — многозначительно ответил Гладиолус.       Ноктис его проигнорировал. Промпто переводил взгляд с одного на другого, стараясь не влезать не в свое дело.       Из их редких разговоров Промпто не мог понять, кем они были друг для друга — действительно друзья или, как сказал Ноктис, просто один человек, обязанный присматривать за другим. Возможно, это был тот же вид заботы, который Ноктис отрицал в отношениях с Игнисом, — забота, близкая к попечению или контролю, которая, несмотря на искренность и доброжелательность, была Ноктису противна. И все же было очевидно, что Гладиолус имел некоторое влияние — казалось, он сам выбрал быть здесь, и нежелание Ноктиса для него значило мало.       После художников они наткнулись на благотворительную палатку, где проводились лекции о важности сбора мусора и рассказывалось, как этот мусор перерабатывался на заводах Клейна. Кроме того, всем пожертвовавшим выдавались бесплатные футболки. Они не стали слушать лекцию, тем не менее Ноктис выложил довольно много гил. Девушка, сидящая возле коробки для пожертвований, смотрела на него и его деньги огромными глазами, а затем протянула ему футболку с забавным изображением Адамантуаза, легендарной исполинской черепахи. Промпто смотрел на нее сияющими глазами — Адамантуаз! — и Ноктис, бросив на него один взгляд, протянул футболку ему.       — Вот, — сказал он, — с днем Основателя.       — Спасибо, — бодро отозвался Промпто. — Ты точно ее не хочешь?       — Она милая. Поэтому она твоя.       Он сказал это небрежно, с намеком на улыбку, которая говорила о том, что его комментарий был наполнен насмешкой больше, чем искренностью, и все же Промпто почувствовал тепло на щеках.       — Этими словами ты украл звание самого милого для себя, — заныл Промпто. — Немедленно скажи что-нибудь ужасное.       — Ты такой задрот.       — Подойдет.       Смеясь, они направились дальше, мимо небольшой площадки, где показывали фокусы, к месту, на котором люди пытались по схеме построить башню Кослмарк из преувеличенно больших брусков дерева. Потом, неожиданно, перед ними оказался шатер в темно-фиолетовых и синих цветах, где висело приглашение посетить гадалку. К шатру выстроилась небольшая очередь людей, лица которых выражали как скептицизм, так и заинтересованность.       — Хочешь зайти? — поинтересовался Промпто. Как он и ожидал, Ноктис смотрел на шатер так, словно вот-вот зевнет, лишь с каплей недоверия в приподнятых бровях.       — Это вряд ли. Думаю, мое будущее уже известно всему королевству.       — Мы могли бы прикрыть твое лицо, — предложил Гладиолус, привлекая их внимание. На протяжении прогулки он был в основном тих и не вмешивался, что Промпто счел проявлением уважения и незаинтересованностью в равной степени. Теперь же, явно позабавленный перспективой, он снял с нагрудного кармана своей куртки солнцезащитные очки и протянул Ноктису.       Промпто развязал бандану, которую носил на плече, и тоже отдал ему. Ноктис смотрел на вещи в их руках с явным неодобрением. Однако в конце концов, вздохнув, взял и бандану, и очки.       — Вы ведь понимаете, что я буду выглядеть глупо?       — Вокруг куча людей, которые выглядят глупо, — сказал Гладиолус. — Ты не то чтобы выделяешься и в обычный день.       — Это же просто ради того, чтобы послушать немного ерунды, — ободрил Промпто. Он взял Ноктиса за плечи и повел в очередь.       — Ты сам бывал здесь? — спросил Ноктис, смирившийся, но все равно недовольный.       — Не-а. Обычно я прихожу на фестиваль, просто чтобы посмотреть. К тому же, это не то, на что я бы действительно хотел потратить деньги.       — Тогда почему ты заставляешь меня?       — С тобой это гораздо веселее. И благодаря тебе мы сможем проверить, действительно ли гадалка видит будущее.       Ноктис повязал бандану вокруг лица и надел солнцезащитные очки. Вид у него был в высшей степени дурацкий.       — Как я выгляжу?       Промпто показал большой палец. Гладиолус только усмехнулся.       Когда пришла их очередь, они втроем вошли в шатер и огляделись, хотя в этом не было необходимости. Большую часть пространства покрывала густая тень за исключением лишь стола, освещенного маленьким фонарем, что был прикреплен к верхушке шатра. За столом сидела женщина средних лет с приятным лицом и улыбкой, которая делала ее черты миловидными. На ней был строгий серый пиджак с золотой краской на лацканах, и ее темные волосы были собраны в изящную прическу в форме цветка. Увидев их троих, она махнула рукой на единственный стул перед собой.       Гладиолус и Промпто одновременно подтолкнули Ноктиса к стулу, а сами встали по обе стороны за его спиной. Из-за всего, что закрывало его лицо, нельзя было сказать, был ли он недоволен этим. Промпто с легким беспокойством подумал, что в очках, наверное, он вообще едва видел что-то перед собой.       Гадалка с любопытством наклонилась к нему через стол.       — Хм, я не вижу никаких шрамов, — произнесла она с интересом. — Вы довольно красивый молодой человек, которому не за чем так скрывать свое лицо.       Ноктис промолчал. Промпто наклонился, чтобы попасть в линию света.       — Он проклят красотой, поэтому не показывает никому лицо, чтобы люди не становились несчастными, безответно влюбляясь в него. Но вообще-то он просто хочет узнать свое будущее.       Гадалка с любопытством посмотрела на Промпто, затем снова на Ноктиса; потом она улыбнулась и мягко пожала плечами, подтягивая к себе колоду карт.       — Очень хорошо. Что именно молодой человек хочет знать о своем будущем? Любовь? Карьера?       — Определенно любовь, — сказал Гладиолус.       Гадалка снова хмыкнула, растасовала карты движениями ловкого игрока, а затем растянула колоду по столу.       — Прошу, проведите по ним рукой.       Карты были красивыми, с рисунками, изображающими определенные картины; цвета на них были бледными, но их украшали поблескивающие золотые линии. Ноктис провел по ним рукой, затем гадалка вновь перетасовала колоду и принялась делать расклад. Промпто и Гладиолус наклонились поближе, хотя Промпто ничего в картах не понимал и был уверен, что Гладиолус — тоже.       — Дайте вашу руку, пожалуйста.       Ноктис, долгую секунду медля, протянул ей руку. Затем, неожиданно, гадалка поднесла ее к своему носу, после чего перевернула и большим пальцем разгладила линии на ладони. Промпто почувствовал, как Ноктис напрягся рядом с ним, и пожалел о своей идее — Ноктис не любил, когда к нему прикасались, особенно если это делали чужаки.       — Э-э, это обязательно? — спросил Промпто. — Лучше отпустите его, а то проклятье может сработать.       — Вы бы удивились, узнав, как много говорит запах, — ответила гадалка, отпуская руку Ноктиса и откидываясь на спинку своего стула.       — И что же он сказал? — бросил Гладиолус.       — О, только хорошее, — гадалка улыбнулась. — Кем бы ни был ваш спутник… или спутница, любовь будет взаимной и гармоничной. — Ее глаза пробежались по картам. — В будущем вижу большой разлад между вами, но не в ваших душах. И еще… ваш запах говорит о счастье — вы уже встретили своего возлюбленного. Или возлюбленную.       Промпто моргнул и бросил взгляд на Ноктиса. Невольно он попытался представить, как могло пахнуть счастье на таком человеке, как Ноктис. Но кроме того, что счастье было слишком абстрактным понятием для Промпто, он также с трудом связывал с Ноктисом какой-то определенный запах. Чаще всего от него пахло одеколоном, одним в течение нескольких лет, хотя недавно Ноктис сменил его.       Гадалка подняла взгляд на Гладиолуса, как бы спрашивая, удовлетворен ли он ответом. Несколько удивленный, Гладиолус хлопнул Ноктиса по плечу.       — Ну ничего себе, какой ты, оказывается, счастливчик. Знаю ли я ее?       Ноктис молча скинул его руку с плеча.       — А как насчет карьеры? — спросил Промпто.       Гадалка издала задумчивый звук, рассматривая карты.       — Трудно сказать. Есть долг, какая-то обязанность, которая вас тяготит. Попытки уйти от нее могут иметь разрушительные последствия, не только для вас, но и для окружающих вас людей. Но я не совсем могу понять, связан ли этот долг с вашей работой или с личным ощущением. Похоже, что в будущем вас ждет довольно ответственная должность, с которой вы свяжете всю вашу жизнь.       — А какая у него будет зарплата? — поинтересовался Промпто.       Гадалка от удивления запнулась.       — Карты не особенно раскрывают этот вопрос, — уклончиво ответила она. — Возможно, в своей работе вы не будете искать денег.       — Какое благородство, — пробормотал Гладиолус.       — Вы можете задать еще один вопрос, — сказала гадалка, завораживающе взмахнув рукой.       Промпто немного подумал.       — Исполнится ли его мечта поехать в Даску?       Он почувствовал, как Ноктис постучал по его ноге костяшками пальцев, что наверняка было его вариацией закатывания глаз, и чуть улыбнулся.       Он не знал, какой на самом деле была мечта Ноктиса, не знал, была ли у него вообще мечта. Ноктис хотел быть свободным, хотел стать хорошим королем, хотел помогать своему отцу и держать рядом своих близких. Все это не было неисполнимым для него, просто для каждого из этих желаний требовалась своя борьба. Но было ли что-то, что он считал недостижимым, но желанным? Спрашивать об этом у гадалки казалось подлым — Промпто не мог сказать наверняка, хотел ли Ноктис знать что-то о своей потаенной мечте, в особенности если это было что-то несчастливое. Поэтому он спросил что-то легкое, небольшое желание, которое было для них обоих своеобразным символом того, чего они хотели бы однажды достичь.       Гадалка вновь разложила карты и на этот раз рассматривала их немного дольше.       — Что ж, это трудный вопрос. Судя по линиям на вашей руке, мечта пройдет вместе с вами всю жизнь. Линии сливаются почти в самом конце, что может означать две вещи — либо ваша мечта исполнится, либо вы ее отпустите. Карты же говорят не совсем ясно. — Она постучала по первой карте в ряду. — Вот эта, «Синяя звезда, сияющая в ночи», означает, что впереди вас ожидает трудный путь, много остановок, несколько раз придется блуждать в поисках. Скорее всего, вы упрямый человек, которому трудно угодить, потому что «Стрелок, поражающий солнце» вот здесь говорит о слепом стремлении к цели, неспособности увидеть истинную сущность стремления и предмета, к которому это стремление ведет вас. «Воды великой реки Сон» свидетельствуют о долголетии либо о постоянстве стремления, и, наконец, «Всадник, плачущий черными слезами» — это препятствие, преследующее вас. В сочетании с «Водами великой реки Сон» получается так, что ваша дорога будет неизменно приводить вас к этому препятствию до тех пор, пока не будет дан бой, образно говоря. — В задумчивости гадалка сплела пальцы над картами, затем подняла глаза и улыбнулась. — Не могу сказать, насколько это касается поездки в Даску. Это то, что пожелали сказать карты.       — Очень уж словоохотливы, — заметил Гладиолус.       Гадалка положила подбородок на руку, продолжая мило улыбаться.       — Вам повезло; ваши карты оказались довольно сложны для прочтения. Надеюсь, я раскрыла их суть достаточно ясно. А теперь, пожалуйста, сто гил в мою шляпу. — Она достала из-под стола шляпу, гремящую мелочью и наполненную купюрами, и пододвинула к ним через стол.       Пока Ноктис выкладывал деньги, она собрала карты, аккуратно сложила их в стопку и подула, словно смахивая тем самым все, что было на них от Ноктиса. Однако когда Ноктис попытался встать, она воскликнула:       — Подождите! Просто потому, что вы мне понравились, сделаю одно бесплатное предсказание. Карты показывают, что вы рано состаритесь. Поэтому советую вам снять все это с вашего лица, пока вы не превратились в морщинистого старика. Даже несмотря на проклятье.       — Он обязательно это сделает, — пообещал Промпто. — Спасибо вам за вашу работу!       — Спасибо за ваши деньги! — крикнула им вслед гадалка.       Когда они вышли на улицу, Ноктис поспешно стянул с себя бандану и очки.       — Это была пустая трата времени, — сказал он.       — Она действительно сказала много абстрактных вещей, — задумчиво произнес Промпто. — Они могут подойти любому человеку.       — Спорно, — возразил Гладиолус. — Чтобы узнать наверняка, пусть принц расскажет, действительно ли он уже встретил любовь своей жизни.       — Отвали, — сказал Ноктис. — Откуда мне знать?       Промпто поглядывал вокруг, не вмешиваясь, высматривая место, куда было бы интересно пойти дальше. Он не знал, была ли все-таки какая-то девушка или нет, а если и была, то он никогда не замечал в Ноктисе ничего похожего на влюбленность. Они всегда говорили много и обо всем подряд, но никогда об этом. Возможно, любовь была той частью жизни, которую Ноктис согласился раскрыть перед ним лишь недавно. Так или иначе, предсказание звучало счастливо, поэтому Промпто не беспокоился. Ноктис часто отталкивал заботу и любовь своих близких, и если был такой человек, от которого он добровольно принял бы эти чувства, то его существование было благом для всех и для Ноктиса в первую очередь.       — Смотрите, там зеркальный лабиринт, — сказал Промпто, указывая на виднеющийся впереди павильон размерами гораздо больше тех, что стояли рядом.       Гладиолус и Ноктис прекратили препираться и оба посмотрели в ту сторону.       — Что это такое? — спросил Ноктис.       — О, я думаю, тебе понравится, — посмеялся Промпто.       Вскоре они уже стояли внутри павильона — двое подростков, около десяти маленьких мальчиков и девочек возрастом от восьми до тринадцати, засланных сюда родителями, и один Гладиолус, возвышающийся над всеми ними самым впечатляющим и несколько угрожающим образом. Мужчина в костюме демона перед ними драматично рассказывал историю о плененной в зазеркалье волшебной птице, готовой отдать в обмен на свободу свои богатства. По мере прохождения лабиринта всем путешественникам необходимо было собирать улики, чтобы узнать, кто был истинным злодеем, заточившим птицу внутри стеклянной коробки.       После вводного инструктажа о правилах, поданного в виде сказки, все по очереди заплатили за вход, и мужчина распахнул перед ними первую дверь, ведущую в лабиринт. Дети осторожно входили внутрь друг за другом, но перед тем, как Промпто и Ноктис последовали за ними, мужчина выставил руку поперек проема.       — Советую держаться левой стороны, — сообщил он.       — Почему? — поинтересовался Промпто.       — Это дорога для тех, кто постарше.       Он отошел в сторону, пропуская их вперед. Промпто пожал плечами и направился лабиринт. Ноктис шел рядом, но у входа обернулся.       — Эй, Гладио, ты разве не с нами?       Гладиолус стоял поодаль, сложив руки на груди.       — Нет, спасибо. Я подожду здесь. Развлекайтесь, детишки.       — Еще чего, — сказал Ноктис. — Держу пари, одно из зеркал рухнет на меня и проткнет мне мозг через глаз.       Промпто показалось, что у Гладиолуса от раздражения дернулся глаз.       — Не неси чушь.       — С чего ты взял, что это чушь? — совершенно серьезно спросил Ноктис. Он держался расслабленно, однако его невозмутимый вид выражал одновременно абсолютную веру в собственные слова и абсолютную небрежность к возможности быть убитым разбитым зеркалом.       Гладиолус искоса посмотрел на него, а затем чертыхнулся. Ноктис ухмыльнулся.       Они втроем вошли внутрь, и дверь за ними захлопнулась чересчур громко. Комната, в которой они оказались, была маленькой и тесной, дети уже разбрелись по сторонам; выпуклая стена перед ними вся была покрыта зеркалами, и среди отражений не сразу можно было понять, что перед ними лежало три прохода вглубь лабиринта.       Они пошли по левой стороне, и почти сразу же Ноктис врезался лицом в зеркало. Отшатнувшись, он растерянно положил руки на стекло и оглядел свое отражение. Промпто надулся от смеха, и даже Гладиолус тихо фыркнул. Вокруг них выросли мириады отражений, перемешанных между собой в причудливом калейдоскопе, и следующий проход пришлось искать на ощупь.       Это столкновение словно бы выбило из Ноктиса его скуку, и он принялся оглядываться по сторонам, удивленный чем-то таким простым, как игра отражений. Когда первое впечатление прошло, он, казалось, действительно взялся за дело решительно, приняв этот детский квест с той же серьезностью, что и квесты в видеоиграх. Когда он в третий раз едва не врезался в зеркало, Промпто засмеялся и взял его за руку.       — Вот так, чтобы не потеряться, — сказал он, взмахивая их руками. Пальцы Ноктиса удобно и крепко обхватывали его ладонь. — Если ты случайно попадешь в следующую комнату, то мы больше не увидим друг друга.       Совместными усилиями они начали искать путь, преодолевая комнату за комнатой. Количество свободных проходов увеличивалось, однако, несмотря на то, что со временем искать их становилось все легче, от постоянного движения отражений возникало ощущение такого засорения и путаницы перед глазами, которое было сравнимо со слепотой. В какой-то момент Гладиолус рявкнул:       — Вы можете не двигаться? Меня сейчас стошнит.       — Лучше тебе в этот момент смотреть на свое собственное отражение, — отозвался Ноктис.       Они и дети шли по разным частям лабиринта, и все же Промпто ожидал, что голоса, крики и смех детей будут слышны даже на расстоянии. Тем не менее, тишину нарушали лишь разговоры между ними тремя. Промпто задумался над этим, оглядывая зеркала вокруг, и неожиданно вместо собственного отражения увидел кого-то другого — с чересчур большим искривленным ртом и столь ужасающим выражением злобы, что оно едва ли могло принадлежать человеку.       Он не вскрикнул, потому что крик от испуга замер у него в горле; только напрягся всем телом, словно бы превратившись в камень в форме человека. На мгновение он и чувствовал себя камнем, настолько приступ страха опустошил его. Ноктис почувствовал его состояние и как будто бы сосредоточился, посмотрел в ту же сторону, куда смотрел Промпто, а затем чуть отшатнулся. Ожив от оцепенения, Промпто вцепился ему в плечо. Гладиолус тоже наклонился, чтобы посмотреть, заинтересованный тем, что их так напугало.       — Он даже не настоящий, — заметил Ноктис и, взяв Промпто за рукав футболки, потянул его вперед, к чудовищу, сидящему в зеркале.       — Это не отменяет того, насколько он жуткий, — пробормотал Промпто.       Они вошли в следующую комнату и подошли ближе к стеклу, за которым скрывалось чучело в страшной маске. Нарочито гротескное, вблизи оно казалось больше смешным, нежели ужасным, хотя это нисколько не умаляло производимого эффекта. Среди света и множества подвижных отражений эта застывшая фигура, наблюдающая из темного угла, выглядела поистине жутко.       Все время, что они разглядывали чучело, зеркальная панорама вокруг оставалась статичной. Пока прямо позади них не скользнул темный силуэт. Все они заметили его одновременно и одновременно обернулись, но, конечно же, в зеркальном лабиринте не смогли разглядеть ничего, кроме теней и своих собственных отражений в кругах света.       Промпто не успел даже всмотреться в тени, когда перед ним выросла широкая спина Гладиолуса, обтянутая кожаной курткой. Он был легок на ногах и принял подвижную стойку, словно собирался защитить их.       Ноктис вышел из-за него и похлопал его по плечу.       — Успокойся. Наверняка это просто какой-то ребенок.       Он первым вошел в следующую комнату — и тут же закричал. Промпто аж подпрыгнул на месте, в то время как Гладиолус ворвался следом и произнес лишь ясно звучащее «какого хрена?» Промпто тихо подкрался к комнате и увидел на полу кучу резиновых пауков, дрожащих, словно желе от неосторожного прикосновения. Ноктис смахивал с себя двух, которые, похоже, упали сверху, активированные каким-то простым механизмом вроде натянутой поперек дверного проема лески. Гладиолус снял паука с плеча и бросил его в кучу других.       Промпто наклонился, чтобы посмотреть, какая ловушка была поставлена для этого ловкого трюка, когда неожиданно заметил записку на одном из зеркал. Гладиолус тоже увидел ее, протянул руку и сорвал. Там говорилось:

Демоны лабиринта пытаются сбить тебя с пути!

Скорее найди все улики и освободи волшебную птицу!

      — Как должны выглядеть эти улики? — поинтересовался Промпто.       — Ты разве не был здесь раньше? — резко бросил Ноктис, и его голос эхом отозвался от зеркальных стен. Он еще не отошел от пауков — Промпто знал, что он ненавидел их.       — На самом деле каждый год квесты меняются, — ответил он, успокаивающе похлопав Ноктиса по плечу. — И меня никогда не просили идти по левой стороне.       — Это потому, что ты коротышка.       — Наверное. Интересно, нас выпустят отсюда без улик?       Гладиолус смял в руках бумажку, выглядя так, словно каждый звук его раздражал.       — Лучше внимательно смотрите по сторонам, болтуны. Я уже хочу уйти отсюда.       — Нет, до тех пор, пока мы не найдем птицу, — возразил Ноктис.       Гладиолус бросил бумажку через плечо и, игнорируя их, пошел вперед.       Квест и в самом деле оказался довольно интересным, так что даже Гладиолус со временем перестал ворчать и увлекся поиском улик и разгадыванием загадок. Беспорядочное плутание вскоре сменилось целенаправленным движением, когда здесь и там перед ними начали появляться подсказки, определяющие верный путь — на зеркалах писались рифмованные стишки и известные люцисианские поговорки по типу «хороша та дорога, что ведет к солнцу», иногда это были настоящие загадки, например, как в тот раз, когда на зеркале перед ними была начерчена карта созвездий и на протяжении нескольких комнат нужно было следовать за определенной звездой. Ноктис оказался очень хорош в понимании стихов и пословиц, что не было удивительным, учитывая то, как он всегда понимал намерения говорящего, лежащие за словами; Промпто, привыкший читать разнообразные карты, помогал в головоломках. Гладиолус в основном искал подсказки — ими оказались разнообразные надписи, спрятанные в отражениях на стенах и потолке. Среди пяти демонов — некроманта, жнеца, ронина, гиганта и гоблина — один был тем, кто похитил птицу, и по определенным признакам, известным в народе о каждом из демонов, нужно было понять, кто именно являлся похитителем.       Страшные вещи, такие как гаснущий свет, жуткий смех, бесшумное появление незнакомцев в зеркалах и падение с потолка разнообразного реквизита, начиная от насекомых и арахнидов и заканчивая «волшебными сетями», выбраться из которых трем суетливым людям было довольно трудно, — все эти вещи продолжались, но пугали уже не так сильно, как в первый раз.       — Разве они не должны были предупреждать, что это лабиринт ужасов? — проворчал как-то Ноктис, снимая с волос паутину после того, как из соседнего проема между зеркалами на них неожиданно выбросился свирепый дух в виде черных липучих тряпок.       — Наверное, у детей там лошади и радуга, — собственным ворчанием ответил Гладиолус.       В этот момент они были столь похожи, что Промпто пришлось сдержать улыбку. Он вновь задумался о том, кем был Гладиолус, потому что увидел в нем то же, что видел и в Игнисе, — яркую индивидуальность, обернутую вокруг Ноктиса, не из обязанности, но из искренней привязанности, из того, что было достойно называться дружбой. Пусть даже Гладиолус дерзил, возражал и раздражался, все же в нем не было ни капли враждебности или неуважения. Наоборот, первым делом, чувствуя опасность, он приближался к Ноктису, словно телохранитель — это не его работа, а часть его личности.       Когда они добрались до последней комнаты, там уже стояла стайка детей перед пятью дверями, на которых были нарисованы пять демонов. Они громко, но почему-то все же шепотом обсуждали, куда следовало пойти, и ошеломленно разинули глаза, когда из соседнего прохода вывалилось трое взрослых, что выглядели так, будто прошли через старинные катакомбы, а не веселые комнаты с зеркалами.       — О, хорошо, — произнес Промпто, улыбаясь, — а то я думал, что вы уже разгадали все загадки без нас.       — Я никому не позволю утащить эту птицу раньше меня, — заявил Гладиолус. Зеркала и загадки порядком измучили его, хотя и увлекли.       — Вы уже знаете, какой демон украл птицу? — спросил Ноктис у детей.       Было очень мило с его стороны дать детям шанс закончить игру. Те раньше чуть побаивались их, вероятно, слегка напуганные их ростом, — по крайней мере, ростом двух из них, — однако после вопроса Ноктиса разом начали выкрикивать все доказательства, которые нашли, и собрались вокруг них маленькой галдящей кучей. Гладиолус, вероятно, боялся раздавить их, как воробьев.       — Тише, — наставлял их Ноктис, — не все сразу. У нас тоже есть доказательства.       Пока он, присев в круг, объединял усилия их небольшого похода с усилиями детей, Промпто стоял чуть в стороне с Гладиолусом и наблюдал за ним. Казалось очевидным, что, несмотря на ворчания и жалобы, ему понравилась эта игра, если не потому, что была хороша, то потому, что это была его первая настоящая игра на фестивале. Он выглядел расслабленным, чуть улыбался, слушая двух десятилетних девочек, и Промпто, видя собственными глазами то, как он был доволен, чувствовал какое-то глубокое удовлетворенное спокойствие. Словно его постоянно тревожил надвигающийся голод, или страх болезни, или предчувствие беды, но теперь кто-то убедил его, что все будет хорошо, что он сумеет поесть, что он здоров, что никакой беды нет, и он, наконец, смог отпустить это чувство, в котором он даже не отдавал себе отчета.       В конце концов они выбрали дверь жнеца, а по ту сторону их ожидала женщина, переодетая в яркие струящиеся перья. Она поздравила их с победой, рассказала о дальних местах, которые посетит благодаря их смелости и благородству, а затем отдала свои сокровища — десять мягких игрушек в виде фениксов для детей и три пухлых розовых фланов для Ноктиса, Промпто и Гладиолуса.       — Мне не нужен, — сказал Гладиолус, вертя флана в руке с видом человека, который хорошо знал, что фланы выглядели иначе.       — Отдай его Ирис, — сказал Ноктис, что прозвучало, как и много раз до этого, словно приказ. Гладиолус в ответ закатил глаза, но оставил флана.       Когда они покинули павильон и вышли на улицу, полную света, звука оживленных голосов, музыки и запаха сладостей, то одновременно вздохнули с наслаждением. После полутемных узких комнат, где их окружали только бесконечности их собственных отражений, казалось настоящим раем вновь оказаться среди веселой толпы.       Они купили три стакана лимонада и потратили около десяти минут, просто прохаживаясь между рядами в торговой части ярмарки и рассматривая предлагаемые товары. Фрукты и овощи, ягоды, травы и специи, различные чаи, традиционные одежды, ковры и ткани, изделия из дерева, каменей и металла, драгоценности — чего только не было вокруг, и они останавливались почти у каждого прилавка, чтобы посмотреть и послушать, о чем рассказывали владельцы всех этих вещей. Один торговец, к примеру, создавал изделия из редких камней, которые добывались в дальней части Люциса, в окрестностях горы Раватог, и одной из пород там, безусловно древней, однако в основном бесполезной при строительстве и зодчестве, был тенелюцет — черно-серый ребристый камень с вкраплением множества цветных металлов, чьи грани поблескивали серебром, как во много раз уменьшенное звездное небо. Камни встречались редко, и достать их было делом трудным, не говоря уже об обработке, поэтому стоили они внушительной суммы. Однако то, с каким энтузиазмом, как подробно и интересно рассказывал об этих камнях торговец, самостоятельно их добывающий, изучающий и делающий из них изделия, создавало впечатление, что камни действительно стоили своей цены.       В следующий раз Ноктис остановился возле лотка, где продавали мед, и купил маленькую баночку сорта, который собирали на полях возвышенностей Даски. Он передал мед Гладиолусу.       — Передашь это Ирис от меня.       — Она могла бы купить его и сама. Все равно где-то здесь гуляет с друзьями.       — Просто сделай это, ладно?       — Ладно. И ты ведь знаешь, что твой план не сработает? Я просто брошу все это на землю, если ты попробуешь сделать глупость.       Они вновь начинали препираться, поэтому Промпто принялся искать что-нибудь, что могло их отвлечь.       — Как насчет сходить вон туда? — спросил он, указывая на тир.       Замолкнув, они нашли взглядом тир.       — Только если ты хочешь проиграть, — заявил Ноктис.       — Я не против проиграть. Главное — это веселье!       Очередь к тиру была небольшая, и Промпто заплатил за их игру. Он ожидал увидеть детскую игру и просто развлечься, но в палатке было обустроено профессиональное стрельбище. Им дали пневматические пистолеты и предложили стрелять с расстояния до пятнадцати метров. Ноктис взялся за оружие так, словно держал его не в первый раз, и Промпто невольно задумался, занимался ли он этим во время своих учебных выездов с королевской армией.       — Ты уже стрелял из такого? — поинтересовался он.       — Приходилось, — ответил Ноктис. — Я стрелял из всего, что есть у нас на вооружении.       — Без особых успехов, — добавил Гладиолус.       Чтобы доказать свои успехи, Ноктис сделал выстрел — и с точностью поразил центральную точку мишени.       — У Гладио больше опыта, — сказал он Промпто, — но стреляет он хуже меня.       Гладиолус цокнул языком и выстрелил. Его цель, казалось, гуляла по первому кругу, всегда где-то возле центра.       Промпто осмотрел свой пистолет: довольно простой в дизайне, со стандартными насечками производителя, типичное оружие, которым пользовались еще лет тридцать назад, во время полномасштабных сражений с Нифльхеймом, до того, как армия Люциса была переорганизована. Прежде Промпто стрелял только в аркадах, но тот опыт значительно отличался — даже несмотря на то, что он мог бы рассказать кое-что об истории этого оружия, его тяжесть в руках и дальность цели делали весь процесс незнакомым.       Никогда прежде не встречавший реального оружия, Промпто попробовал прицелиться, затем выстрелил. Отдача прошла по рукам, неожиданная, но, приняв ее в первый раз, он не позволил ей сильно сбить себя во второй. Его третий выстрел попал ровно в центральную точку.       — Хорошая цель, — сказал Гладиолус. Это был первый раз, когда его слова обращались напрямую к Промпто.       — Спасибо, — послушно ответил тот.       — Ты же всегда проигрываешь в аркадах, — заметил Ноктис. — Попробуй еще.       — Наверное, просто повезло, — сказал Промпто, но прицелился и вновь выстрелил — снова три раза. Выстрелы скучковались вокруг центральной отметины.       — Правильная позиция, ты неплохо держишь оружие, — Гладиолус сложил руки на груди. — Ты когда-нибудь стрелял?       — Никогда, — ответил Промпто.       — Ну, тогда у тебя определенно талант. Стабильность здесь хреновая, и отдача даже от такой штучки обычно поражает в первый раз. Но ты хорошо подавляешь ее. Как насчет бесприцельной стрельбы?       Промпто моргнул.       — Это значит не прицеливаться?       Гладиолус усмехнулся.       — Вроде того. Попробуй не прицеливаться, — он указал на мишень Ноктиса, — просто вскинь руку и сразу стреляй.       Слегка озадаченный тем, как можно было избежать прицеливания, Промпто попробовал не смотреть на мушку ствола, а поднял глаза на цель. Маленькая черная точка казалась крошечной вдалеке, но Промпто видел ее удивительно ясно, мог представить себе, как высоко нужно поднять руки, чтобы попасть по ней, как пуля попадет прямо по центру, как сильно отдача сместит его руки, хотя он нисколько не обманывал себя в том, насколько его представление могло отличаться от реальности. Он поднял руку и выстрелил два раза, не прицеливаясь, как и сказал ему Гладиолус, и попал ровно туда, куда должен был — в центр.       Тут же он почувствовал тяжелую руку на своем плече. Это Ноктис навалился на него, его лицо было оживлено эмоциями, глаза, казалось, сияли.       — Невероятно, — сказал он, улыбаясь ошеломленной улыбкой. — Ты очень хорош, Промпто. Почему ты всегда проигрывал в аркадах?       Глядя на него так близко, Промпто на мгновение забыл все вокруг них, пораженный тем, как маска его лица, что трескалась весь вечер, наконец раскололась, обнажая всю красоту его эмоций. Промпто впервые видел Ноктиса таким открытым, таким оживленным, и это зрелище оставило его странно оцепеневшим. Так же, как человек хотел застыть бесконечно на берегу океана, вбирая в себя звуки, цвета, запахи и мысли, чтобы на протяжении жизни они сопровождали его и дарили ему самую приятную ностальгию, так же и Промпто хотел продлить этот миг достаточно, чтобы помнить потом это наслаждение, которое он чувствовал, глядя на его друга, счастливого и прекрасного в своем счастье.       — Я не знаю, — в конце концов сказал он. — Я плох в аркадах. Моя реакция — отстой.       — Это ложь, — ответил Ноктис, — и теперь мы это знаем. Может, ты просто поддаешься мне. Давай, посоревнуйся с Гладио. Надери ему задницу.       Гладиолус был хорошим стрелком и чаще попадал в цель, чем нет, хотя все его выстрелы были довольно медленными. Промпто чуть освоился с оружием, однако большую часть времени вместо того, чтобы сосредоточиться на стрельбе, поражался легкости своих выстрелов. Удивительно, как что-то такое незнакомое, как оружие, столь быстро стало ему удобным, и в глубине души он вдруг почувствовал притяжение к самому процессу. Он и мишень, он и точка в центре, сосредоточение его внимания, он и расстояние до цели, он и пуля, которой предстоит поразить цель, — это увлекало, как увлекало чтение, как увлекала история, как увлекало множество деталей, порождающее цельный механизм.       Промпто всегда медленно вспыхивал и долго угасал, но любовь стрелять пришла к нему сразу, стоило лишь сделать первый выстрел. В тот день, в тире, он не осознавал этого, и конечно, он не мог даже представить себе, что однажды будет убивать имперских солдат и огромных демонов выстрелом из своего револьвера, — но знал он об этом или нет, дорога его жизни была долгой, и он должен был пройти ее с оружием в руках.       После того, как Промпто отложил свой пистолет с опустевшей обоймой, Ноктис и Гладиолус обменялись еще несколькими соревновательными выстрелами — просто потому что, казалось, не могли не соревноваться, — а затем они все вместе покинули тир. Гладиолус разминал сильные плечи, как будто стрельба действительно доставила ему неудобства. Ноктис обнимал Промпто одной рукой за шею, все еще улыбаясь, пусть и более спокойный, умеренный в проявлении своего удовольствия. Промпто тоже улыбался, наслаждаясь им, наслаждаясь его прикосновением и вечером, который они проводили вместе.       Если бы кто-то другой, некий сторонний наблюдатель был бы в силах заглянуть внутрь и него и дать оценку тем эмоциям, что он испытывал, то этот человек непременно сказал бы, что Промпто был счастлив. Но, конечно, как и многие другие эмоции, его счастье отличалось от счастья других людей. Оно было тихим, не таким интенсивным и поражающим, лишенным момента эйфории. И все же Промпто был тихим и медлительным человеком, с эмоциями, рождающимися постепенно, как небо светлеет задолго до восхода солнца, и в том небольшом и непривычном счастье, которое бурлило в нем, он чувствовал себя потерянным, словно в бесконечности неба или безбрежности океана. Это было первое счастье его жизни.       — Скоро начнется фейерверк, — сообщил Гладиолус.       Путь до площади Основателя был неблизкий, и в такой час она наверняка была переполнена, поэтому они нашли ближайшее открытое место, небольшой парк с фонтаном, который тихо извергал тонкие струи воды, и сели на его холодный мраморный край. Даже здесь люди собрались вокруг, приготовив камеры и телефоны. Собственная камера Промпто уже лежала у него в руках, и он уговорил Ноктиса сделать совместную фотографию с Гладиолусом до начала фейерверка.       Фейерверк на праздник в честь дня Основателя не зря считался самым поразительным зрелищем в королевстве. Он вспыхивал одновременно в разных частях Инсомнии, и его масштабы позволяли покрыть все небо столицы. Оно загоралось, словно днем, и цветные росчерки переливающихся искр заполняли небо подобно мириадам взлетающих и падающих звезд. Повсюду становилось светло, как днем, тени угасали, и озарялись светом даже нижние районы, спрятанные под нагромождениями улиц и мостов. В первую минуту, когда небо зажглось, люди приветственно кричали, и радость звучала в их голосах, однако затем на небольшой парк опустилась тишина, будто каждый человек был поглощен наблюдением за волшебными огнями.       Промпто запечатлел Цитадель с ее двумя величественными башнями, отражающими блистание фейерверков, а потом незаметно сфотографировал Гладиолуса. Тот сидел на краю фонтана, глядел вверх и улыбался, мирный, довольный и спокойный. Промпто полагал, что существовало мало фотографий, на которых он был таким.       Ноктис сидел рядом с Промпто и смотрел на небо. Его маска вновь собралась, идеальная, тонкая, как кожа, но глаза вспыхивали цветами фейерверков. Их плечи и локти соприкасались. Промпто не мог оторвать взгляд. Весь вечер он, казалось, стремился запечатлеть Ноктиса в своей памяти, но ни один момент не останется с ним столь ярко и долго, как этот — Ноктис рядом с ним, спокойно рассматривающий небо, украшенный переливами огней.       — Тебе понравилась ярмарка? — спросил Промпто.       Ноктис посмотрел на него, чарующий, как видение, и улыбнулся краем губ. В этой улыбке было что-то интимное, что он не произносил словами.       — Конечно. Спасибо, что согласился пойти.       То, как он смотрел, то, как он улыбался, создавало язык, которым Промпто никогда не сумел бы овладеть. Но, возможно, однажды он смог бы научиться читать его так же, как родители читали надписи в древних пещерах под великими храмами.       Поэтому Промпто просто улыбнулся в ответ, и они продолжили смотреть на фейерверки.              

21

             — Ты хотел бы сходить на профессиональное стрельбище? — спросил его как-то Ноктис.       Последние дни лета текли неторопливо и медленно, часы таяли в жаре палящего солнца. Все было таким ярким: небоскребы из стекла и металла сверкали на солнце, горячий асфальт обжигал ноги сквозь подошвы кроссовок, небо было синее-синее, такого глубокого цвета, который казался бесконечным. Промпто и Ноктис проводили вместе последние августовские выходные, лежа на полу в квартире Ноктиса, наслаждаясь работой кондиционера, тихо шуршащего под потолком, и играли в рыцарей до тех пор, пока их телефоны не нагревались. Одно из широких окон было открыто, и белый полупрозрачный тюль легко подрагивал под едва ощутимыми дуновениями ветра.       Промпто опустил свой телефон на грудь и повернул голову туда, где Ноктис сидел на противоположном конце покрывала, которое они расстелили.       — Я не знаю, — ответил он, не ожидавший такого предложения. — Наверное.       — Тебе ведь понравилось стрелять?       На этот вопрос он ответил без раздумий.       — Да.       Не было никаких колебаний, ему не пришлось воображать весы, на которых он мог бы взвешивать «нравится» и «не нравится». Мало в чем он когда-либо был так уверен, как в том, что стрельба захватила его и он охотно взял бы оружие в руки снова.       — Мы могли бы съездить в одно место, — продолжил Ноктис. Он предлагал просто, ненавязчиво, но смотрел на Промпто в ожидании ответа. — Я знаю человека, который сможет научить тебя кое-чему, если хочешь. И ты мог бы взять настоящее оружие и расстрелять пару приличных мишеней.       — Звучит неплохо, — ответил Промпто так же, как он отвечал всякий раз, когда не был точно уверен в ответе. — Хотя на ярмарке, скорее всего, мне просто повезло.       — Посмотрим, — сказал Ноктис таким тоном, словно потерял интерес к словам Промпто еще до того, как тот их произнес. — Тогда пойдем.       — Что, сейчас? — Промпто сел, телефон упал ему на колени.       — А когда? — отозвался Ноктис. Он встал с пола и направился в соседнюю комнату. — Мне надо позвонить, собери пока вещи.       Промпто медленно потянулся, поднялся на ноги, затем подошел к рюкзаку и достал из него свежую футболку. Когда он переоделся и забрал оба их рюкзака, Ноктис вернулся и с тихим «спасибо» принял свой рюкзак.       — А куда мы едем? — спросил Промпто, когда они спустились к парковке. Солнце тут же ударило в лицо, и он прикрыл глаза рукой.       — В Цитадель.       Промпто запнулся на ногах. Широко раскрытыми глазами он посмотрел в спину Ноктиса, по-настоящему ошеломленный. Ноктис обернулся. Его лицо не изменило выражения, но он поднял руку и мягко потянул Промпто за локоть, призывая его идти.       — Но разве… — Промпто даже не знал, что спросить. — Разве мне туда можно?       — Конечно, можно. Я же иду с тобой, нет?       — Да, но…       — Что?       — Не знаю. Я же никто. Меня не должны туда пускать.       — Ты мой друг, — сухо сказал Ноктис. — И так уж получилось, что я принц. Если я туда войду, ты без проблем войдешь со мной.       Промпто промолчал, все еще свыкаясь с мыслью о том, что сможет побывать во дворце. Это было место, на которое он всегда смотрел издалека. Он восхищался конструкцией, восхищался силой Цитадели, ее красотой и величественностью. В его сознании она представляла собой некий символ королевской власти, памятник прошлого и настоящего, но полый изнутри. Войти туда…       Промпто иногда представлял себя перед воротами на площади Основателя, но никогда — за ними. Дорогу дальше перекрывал довольно серьезный контрольно-пропускной пункт, пройти который без особых документов и множества проверок было невозможно. В интернете и в исторических музеях было множество изображений дворца, посвященных как его наружной архитектуре, так и внутреннему убранству, и все же это были лишь плоские картины, несомненно восхищающие, но не дающие реального ощущения, что богатство, изображенное на них, существовало в действительности.       — Ты не хочешь идти в Цитадель? — спросил Ноктис, и когда Промпто поднял глаза, то встретил его внимательный взгляд. Вероятно, Ноктис все это время наблюдал за ним.       — Я просто задумался. Мне всегда хотелось узнать, как ты живешь, — поделился он, глядя туда, где дворец двумя несокрушимыми твердынями возвышался над городом, перекрытый множеством окружающих центр высоток. — Но эта часть твоей жизни принадлежит тебе, я знаю, как она для тебя важна. Мне не хотелось бы вмешиваться.       Было странно произносить вслух мысли, которые он перебирал в своей голове в течение долгих лет. Все равно что иметь перед собой гору деталей и строить из них одну и ту же башню Кослмарк самыми разными способами. Теперь, когда башня была построена, была реальна, он начал думать, не было ли другого, более правильного способа возвести ее. Он мог лишь надеяться, что проницательность Ноктиса коснется даже того, что не было доступно самому Промпто.       — Я не против пойти в Цитадель, — продолжил он, глядя в серо-синие глаза Ноктиса, чуть прищуренные от солнца, однако с тем же пристальным вниманием обращенные к Промпто. — Но ты уверен, что хочешь видеть меня там?       Между ними повисла недолгая тишина. Ноктис посмотрел куда-то чуть в сторону. Промпто пытался понять выражение его лица. Эта легкая печаль, отведенные глаза и ядовитая, едва заметная кривизна линии рта, выражающие не то стыд, не то страдание, напоминали все те случаи, когда Ноктис думал, что обижал его своими словами, и досадовал на самого себя за характер, не позволявший поладить с другими людьми.       Промпто хотел бы его утешить, но не мог. Так же, как их дружба со временем переросла те извинения, которые Ноктис всегда считал нужным принести, если чувствовал, что вел себя грубо, так же их дружба должна была перерасти и эти стены, которыми он оградил себя, страдая за ними в одиночестве.       — Прости меня, — произнес наконец Ноктис. Его рука скользнула ниже, и он легко сжал запястье Промпто, вкладывая в прикосновение то, что не мог сказать вслух, потому что был горд. Они привыкли общаться через касания, и Промпто ласково принял этот жест. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Я бы с удовольствием показал тебе дворец. Ты, наверное, ходил бы по нему несколько дней, рассматривая все вокруг, потому что ты такой задрот.       Промпто рассмеялся.       — Тогда ладно. Я прощу тебя, но при одном условии.       — Каком? — Ноктис выглядел смирившимся, но улыбался.       Промпто крепко схватил его за запястье в ответ.       — Ты должен поднять меня по лестнице дворца на спине.       Ноктис издал смешок.       — Считай, сделано.              

22

             Ноктис выполнил свое обещание.       Лестница Цитадели имела три уровня, каждый уровень состоял из тридцати ступеней. Прежде чем ступить на нее, они преодолели длинную дворцовую площадь, окруженную внушительной колоннадой. С каждым шагом Цитадель казалась все больше, все тяжелее нависала над их головами и впечатляла своими исполинскими размерами. Когда-то давно, еще до Сольхейма, до первых Люцисов, это был храм Шестерых, лишь затем переименованный в королевский дворец и отстроенный в новом варианте, гораздо меньшем, чем тот, который можно было увидеть сейчас. В эпоху Сольхейма при подъеме инженерного гения людей дворец достраивался и со временем стал более похож на современный — его дальняя часть, скрытая за великими башнями, несла на себе самый явный отпечаток тех времен в виде особых архитектурных элементов и символов, характерных для эстетики старого времени. Считалось, что старый дворец все еще оставался частью множества внутренних залов. Однако сами знаменитые башни появились гораздо позже, при семьдесят третьем короле Люциса. После их возведения Цитадель стали считать самым внушительным сооружением из всех известных в мире. По славе только башня Кослмарк могла соревноваться с ней, а гораздо позже — императорский дворец Нифльхейма.       Много наслышанный о Цитадели, любопытный к ней как памятнику древности, возведенному по замыслам людей, намного превосходящих мыслью свое время, Промпто не мог перестать глазеть по сторонам. Цитадель достраивалась как подражание Астралам, и, соответственно, ее размеры отражали стремление людей достичь и превозмочь Шестерых. Находясь среди столь масштабных построек, поражающих к тому же тщательностью и классической стройностью каждой линии, Промпто ощущал себя маленьким с точки зрения человеческой и незначительным с точки зрения истории, которую хранили эти стены.       Он уже был поражен, а ведь они даже не добрались до самого дворца.       У лестницы Ноктис повернулся к нему спиной, и чуть присел, чтобы Промпто было удобнее залезть ему на спину. Когда Промпто обхватил его шею руками, а талию — ногами, он чуть встряхнулся, проверяя вес, и в спокойном темпе принялся подниматься по ступеням. Было жарко, солнце скрывалось за Цитаделью только вечером, и Промпто ненадолго пожалел, что Ноктису из-за его игры пришлось так сильно напрягаться. Однако Ноктис не подавал виду, что ему тяжело, шел так, словно сдавал очередной незначительный норматив по физкультуре, и Промпто позволил себе просто наслаждаться путешествием. Конечно, было бы честью ступить на эту лестницу своими собственными ногами, но, если бы однажды Ноктис действительно захотел показать ему дворец, Промпто обязательно прошел бы весь путь самостоятельно.       — Тебе тяжело? — спросил он, упираясь подбородком в плечо Ноктиса.       — Ты не самый тяжелый груз, который мне приходилось нести, — сказал Ноктис. — Но и не самый легкий.       Его руки крепко удерживали ноги Промпто. Широкие ладони и пальцы сдавливали мягкость его бедер под коленями. Промпто опустился на его твердую, напряженную спину, щурясь от темных волос, что лезли в глаза, медленно вдыхая пот и давние остатки одеколона, прилипшие к его футболке. Снова эта близость. Снова связь, не создаваемая прикосновениями, но утверждаемая ими, становящаяся ощутимой через их тела, прижатые друг к другу.       Возле ворот дворца стояло двое охранников в черной униформе с серебряными нашивками. Они и глазом не моргнули, когда Ноктис, наконец, добрался до вершины лестницы, только вытянулись в своих и без того прямых позициях, как бы выражая почтение. Промпто смотрел на их плоские серьезные лица, на военную выправку, такую отличную от естественной манеры держать себя, и не сразу заметил, что они уже преодолели ворота, а Ноктис все не опустил его.       — Мы пришли, — сказал он, мягко хлопая Ноктиса по плечу. Тот в ответ ослабил хватку, и Промпто спрыгнул на пол позади него.       Они оказались в коридоре с потолками, высота которых казалась едва ли не сюрреалистичной, смыкаясь над их головами в геометрических арочных изгибах, украшенных абстрактными, но в то же время строгими мозаиками светлого и темного цветов. Эти мозаики отражались на гладком, едва не стеклянном полу, таким образом словно опоясывая всю комнату. Элементы золота на сером гладком камне сияли, вплетенные в барельефы, каждая деталь стен и потолка казалась столько же строгой, сколько и подвижной из-за причудливого сочетания прямых линий и выпуклых изгибов.       — Если я крикну, будет эхо? — завороженно поинтересовался он у Ноктиса, невольно понижая голос, словно его слова, улетевшие подобно птице, могли взвиться к далеким сводам и нарушить какую-то святость, обитающую там.       — Попробуй, — предложил Ноктис.       Промпто несмело огляделся по сторонам, снедаемый жаждой проверить. Ноктис наблюдал за ним, как за причудливым зверьком, одновременно любопытный и забавляющийся.       — Меня не выгонят? — уточнил Промпто.       Ноктис посмотрел вокруг.       — Ты видишь здесь кого-то, кто может тебя выгнать?       Коридор был пуст, даже пустынен. Только древние богатые стены, наблюдающие за ними двумя.       — Я не знаю. Вдруг у короля есть какие-то магические ловушки, способные найти нарушителей?       Ноктис фыркнул.       — Магия работает не так, ты знаешь это.       — Что я должен крикнуть?       — Как насчет «Короли древности, я призываю вас»?       Промпто толкнул его в плечо, улыбаясь.       — Ты кричал здесь когда-нибудь?       — Не представляешь, сколько раз, — в этом была темная ирония, однако край губ Ноктиса был весело изогнут.       — Хочешь крикнуть со мной? — Промпто помедлил. — Явятся ли короли древности, если ты призовешь их?       — Я не знаю. Мы можем проверить.       Они сосчитали до трех и крикнули одновременно:       — Короли древности, я призываю вас!       Промпто кричал во весь голос, сложив руки вокруг рта, Ноктис же говорил спокойно, едва громче своего обычного тона. Эхо отозвалось музыкой, которая прошла прямо через тело Промпто и затронула каждый его нерв. На мгновение он восхищенно замер, затем большими глазами взглянул на Ноктиса, готовый вцепиться в него от возбуждения, если бы красота этого момента не приковала его к месту.       — Понравилось? — спросил Ноктис.       — Это потрясающе, — с улыбкой отозвался Промпто и снова поднял взгляд вверх. Но долго наслаждаться созерцанием ему не дали — Ноктис подтолкнул его вперед.       — Все же пойдем. На самом деле, думаю, кто-то мог нас услышать.       Промпто покачал головой, спеша рядом с ним.       — Ты позволяешь мне дурачиться в королевском дворце. Мне было бы стыдно, если бы это не было так здорово.       — Это место и так достаточно скучное. Наверное, оно не видело смеха столетиями.       — Да ладно тебе, разве ты никогда не представлял, как твои дедушки, прадедушки, прапрадедушки и так далее устраивали здесь веселья, сотрясающие всю Инсомнию?       — Если они хоть немного были похожи на нынешних Люцисов, тогда вряд ли.       Ноктис вел их по залам Цитадели быстро, словно желая преодолеть их как можно скорее, и Промпто успевал только несколькими взглядами обвести великолепную архитектуру, самую близкую из всего, прежде им виденного, к тем величественным сооружениям, которые описывались в учебниках истории и культуры Люциса. По пути им встретилось несколько людей, одни из них были охранниками, которые, проходя мимо, кланялись Ноктису, а другие — кем-то более высокого статуса, судя по их дорогой и изящной одежде, однако, как и охрана прежде, они также поклонились, когда заметили Ноктиса. Ноктис, в свою очередь, вежливо кивал тем, кого они видели, но не останавливался и не сбавлял шага. Промпто старался идти за его спиной, впервые в жизни так остро ощущая себя не на своем месте. Все, мимо кого они проходили, смотрели на него, и он смотрел на них в ответ, не смущенный их взглядами, но задающийся вопросом, действительно ли ему разрешено быть здесь — даже если принц Люциса ему позволил.       — Сюда, — позвал Ноктис, сворачивая в один из закоулков после того, как они прошли по сети низких пересекающихся коридоров, украшенных коврами, изящными статуями с изображениями персонажей древности, вазами с цветами и флагами Люциса.       В один момент их окружали королевские богатства, а в следующий они уже оказались в простых залах, напоминавших тренировочные комнаты. Единый коридор соединял их все, и каждый вход был украшен резной каменной аркой. Однако внутри залы были обставлены строго, на стенах висели широкие зеркала и стойки с различным холодным оружием, полы были либо деревянными, либо устланными специальным мягким покрытием; той величественности, которая поражала в самом начале, в них уже не было, но была простота и практичность, свойственная искусству развития тела и духа. Пока они шли, Ноктис рассказывал о том, как в более ранние часы здесь тренировались гвардейцы, а чуть дальше располагался корпус королевских глеф.       Однако и там они не задержались. Коридор вывел их наружу, на тренировочную площадку, напоминавшую по стилю древние театральные сцены. Просторный двор, куда они вышли, окружали этажи каменных балконов, прорезанных колоннами и предназначенных, казалось, не столько для наблюдения, сколько для особого вида тренировок, но Промпто, рассматривая их, так и не смог понять, каких. Они прошли мимо ворот, отделяющих друг от друга разные площадки, и оказались на небольшом поле, в котором с первого взгляда определялось стрельбище.       — Кор! — позвал Ноктис, и Промпто, обернувшись, увидел высокого мужчину в черной форме, ожидавшего их на краю поля.       Его жесткая выправка и несгибаемая осанка, то, как были сложены за спиной его руки, обветренное лицо с сильными чертами, тонкой суровой линией рта и едва заметными бороздами морщин, его спокойный, но пристальный взгляд светлых глаз под низкими бровями — все это внушало уважение еще прежде, чем он начал говорить. Однако при всех твердых и четких линиях, при всей силе, которая была очевидна в его теле, его фигура обладала некой гибкостью и подвижностью, словно у зверя, в последнюю секунду замершего перед броском. Висящая на поясе катана в изящных изумрудных ножнах, украшенных переплетением стеблей и цветов, соответствовала этой скрытой, неявной гибкости.       — Вы опоздали, — сказал человек по имени Кор. Он обращался не к ним обоим, а соблюдал уважительную форму по отношению к принцу.       — Я прошу прощения, — ответил Ноктис. По его голосу, ровному и уверенному, нельзя было сказать, что не более как полчаса назад он подстрекал Промпто кричать глупости в коридорах дворца. Теперь, в присутствии этого человека, явно старшего по званию, он стал кем-то другим, более похожим на солдата, чем на принца.       Неожиданно Ноктис отошел в сторону, и Промпто оказался лицом к лицу с тем, кого звали Кор.       — Это Промпто Аргентум. Промпто, это маршал Леонис, мой командир. Он согласился посмотреть, как ты стреляешь.       Промпто пришлось задрать голову, чтобы встретить взгляд Кора. Это было еще более неудобно, чем с Гладиолусом, и дело было не в росте, а в том, как по-разному они себя держали. Если в Гладиолусе была какая-то расслабленная небрежность, в любой миг готовая обратиться в напряжение, то в Коре Леонисе не было ни расслабленности, ни напряжения, только сосредоточенность, острая, как лезвие. Этот человек, невзирая на его будущие более мягкие моменты, навсегда запомнится Промпто именно по первому впечатлению: оружие в форме человеческого тела, тактическая рассудительность в сочетании со сдержанной силой.       Промпто вежливо поклонился, одновременно приветствуя и выражая благодарность за услугу. Кор Леонис принял его поклон кивком, довольно изящным, и позвал:       — Сюда.       Промпто послушно подошел и остановился возле стола, на котором уже было разложено оружие. Самым популярным типом вооружения в армии Люциса считались револьверы и винтовки, однако сам арсенал по своему разнообразию поражал воображение. Промпто видел перед собой лишь малую часть этого разнообразия, но уже был привлечен тем, как каждая модель отличалась от другой рядом деталей — длиной ствола, рукоятью, планкой и дулом. Все они лежали незаряженные, с магазинами и патронами, разложенными рядом.       Кор Леонис взял первый пистолет, поднял его, чтобы показать Промпто.       — «Радамант», самое типичное самозарядное оружие, что ты можешь взять в руки. Высокая скорострельность, ощутимая отдача для новичка, но привыкнуть к ней легче всего. — Он взял магазин и ловким движением пристроил его в рамку ствола. — Магазин на пятнадцать патронов, калибр небольшой, девять на девятнадцать. — Он сдвинул затвор, обнажая пулю в патроннике, и показал Промпто. Затем протянул ему сам пистолет и жестом пригласил к стойкам для стрельбы. — Займи место и прицелься.       Промпто сделал так, как ему сказали. Он не думал ни о своей позиции, ни о хватке на оружии, только направил свое внимание к точке в центре мишени в дальнем конце стрельбища. Солнце ярко освещало ряд экранов разных высоты и размера, но Промпто сосредоточился на том, что стоял перед ним, и все остальные превратились в белую линию на периферии.       — Ноги шире, правую чуть назад. Не надо так поднимать плечи, выпрями спину.       Кор не прикасался к нему, только один раз постучал по плечу, когда Промпто, исправляя положение рук, снова сгорбился.       — Пять выстрелов, чтобы освоиться, — наконец скомандовал он. — Еще пять на меткость.       Расстояние до мишеней было двадцать метров. Промпто почувствовал облегчение от того, что не забыл с утра надеть линзы.       Первые его выстрелы были настолько далеки от цели, насколько позволяла мишень, пара вовсе ушла мимо. Отдача прошлась по его костям и мышцам резко, как молния, и сначала ему показалось, что в нем сотряслось все, даже зубы. Пяти патронов для освоения оказалось мало, двумя он промахнулся, три раскидало по внешней стороне, еще четыре сгрудились во внутреннем и среднем кругах и только один оказался в центральной точке.       Промпто опустил пистолет. Его руки словно одеревенели, хотя все десять патронов он прострелял меньше чем за минуту. Он взглянул на Кора. Тот стоял, сложив руки на груди, и нечитаемым взглядом смотрел на мишень. Не было реакции, которая рассказала бы о результатах.       Оглянувшись в поисках Ноктиса, Промпто нашел его сидящим на одном из балконов, одинокая черная фигура в тени, свесившая ногу вниз, наблюдающая издалека.       — Достреляй обойму, — прозвучал голос Кора, и Промпто вернул внимание к мишени.       Оставшиеся пять патронов прошли мимо цели, один во внешнем круге и четыре во внутреннем. Пистолет все еще был непривычным в руках, и Промпто тратил много времени на то, чтобы найти цель своими руками так же, как своими глазами.       На этот раз, когда он поднял глаза, Кор смотрел на него, однако взгляд оставался все таким же неясным. Кор жестом пригласил его обратно к столу и там, пропустив еще два пистолета, каждый чуть больше и внушительнее другого по конструкции, взял револьвер с длинным посеребренным стволом и узорами на рукояти.       — Это «Горгона». Тяжелая, калибр крупный. — Он обнажил пухлый барабан и принялся заряжать его, вставляя по пуле в каждый отсек. — Хорош для дальней стрельбы, с компенсатором более уравновешен, — палец Кора скользнул по насечкам возле дула, — по сравнению с «Радамантом» отдачу почти не почувствуешь.       Промпто вернул Кору «Радамант» и взял предложенную «Горгону». Револьвер действительно ощущался тяжелее, но держать его в руке было гораздо удобнее, мушка плавно скользила перед глазами, устремленная к центру мишени, когда Промпто прицелился. Первый же патрон попал в цель, еще четыре соскользнули на несколько сантиметров, последний повторил первый.       Промпто опустил револьвер и разглядел его внимательнее, запоминая переплетения узоров на рукояти и высеченное на стволе название, окруженное изображениями двух змей. Стальная конструкция казалась крепкой, несокрушимой в его руках, тяжелой от мощи, но в то же время он помнил, каково было стрелять — легко, как дышать, хотя ощущения, без сомнения, были новыми.       Кор взял винтовку и магазин для нее, зарядил, затем отдал ее Промпто, объясняя лишь основы.       — Приклад к плечу, сюда. Зажимай крепче, иначе заработаешь травму. Второй рукой поддерживаешь ствол. Она автоматическая, стреляй по одному патрону за раз. Отдача сильная, смотри, чтобы тебя не снесло.       На винтовке не было ни прицела, ни стабилизатора, она была довольно громоздкая, тяжелая и требующая привычки. Промпто чувствовал ее размеры в своих руках.       Отдача послала его плечо назад с такой силой, что в том месте наверняка вскоре должен был появиться синяк. Промпто оставил цель, вместо этого попытался освоиться с винтовкой так, чтобы ее сила не подавляла его. Это оказалось гораздо сложнее, чем с «Радамантом» и «Горгоной», и в конце концов, даже прицелившись, он не поразил внутренний круг.       Кор забрал у него винтовку после двадцати выстрелов.       — Пока слишком сильно для тебя. Лучше разомни плечо позже, синяк будет точно.       Промпто потер плечо, в которое упирался приклад. Ощущение было такое, словно по нему несколько раз постучали молотком.       Кор предложил ему короткоствольный револьвер и дал самостоятельно зарядить барабан. Он наблюдал, ненавязчиво, но ощутимо, и Промпто не мог избавиться от впечатления, что каждое его движение бралось в расчет. Он задвинул барабан и вернулся к стойке, прицелился, оценивая устойчивость и легкость по сравнению с другими моделями, затем выстрелил и попал ниже места, куда прицеливался. Поправив направление с учетом первого выстрела, он поразил внутренний круг и центральную точку мишени, не останавливаясь, пока не расстрелял все шесть патронов. Единый ритм выстрелов, дыхания, отдачи и пули, поражающей мишень, втягивал его, и ему было мало.       — Могу я взять это? — спросил он Кора в следующий раз, указывая на полуавтоматический пистолет, довольно компактный, но с обоймой в двадцать патронов. Промпто хотел продлить ритм.       Кор жестом позволил ему распоряжаться тем, что он видел, и Промпто взял пистолет, вставил в него магазин и пошел к новой стойке. Ряд из пяти расстрелянных мишеней уже тянулся слева, но оставалось еще пять таких же, только ожидающих, чтобы по ним попали.       Отдача у этого пистолета была жесткой, несколько неприятной, но он удобно лежал в руке и имел приемлемый вес. Промпто расстреливал обойму, придерживаясь темпа, который позволяла ему скорострельность, и все патроны после десятого попали точно в цель. Не успел он отойти от стойки, как Кор бросил ему еще один магазин, который Промпто с горем пополам поймал, и сказал:       — Я хочу, чтобы ты сделал десять выстрелов по этой мишени. А потом, не сбавляя темпа, по соседней.       Промпто, вспоминая, где на пистолетах обычно находился механизм извлечения, достал пустой магазин, положил его на стойку и заменил полным. Приятным щелчком пистолет известил о готовности, и Промпто сдвинул затвор, чтобы убедиться, что пуля на месте. Затем он прицелился и вновь поймал ритм. Вдох, выстрел, пойманная отдача, смещение на линию прицела, еще один выстрел. Он был сосредоточен на одной мишени, но помнил о второй, однако переключиться с одной на другую оказалось не так просто, не только из-за угла выстрела, но и из-за скорости движения. Кор сказал не менять темп, и Промпто, подчинившись, понял, что имел в виду Гладиолус, когда говорил о бесприцельной стрельбе.       В конце этой попытки точных попаданий было меньше, но он, по крайней мере, сохранил мишень. Его руки и плечи болели, боль была похожа на ту, которая засела в его мышцах и суставах после первых недель в клубе легкой атлетики, — но гораздо хуже. От жары и напряжения по вискам катился пот.       — Все еще нравится стрелять? — спросил Кор, когда Промпто вернул ему пистолет с двумя пустыми обоймами.       — Я думаю, да, — ответил он, только немного удивленный. Ноктис, вероятно, рассказал Кору об этом. Ноктис попросил его выделить время, чтобы посмотреть на Промпто.       Промпто глянул на него, все еще лениво сидящего наверху, затем снова посмотрел на Кора, который складывал оружие. Закончив, он небрежно прислонился к столу, все еще удивительно собранный, несмотря на кажущуюся расслабленность позы. Промпто вновь почувствовал на себе всю остроту его внимания.       — Я вижу, как ты сосредотачиваешься на мишени. У тебя рассеянный ум, но ты хорошо концентрируешься, когда стреляешь. Вырабатываешь комфортный порядок и следуешь ему.       — Наверное, — сказал Промпто, чтобы что-то сказать.       Кор недолго помолчал. Эта тишина была знакома Промпто; она означала, что его слова, действия или сам его вид в чем-то были неправильными. Даже если бы он попытался, он бы не смог понять, что именно было не так.       — Значит, ты впервые взял в руки настоящее оружие.       Это не было вопросом, но интонация подталкивала его к ответу, поэтому он сказал:       — Да.       — Понятно.       Кор оттолкнулся от стола, посмотрел туда, где сидел Ноктис, и махнул рукой. Затем вновь повернулся к Промпто.       — Ни один новичок, державший в руках это, — он указал на «Горгону», — не попал по цели с первого раза. Я могу отличить случайные выстрелы от неслучайных, и твоя стрельба не вызывает у меня сомнений в твоих способностях. Ты мог бы стрелять гораздо лучше с опытом.       Промпто вдруг вспомнил вечер, поздний ужин и слова, сказанные Игнисом: «Занимаясь чем-то, невозможно избежать определенных высот». Игнис спросил, чувствовал ли это Промпто, когда смотрел на свои фотографии.       — Его Величество привел тебя сюда, рассчитывая, что я дам тебе рекомендацию, — продолжил Кор. — Но я вижу только два варианта. Ты продолжаешь заниматься стрельбой, как любитель, или ты вербуешься в армию и учишься, как профессионал.       Его слова достигли Промпто раньше, чем смысл, в них заключенный. Поэтому, когда он наконец понял, что Кор Леонис предлагал ему стать частью королевской армии, он оказался застигнут врасплох и не совсем знал, как следовало реагировать. Первое, что он ясно осознал, — это то, что ему предложили участвовать в войне. Следующее — что он еще не закончил школу.       — Оба варианта подходят тебе, если ты хочешь стрелять, но каждый из них по-разному определяет то, как и зачем ты будешь это делать, — произнес Кор после короткой паузы, которую он, вероятно, оставил для осмысления Промпто. — У меня нет проблем с тем, чтобы предложить тебе место. Но это армия. Не та жизнь, которая тебе знакома. И это твой выбор. В конце концов, желание стрелять не всегда означает готовность убивать.       Пока Промпто молчал, обдумывая его слова еще медленнее, чем обычно, подошел Ноктис.       — Отнесись к этому как к возможному предложению, — сказал Кор Промпто. — Или как к совету. А с вами, — он посмотрел на Ноктиса, — мы еще поговорим. Позже.       Ноктис уважительно склонил голову, тем не менее спросил с вызовом:       — Так каково твое мнение?       — Я уже все сказал, — ответил Кор. — Теперь либо берите оружие, либо убирайтесь отсюда, Ваше Величество.              

23

             — Что он сказал? — спросил Ноктис, когда они вновь оказались внутри дворца.       Между ними висела тишина. Промпто был слишком задумчив, чтобы говорить, и рассеянно смотрел по сторонам, лишь краем сознания подмечая великолепие интерьера. Часом ранее красота дворца заставила его кричать; слова Кора Леониса оставили его безмолвным.       Промпто открыл рот, чтобы ответить, но почему-то, сам не зная почему, чувствуя между словами и мыслями непреодолимое противоречие, произнес:       — Сказал, что новички не попадали в цель из оружия, которое он мне дал.       — Это практически похвала из его уст. Что тебя тревожит?       Промпто удивленно взглянул на него. Неужели он был встревожен?       — Я так выгляжу? — поинтересовался он.       — Не совсем. Ты глубоко задумался, но не о чем-то приятном.       — Откуда ты знаешь?       — Ты постоянно о чем-то думаешь. Обычно мысли умиротворяют тебя, но сейчас ты выглядишь так, будто врезался в стену.       Промпто, поразмыслив над этим, рассмеялся.       — Неужели ты постоянно смотришь на меня, когда я думаю?       — Как и ты, — ответил Ноктис, и это была правда. Промпто никогда не задавался вопросом, замечал ли Ноктис, но, конечно, он не мог не заметить. — Что Кор предложил тебе?       Помолчав немного, Промпто честно сказал:       — Я хочу сначала переварить это. Потом я тебе расскажу.       — Хорошо, — согласился Ноктис.       Его тон был спокойным, принимающим. Промпто же чувствовал себя так, словно лишился покоя навсегда.              

24

             В предпоследний день августа, а это был вторник, Промпто закончил последнюю работу, которой занимался, после чего обменялся поклоном с Иолой-сан и двумя ее дочерями, благодаря их за то, что приняли его, дали ему опыт и научили его чему-то новому. С их помощью он взглянул на фотографии иначе, нежели прежде, и в его небольшом хобби появилось что-то вроде пути, который он хотел пройти. Это не был путь к совершенствованию, и у этого пути не было цели. Просто дорога, которая позволила бы ему попробовать что-то интересное и необычное. Кроме того, работа также принесла ему много удовольствия. Его коллеги были прекрасны; прощаясь с ними теплым солнечным вечером, Промпто чувствовал это так же ясно, как ощущал прикосновения на своей коже. Далия и Магния были по-своему особенными, разными в своих характерах и отношениях, но одинаково добрыми. Даже Иола-сан, угощавшая его чаем во время их совместных смен, была так любезна и ласкова к нему, как редко бывал кто-либо.       На прощание они подготовили ему подарок — книгу с образцами коллажей и объятия.       На следующий день Ноктис вновь отвел его к океану, но на этот раз они загрузили припасы в лодку и отправились на рыбалку. Это снова было раннее утро, ветер стоял сильный, волны покачивались вокруг них, солнце раскинуло лучи над их головами. Пока Ноктис рассказывал о способах ловли рыбы, о том, какая рыба водилась в этих водах и какую приманку следовало использовать, Промпто внимательно слушал, но, как оказалось, использовать эти знания ему было не суждено, потому что после пяти минут своего первого ожидания возле удочки, накрыв голову шляпой, он прикрыл глаза и задремал. Проснулся он оттого, что Ноктис тихо напевал мелодию из «Робота красной звезды», которого они смотрели накануне ночью. Промпто смотрел на поблескивающие волны, на яркую слепящую синеву, и слушал его голос, убаюканный, мирный и в то же время обеспокоенный собственными чувствами. Он был так доволен, так удовлетворен и так рад, и все эти положительные эмоции были так надежно заперты в нем, потому что он не умел проявлять их, что ему невольно становилось дурно.       Позже, когда они высадились на берегу и разложили все необходимое, Ноктис принялся чистить рыбу, а Промпто наблюдал за ним, чувствуя, что не может оторвать взгляд. Большую часть времени между ними висела тишина, такая же естественная, как тишина, царящая среди океана, нисколько не обременительная в своей гармоничности, не требующая никаких слов. Через некоторое время Промпто попытался развести огонь, но был прерван Ноктисом, который щелкнул пальцами и создал искру, вспыхнувшую столь ярко, что все тщательно разложенное дерево тут же загорелось. Промпто посмотрел на него огромными глазами, ошеломленный — это был первый раз, когда он видел магию вживую, и осознание того, насколько Ноктис был близок с великой силой природы, подчиняя себе стихии, оставило его безмолвным и полным восхищения. Как этот человек мог быть простым мальчиком, любящим видеоигры и ненавидящим овощи, сварливым, эгоистичным, грубым, невероятно добрым — и в то же время настолько особенным, одаренным, неземным?       В ответ на его взгляд Ноктис только косо улыбнулся и вернулся к чистке рыбы. Пахло сыростью, рыбьими кишками; его руки были скользкими, длинные пальцы, создающие магию, доставали из рыбы печень, счищали пленку, покрывающую брюшину, и Промпто, глядя на него, хотел прижаться к нему как можно ближе. Это был первый раз, когда желание прикоснуться и создать связь так яростно обрушилось на него и оставило его растерянным, удивленным самому себе. Но больше всего он был поражен тем, насколько ясно понял смысл этого желания и всего, что за ним стояло. Его собственная личность для него не была предметом размышлений, он не находил ее любопытной, не замечал ее существования, оглядываясь на нее только тогда, когда она отражалась в ком-то, с кем он говорил. И все же как никогда чисто было перед ним его «Я», когда он смотрел на Ноктиса и хотел прикоснуться к нему. Он словно бы ощутил сам себя. Это был настолько непривычный опыт, что он никак не решился создавать контакт, а остался сидеть и наблюдать, как Ноктис чистил рыбу.       В конце их дня, когда лодка стояла на берегу, но их ноги все еще были погружены в песок, а пристань шумела корабельными гудками и криком чаек, Промпто снова обнял его, крепко, тесно, вспоминая объятия, которые на его глазах разделили Магния и Лю. Ноктис обнял его легко, словно никогда не было такого, что он сидел на другой стороне лестницы, отвернувшись; однако осознание, что однажды так и было, делало близость еще более важной, значимой. То, как он прикасался, как будто это было желанно, оставляло Промпто слабым от счастья, вызванного глубокой влюбленностью. Эта влюбленность дрожала в его костях и кричала в биении сердца, но он не замечал ее, так же, как не замечал в себе ничего, кроме того, что был странным. Будто бы слово «странный» описывало все, чем он являлся, хотя спроси кто-нибудь Промпто, что странного было в нем, он бы ни за что не сумел ответить, потому что никогда не знал себя и не понимал, кто он такой.       Это не был их последний день вместе, они бы увиделись завтра и послезавтра в школе, но все же эта поездка расценивалась как своего рода прощание. Возможно, они прощались с ошибками, которые совершили и которые осознали, а может быть, это было что-то более простое, способ проводить лето, как сумерки провожают солнце, а рассвет — встречает его. Промпто попрощался со своей работой и людьми, которые были с ним рядом, и попрощался с неопределенностью, что постепенно покидала его на протяжении лета. Казалось, в последние дни июня у него не было ни мысли о том, кем он станет и чем будет заниматься; теперь же, в последние дни августа, он был настолько переполнен возможностями, что чувствовал себя потерянным.       Последний учебный год он встретил так же, как и годы до этого — со спокойствием и готовностью работать. Это был привычный, удобный ритм, но на этот раз все же иной, нежели прежде, нарушенный новыми впечатлениями и устремлениями. Кордо работал ради того, чтобы стать уважаемым художником. Лю мечтала поступить на инженерный факультет в университете Лейде. Ноктису предстояло стать королем Люциса и закончить войну. Промпто не представлял, что ожидало его в будущем. Он знал только три вещи: он любил стрелять, зимой он должен был сдать выпускные экзамены, и он собирался вступить в армию.