Тем, кто умеет ждать.

      Их свела весна. Их — потерянных, со звёздами в глазах, с добрыми сердцами, наполненными желанием найти себя. Найти друг друга, связать жизни невидимой хрупкой нитью и понять, что значит дорожить. Сынмин смотрит на всех с недавно появившимися сердечками в глазах. Вчера, на горчичном пледе, он чувствовал насколько его взгляд пустой: пробегался глазами по Феликсу, считая, что его веснушки самое обычное явление и почему Чанбину они так нравятся, смотрел на Минхо и не видел очаровательного кошачьего прищура, как считает Чан, а кудри последнего не считает подарком природы и самой милой вещью на свете, как мимолётно замечает Джисон. Младший перестал видеть прекрасное, пока искусство не ворвалось в его жизнь снова. Хенджин, своими изящными руками словно нарисовал в его глазах жизнь. И тогда он восхитился даже чистым небом. Он начал замечать, что у каждого в волосах запутались цветы. Вот например у Чана — гвоздика, говорящая о внутренней борьбе. У Минхо — васильки, приятно гармонирующие с его цветом волос. Неудивительно, что у Феликса — ромашки, отзеркаливающие его невинность и детскую беззаботность (хотя Сынмин знал, что чуть глубже, если покопаться в душе, склад переживаний и скрывающаяся тревога. Но это у потерянных общая черта: у каждого внутренние переживания, подрагивающие пальцы и сигареты в карманах). У Чонина, Сынмин признается, что слегка удивляется, жёлтые одуванчики, характеризующие его как солнечного и счастливого. Кажется, будто раньше у него была распустившиеся акация, клеющая на Чонина клеймо одиночества. Ну или тайную любовь, об этом стоит потом расспросить Хенджина, который язык цветов знал лучше. Однако он уверен, что у Джисона всегда был красный мак, говорящий о вечной любви. Его любовь можно было увидеть в улыбающихся глазах, поэтому если вдруг с ним начнут на эту тему спорить, то Сынмин просто перестанет их слушать. Мак. Красный. И точка. Только он не знает, что у Чанбина с Хенджином. У них цветов нет и вовсе, а если и есть, то меняются каждое мгновение, что не успеваешь даже разглядеть. Сынмин думает, что нужно время. — Хенджин, — они сидят рядом, устроившись вокруг вчерашнего костра, который Чан пытался разжечь с помощью Феликса, пока все остальные, не входящие в их состав бродячих, ушли дальше куда-то по расписанию. Чан впервые этому расписанию не следует. — Что значит акация? — Почему ты так резко? — старший поворачивается к нему, локтем уперевшись о собственное колено и укладывая щеку на свою широкую ладонь. — Не знаю, у неё много значений. И тайная любовь, и признание своих ошибок, и одиночество... Но я больше склоняюсь к первому варианту. В хорошее всегда легче поверить. Сынмин улыбается, как ребёнок, коим перестал быть ещё в приюте. Смотрит в хенджиновы глаза и наконец понимает, что он в них находит. «В его глазах - потерянное детство, беззвучная боль и крики. Такие громкие молчаливые крики. В них я видел нечто родное, нечто потерянное слишком давно» Себя. Они ведь одинаковые почти, только в другом смысле этого слова. Дополняют друг друга, словно детский пазл, и почему Сынмин понял это только сейчас — тайна. Хенджин давно решил, что зря убегал от своего дома, который нашёл в чужих глазах. Что зря убегал от людей, которые в этом доме тоже поселились (в сынминовом сердце, оказывается, так много места), и невольно обводит взглядом Чана с Минхо, в шутку ссорящиеся из-за костра. Они двое рядом с ним постоянно и чтобы не случилось, никогда не отказываются от него. Чан вообще никогда не откажется от тех, кого однажды приютил, и Феликс — ходячее тому подтверждение, поэтому получить объятия с самого утра от Минхо было лёгким потрясением. Они общались по звонку всего пару раз, один из которых произошёл, когда Хенджин только уехал, а другой перед лагерем, потому что звонить Чану от чего было страшно, хотя тот помнил наизусть оба номера. Феликс однажды узнал, что такое предать Минхо. Огромную роль играла их родственная связь, они всегда в детстве ходили за ручку и Минхо утирал чужие слезы, если у того не получалось сделать куличик из мокрого песка. Он хотел быть всем для Феликса: последнюю конфету отдавал ему, даже если это была его любимая, переключал на телевизоре свои интересные мультики, на чужие, лишь бы только Феликс не расстраивался, и просто всегда был рядом. Поэтому по Минхо ударил отъезд. Феликс просто сбежал. Без записки, сообщений, последних слов или даже какой-то надежды на свое скорое возвращение. Они уехали из своего родного дома, чтобы построить его в другой стране. Минхо этот дом сразу же нашёл в Чане. В Чане, который приютил на время у себя, пока старший из Ли не сможет заработать минимум на жильё. Потом нужно было оплачивать учёбу брата, кормить его и поить, потому что Минхо за это взялся. Минхо пообещал самому себе, что не откажется от него даже в критической ситуации. Минхо был тем, кто ненавидел их родную мать за выпивку и насилие, которое, будто воздушно-капельным путём, передалось ей от их покойного отца. Раньше все было хорошо, Минхо бы ответил, что жил в своей мечте, вспоминая сладости, которые приносила им мама после работы, их домашнюю кошку Беллу, у которой был белоснежный кончик хвостика, тёплая кровать и любящие родители рядом. Но он взрослел. И за улыбками родителей скрывалось то, что он предпочёл бы никогда не узнавать, чтобы перестать вспоминать своё детство с ломающей рёбра болью. Феликс вернулся в Австралию по первому зову их мамы. Оставил в чужой стране родного Минхо, тянущегося к нормальной жизни, которая: «Ещё немного, Ликси, со следующей зарплаты я смогу снять нам квартиру. Нам ещё просто повезло с Бан Чан-щи, он ведь неплохой вроде бы. Иначе ночевали бы уже давно на улице...» Он ведь снял тогда квартиру. И они прожили долгие два года в ней, пока Феликс не исчез. Потому что тогда Минхо забрал оставшиеся деньги с аренды, перевез все вещи к все еще заботливому Чану и исчез тоже. Только через год стало ясно во что он ввязался и последствия тех дней он до сих пор вывозит на себе. Страшно, когда на теле остаются шрамы. Страшно от шрамов, напоминающие время, которое нужно забыть. Минхо всю свою жизнь в этом страхе проводит. Хенджин это знает. — А где Чанбин? — Феликс ютится между Чонином и Джисоном, словно третий лишний не только с ними, и смотрит на Сынмина. — Ему плохо стало, — вместо Сынмина отвечает Лис, похлопав рядом сидящего Феликса по колену. — Попросил не тревожить. Сынмин старается проигнорировать угасающий лунный свет в феликсовых глазах (потому что веснушки — созвездия, соединяй как хочешь и придумывай новые) и рефлекторно хватается за запястье Хенджина, когда тот поднимается с места. Младший смотрит с читаемым вопросом: «куда?», а Хенджин заботливо расцепляет чужие пальцы вокруг своей руки. Ничего не отвечая, он обходит Чана с Минхо и скрывается за деревьями, открывающие чуть дальше путь до поля. Теперь блеск в глазах угасает у него. — Иди за ним, — Минхо не отвлекается от подбрасывания веточек в горящий костёр, обрывая иногда зелёные листья. — И Феликс пусть к своему тоже валит, не мельтеши лишний раз перед моими глазами. Сынмин улыбается. Чан вновь ругает Минхо за свой длинный язык, пока Феликс взвешивает все «за» и «против» (Чанбин же просил не беспокоить, но «за» все равно становится больше). А сам он продолжает сидеть около костра, протягивая холодные ладони к горячим языкам пламени. Сынмин обязательно к Хенджину присоединится, согреет его шею своими огненными ладонями, но сейчас ему бы самому согреться, чтобы было что отдавать. Лагерь заканчивается через день. И тогда он не знает, что с ними будет. Вернётся ли Хенджин в то место, где все это время скрывался? Один или может заберёт с собой Сынмина? А может все же оставит его на родительские шеи, как единственного наследника их большой компании, на которую ему плевать с высокой колокольни и вообще-то ему французский выучить надо, чтобы двойку в электронном дневнике не получить. Сынмин решает, что не потеряет его снова. Сынмин уверен, что ему никого, кроме Хенджина рядом, не нужно. С Хенджином же всегда идёт Чан и Минхо, а с последним — Феликс. За Сынмином всегда шумные Чанбин и Джисон, а Чонин к ним как приклеенный теперь. И почему все так идеально складывается — не ясно. Но ясно одно. Вот бы май никогда не заканчивался. — Ты как себя чувствуешь? Чанбин, в семнадцати градусную температуру за бортом, натягивает одеяло до подбородка, лежа к Феликсу спиной. С приходом младшего в домик ворвался запах недавнего костра и клубничной жвачки. Чанбин не знает даже что лучше: свежий вечерний воздух или порыв сладкого вперемешку с жженым. А ещё он не знает, как он чувствует себя на самом деле. Становилось откровенно тяжелее терпеть боль по всему телу, а осознание того, что обезболивающее, выписанное врачом ещё несколько лет назад, не помогало, пришло почти сразу же. Его врач был всегда на связи. Сейчас звонить ему не хотелось. — Я в порядке, — Чанбин зарывается в одеяло глубже, несмотря на то, что уже становилось в нём жарко. Феликс не отвечает. Молча встаёт с кровати и старший не видит, что тот делает, но надеется, что все же уйдёт. Одновременно этого и не хотелось — Веснушка стала частью чего-то важного и большого в его жизни, Феликс принял его больное и израненное сердце в свои вечно горячие руки, чтобы подлатать. Впервые Чанбин жалеет, что его сердце больное не из-за чувств. Феликс как будто его мысли читает и садится на край кровати (старший ощущает это своим телом, а ещё доски негромко скрипят). Тянется мягкой ладонью к чужим волосам и зарывается в них с нежностью на пару с волнением, оно ощущается в слегка подрагивающих пальцах и может немного неуверенных движениях. Чанбин эти неуверенные действия обожает — тогда он понимает, что Феликс живой. — Завтра последний день, — Чанбин игнорирует то, как нервно и громко Феликс сглатывает перед тем, как сказать. — Если тебе станет легче, не хочешь сходить со всеми на озеро? Джисон искупаться хотел и уговорил Чана вместе с ним, а ты ведь знаешь, что мы как приклеенные друг к другу ходим... Да, Чанбин знал. Именно поэтому он потерянных и любит. Именно поэтому он счастлив, что находится в их числе и что в их числе также находится Феликс. Боже, как же Чанбин был влюблен в него. — А? — Я молчал. — Нет, ты вроде сказал, что... что влюблён в меня, хен. Феликс заливается солнечным смехом, уже давно убрав свою ладонь с чужих волос, и щекой приземляется на чужое бедро, чтобы хотя бы мимолётно увидеть выражение лица. — Я конечно хотел услышать что-то вроде «да» или «нет» на своё предложение, но ты просто очаровательный, — Ликс не унимается, продолжая подтверждать своё звание солнечного мальчика в чанбиновой жизни, и прижимается к лежащему чуть ближе, удостоверившись, что не причиняет этим никакого дискомфорта. Бин в свою очередь старательно прикрывает покрасневшие кончики ушей и свои вечно бледные щеки. Нет, они правда знают, что влюблены в друг друга, но никто и ни за что не признавался в этом вслух — это было не за чем. Но видеть радостную улыбку Феликса из-за такой маленькой вещи по истине удивительно и одновременно приятно. Феликс ответа не ждет, жмётся лишь ближе, как будто сквозь толстый слой одеяла пытаясь почувствовать нежную кожу, и закрывает свои глаза-фонарики. В голове рой мыслей и как бы их жужжание приглушить — абсолютно точно мешают наслаждаться моментом. К ним присоединяются лучи жаркого майского солнца, падающего будто бы специально лишь на прикрытые веки и капельку одеяла. Чанбин же эту картину находит не просто прекрасной, а завораживающей. Вот бы смотреть на это вечность. Вечность для них — недосягаемость. Но Феликс готов эту вечность для них воссоздать. Она не будет чем-то большим, чем иллюзия вокруг их чувств и их самих, но Чанбин чувствует, что именно в этом он и его сердце нуждается. Они и их сердца. У Феликса под рёбрами все ещё страх галактического масштаба потерять, а в голове осознание, что для всех потерянных всегда существует лишь галактика. Они делят её на восьмерых — у кого она в глазах, у кого в мыслях, а у кого в сердце. И кажется на самом деле, что у всех и везде, но Ликс прекрасно осознаёт, как технично Чан умеет своё сердце блокировать. Ничего из него не уйдёт и ничего в него не попадёт — миллионы звёзд и планет тому не исключение. И Минхо ведь почти точно такой же. Их всегда восемь. Не бывает, чтобы их было девять или семь. Наверное поэтому Феликс любит вечности. — Я схожу на озеро. Но если меня сожрут мошки, то в этом будешь виноват ты. — Не спихивай на меня всю вину! — у Ликса в голове мысли жужжать перестают и он неторопливо открывает свои глаза, чтобы не ослепнуть от солнца. — Все мы будем виноваты перед тобой. Чанбин фыркает. Точнее, издаёт что-то похожее на то, что издают обычно ежики (Феликс воссоздаёт параллель в своей голове и решает, что Чанбин и есть еж). — А ты сейчас спихнул ответственность на других? — Они не узнают. — Боже, Феликс...

***

Сынмин ладони свои согрел ещё час тому назад, когда персиковое солнце только грозилось сесть за горизонт и перестать освящать. По просьбе Кудрявого глянул, где Феликс, и увидев его спящего в чанбиновой кровати, не удивился ни капли. Осталось только прийти к Хенджину, согреть его шею своими ладонями и снова уйти к костру из-за морозного ветра в поле. Сынмин знал, что Хенджин именно там — оттуда звезды, как на ладони, смотрят своими добрыми глазами на зелёное поле, каплей гуаши раскинувшиеся на почти весь бумажный лист, и будто бы на них. Хван сидел среди высокой травы. И хотелось бы попросить встать и осмотреть старшего с ног до головы, чтобы удостовериться, что никаких вредителей он не подхватил, но Сынмин сам присаживается рядом. Комфортнее всего молчать. Особенно в его присутствии. — Я знал, что ты придёшь. — Откуда? — Звезды сказали, — Хенджин рассматривает отражения созвездий в чужих карих и готов поспорить, что только что открыл новое. Сынмин на чужие слова лишь весело усмехается. От Хенджина пахнет крепким, недавно заваренным кофе, скорее всего Минхо о нём позаботился, а ещё, кажется, он не нуждается сейчас в тепле и шерстяной колючий свитер тому подтверждение. Вот бы сейчас стать ещё ближе... — Сегодня будет дождь, — Сынмин прерывает свои мысли, не решаясь сорвать пару клочков травы. От чего то на звезды смотреть не хотелось. — Солнце было огненно-красным на закате. Поэтому, может, пойдём по домикам? Я не хочу заболеть здесь и... Его прерывают. Лопатки встречаются с акварельной травой, обычно оставляющая свои метки на одежде, и кажется, что Сынмин давит своим весом около десятка полевых цветов. Однако сейчас это не важно, когда напротив тебя блеск чужих глаз, вопрос о смысле жизни и его ответ, ярко-красной ручкой выведенным под глазом: «любовь». Только кажется, что это не красные чернила вовсе, да и не похоже это на буквы — Сынмин точно видит чужие слезы прямо перед собой. Как же много он хранил в себе. Сынмину хочется коснуться не щеки. Ему хочется коснуться сердца. Хенджин вновь прерывает его, он словно действительно читает младшего лишь по глазам, и не позволяет свои слезы стереть. Пусть ползут даже, собираются на подбородке и падают на сынминовы щеки. Но сейчас искусство соединяется воедино. Он целует его. Он — в колючем шерстяном свитере и своих стёртых на коленях штанах, с неаккуратно собранными волосами в хвостик и выбивающимися прядками чёлки, — целует его — в одной серой футболке и единственных домашних шортах, которые принадлежали на самом деле не ему, со своими дрожащими пальцами и волосами, пропахшими никотином. Сынмин теряется. В особенности когда начинает крапать дождь, но это не становится причиной разорвать поцелуй. Наоборот — он надавливает на чужой затылок своей ладонью, пока другой рукой убирает мешающие шелковистые пряди за ухо художника, и не перестаёт сминать чужие пухловатые губы, которые двигаются в ответ. Хенджин становится его зонтом сейчас, нависая сверху и закрывая его от мерзких ледяных капель дождя. Сынмин чувствует, как тот дрожит и как рвано двигаются хенджиновы губы на его, поэтому наконец-то отстраняется. Его согретые ладони больше не горячие, но он все равно старается помочь — лезет ладонями к шее, поглаживающими движениями опускается к груди, и доходит до конечной точки, забравшись ими под чужой свитер ближе к сердцу. Ближе. Нужно ещё... Внезапно исчезли все слова в голове. Хенджин лишь осознавал то, насколько красив его Сынмин при еле заметном свете луны, моментами выглядывающую из-за туч. Хенджин ведь тоже Сынмина скрывал. Своей спиной защищает от дождя, как тучи прячут за собой луну. — В комнате, полной искусства, я бы смотрел на тебя, — Сынмин касается его сердца. Хенджин же считает, что он — его сокровище. И смотрит он на него точно так же. — Стихотворение Амари Мерсо? — К сожалению, продолжения не знаю. Продолжение и не требуется. Они уже слишком близко друг к другу. — Ты простудишься, — Сынмин приходит в себя первый, понимая, что дождь вовсе не иллюзия и что не чувствует он его только из-за чужого тела. — Пойдём, я попрошу Чана сделать тебе горячий чай с лимоном. — Мне больше нравится чай с медом и с молоком, — Хенджин приподнимает уголки губ в еле заметной улыбке и где-то за очередным холмом наконец таки открывается солнце.

***

— Пошли, Феликс сам ему мёд принесёт, — Минхо в очередной раз старается Чана утащить подальше от их временного логова, потому что осточертело смотреть на все тот же костер и на все те же деревяные домики, которые, благодаря густому лесу, вовсе не попали под дождь, и на все те же лица. Он хотел смотреть на одно единственное, в месте, где никто не сможет прервать его от любования искусством (Чан же считает, что искусство это все они, вместе собранные, как детский пазл. Минхо в глубине души считает так же, но ещё глубже понимает, что проживёт без каждого в их бесконечности, но не сможет без Чана). — Но вдруг понадобится что-то ещё... — Чан упрямо Минхо тормозил, упираясь особенно сильно ногами в землю и стараясь своё запястье из чужой хватки вырвать. — Да подожди ты! Не могу я! — Почему не можешь? — Минхо хватку ослабевает, но не позволяет Чану руку вырвать, потому что тот определённо захочет выстроить между ними дистанцию. Минхо же был против – после их последнего разговора этих дистанций было предостаточно. — Минхо, мы не должны... — Кудрявый делает паузу, устремляя взгляд вниз и цепляясь им за солдатика, ползущего к высокой траве. Чан же на корточки опускается и выставляет перед ним ладонь, дожидаясь, пока тот на неё заберется. Кошаку кажется, что продолжения стоит и не ждать. Цепляется за последнюю сигарету в пачке и отходит на два шага назад (он отступает. Впервые за долгое время он не движется навстречу, а наоборот — даёт больше пространства и свободы). Минхо впервые кажется, что своим присутствием заставлял Чана задыхаться. Тот все ещё светит своей солнечной улыбкой, посматривая на солдатика в своей ладони, и кажется, что трава вокруг становится зеленее. На небе ведь тучи и уже севшее солнце, а акварельные цвета травы заставляют слегка зажмуриться. Минхо кажется, что он теряет солнце. — Понимаешь, я хочу оставаться для тебя другом. Младший усмехается. Держит ладонь в кармане тонких спортивок и смотрит все равно на небо. Там словно бы должны через мгновение загореться звезды, вселяющие в минхоновское сердце надежду. И так было всегда – Минхо верил звёздам. Он не докуривает сигарету. Тушит её носком потрепанных кроссовок и шмыгает носом (уверяет себя, что это ветер холодный, а не слезы скапливаются на глазах. Они ведь самое драгоценное, что у него есть, и не собирается он плакать). — Как давно ты понял? — Понял что? Чан бросает осторожный взгляд на стоящего рядом. На его ладони уже нет солдатика, но он все ещё держит её раскрытой, будто бы прося Минхо взять его за неё. — Что я хочу заменить тебе вечность. Кудрявый поднимается с корточек и сам берёт младшего за руку. Смотрит на него теми же глазами, которыми на Минхо смотрит Феликс, — всезнающими. Кошаку хочется единственного. Уйти. — Нет, я больше так не могу, — Минхо вырывает свою ладонь из чужой хватки и тыльной стороной вытирает свои слезы, успевшие достигнуть его губ. Он медлит всего пару секунд, хочет сказать ещё кое-что, но так и не сказав – уходит. — Нет, Минхо! — Чан перехватывает чужое запястье, заставляет его задержаться на несколько секунд перед тем, как начать вырываться. — Да отпусти же ты меня! — Я был не прав! — Кошак устремляет стеклянный взгляд на опущенную чанову голову и глупо хлопает своими ресницами, словно не расслышал. — Слышишь?! Не прав! Я не думал, что так больно будет смотреть на то, как ты уходишь... Чан никогда не видел, как уходил Минхо. Чего бы это не касалось — Минхо старался быть рядом каждое мгновение и покидал его только тогда, когда Чан сам же уходил. Кошак ловит взглядом загоревшуюся звезду. — Как-то быстро ты передумал, Чан. Минхо знал, что он — нестабилен. Знал, что тот старался скрыться от самого себя, пытался быть правильным, и боялся осуждения. Он знает, что Чан не готов самого себя настоящего понять, не то чтобы показать остальным, но если он будет рядом как парень, то... — Мне казалось, что быть другом для тебя – единственное, что я могу сделать, — Чан смотрит все ещё на траву, слабо освещаемую лунными лучами, а Минхо смотрит наверх, на звезды. — Я не хочу терять тебя. И я не знаю, что к тебе чувствую на самом деле, поэтому быть твоим близким меня устраивало. Однако Минхо хотел уйти. Его это не устраивало. Кошак считает, что натерпелся достаточно и больше не хочет продолжать любить. У него ведь и не получится после того, как Чан из его жизни исчезнет — он первый и последний, кого тот любил по-настоящему, с детской искренностью и приторно-сладким обожанием. — Я хотел бы стать для тебя больше, чем друг, но я до сих пор не уверен, что... Понимаешь, я всю свою жизнь молился, постился и любил девушек, — Чан запястье минхоновское невольно сжимает сильнее, только тот не протестует и считает взглядом количество фонариков-маяков на небе. — Но с появлением тебя мне хочется все бросить. И это неправильно! Мечтать о тебе, постоянно чувствовать твой запах рядом. Знаешь ведь, что твой запах въедается в мои футболки и не сходит даже после стирки... Так о друзьях не думают, не говорят и не мечтают. Минхо пах свежестью. Свежей росой на лепестках ромашек, в поле за десятки километров от города. Поэтому Чан природу обожал. — Я никогда не видел в тебе друга. Чан поднимает свой взгляд, Минхо же его опускает. — Минхо, как ты можешь... — Чан, прекрати делать мне больно. — Я правда не знаю кого я вижу в тебе, — Чан смотрит не в карие, он смотрит сквозь. Минхо это чувствует, однако собственный взгляд не сводит. — Но если я могу быть рядом с тобой только в роли твоего парня, то я... не буду против? — Ты идешь на жертвы. — Потому что ты дорог мне, — Кудрявый выпускает чужое запястье, полностью уверенный в том, что Минхо сейчас не уйдёт. Он больше не хочет смотреть на то, как его покидают. — И ты ведь сможешь помочь мне разобраться в своих чувствах к тебе? — А если их нет? — Минхо отводит взгляд, чтобы не позволить себе заплакать снова. И вряд ли его слезы были бы видны в темноте, освещаемой лишь далекими звёздами и луной. — Что будет тогда? Даёшь мне надежду, чтобы потом её забрать? Я попросил перестать делать мне больно. — Минхо, я просто не готов тебя терять... — И ради моего присутствия, ты готов стать моим парнем? — Он вскидывает брови, резко возвращая свой взгляд на Чана, и правда хочет спросить шутит ли он сейчас. — Мне нужно... — Тот набирает побольше воздуха и открывает рот, чтобы продолжить, но лишь выдыхает и собирается с мыслями ещё долгие четыре секунды. За это время Минхо мог бы развернуться. — Понимаешь, я люблю тебя. То есть, люблю как бойфренда, хочу видеть тебя рядом с собой, делать тебя счастливее, целовать в конце концов. Но я всю свою жизнь был на другой стороне баррикады, понимаешь? На той, где это — ненормально. На той, где люди приходят ко мне с этой проблемой и раскаиваются за то, что полюбили свой пол. Я был тем, кто твердил о грехах, всю свою чёртову жизнь. И я готов это все разрушить, если ты согласишься немного... просто немного подождать. Чан смотрит вновь куда-то вниз. Неловко чешет затылок, тихо добавляя извинения, а Минхо не понимает за что тот извиняется. И не понимает почему плачет снова. Минхо ведь никогда не надеялся на взаимность, как бы сильно его глаза не горели и действия не говорили обратное. Просто Кудрявый такой — его любить невозможно. А Минхо любит. — Ты там вроде боялся, что мелкие делов натворят, пока нас нет, — Кошак утирает мокрые щеки рукавами своей толстовки и невольно расплывается в улыбке от мысли, что все наконец-то началось налаживаться. — Я тоже хочу чай с медом. — Я тебе сделаю. — Буду признателен. Только не малиновый мёд Феликса, он нихрена не сладкий. Чан смеётся, потому что знал, что Минхо врет и на самом деле малиновый мёд ему нравится. И теперь он сам тянется чужую ладонь забрать в свою, чтобы окутать теплом и потянуть за собой. Тот впервые чувствует, что находится в безопасности. Они доходят до костра в тишине, иногда прерываемой жужжанием разных неприятных насекомых или шмыганием носа Минхо (он винит в этом Чана, а тот лишь снова смеётся). И когда вокруг костра никого не находят — хмурятся. — Может собрались где-то? — Кошак хлопает ресницами, глупо рассматривая костёр, явно нуждающийся в паре дров, а потом переводит взгляд на два домика чуть дальше. Чан не отвечает — он продолжает минхоновскую ладонь сжимать своими пальцами и тянет его за собой к одному из домиков, где горел свет. Дверь оказывается открытой. Там, на каждой кровати, понурив головы сидели почти все — Чонин прижимался к джисонову боку, Феликс рассматривал своё единственное кольцо на правой руке, Хенджин будто бы уснул у Сынмина на коленях. Буквально через секунду оказывается, что он не спал вовсе, когда быстро реагирует на звук открывающейся двери. Реагируют все. Только почему-то вздыхают без улыбки на лице. — А где Чанбин? — Чан глупо хлопает своими ресницами и цепляется взглядом с феликсовым. У того слезы беззвучно стоят в глазах, а пальцы предательски дрожат. — Феликс? — Ему стало хуже и... Тот не успевает договорить, как воздух перехватывает и слезы сами бегут по созвездиям из веснушек. Чанбин обещал, что посчитает их все. — Его увезли только что в город, — Сынмин договаривает за Веснушку. Красный нос сдает его и говорит о том, что тот тоже плакал. — То есть, как? — Минхо выпутывает свою ладонь из чановой и трет свои щеки, все ещё влажные от недавних слез. Минхо начинает чувствовать себя виноватым ещё тогда. Чан нужен был бродячим в этот момент, особенно ему, но тот эгоистично повёл его за собой только лишь ради того, чтобы заставить признаться в своих настоящих чувствах. И настолько ли важны были эти чувства? — Все будет хорошо. Чан улыбается. Осматривает каждого своим добрым взглядом. Феликс особенно в этот взгляд начинает верить. В его свидетельстве о смерти было написано, что он умер 11 мая в 2:56. Чановым голосом у каждого повторяется одно и тоже. Все будет хорошо. Феликсу разрешили забрать часть чанбиновых вещей. Остальные не хотели долго горевать, знали, что ему такое не понравилось бы, но Феликсу нужны воспоминания. Он не хотел больше влюбляться — Чанбин стал его вечностью. Все будет хорошо. Сынмину пришлось закончить школу без помощи его старшего. По ощущениям, тот буквально минуту назад ворчал на сынминову безответственность и объяснял ему тему по химии. На самом деле его не было уже неделю. Все будет хорошо. Минхо хотел извиниться. Казалось, если бы не он, то ничего бы не случилось. Феликс гладил его по плечам и улыбался. Говорил, что тот ни в чем не виноват. Говорил, что Чанбин бы сделал Минхо сейчас сливу за грустную мордашку. Все будет хорошо. В его свидетельстве о смерти было написано, что он умер 11 мая в 2:56. Только это была ложь — он жил. В вещах, в вечерней прохладе, в морских волнах, в сердцах. В феликсовой вечности. Он все ещё дышал, улыбался и вредничал. Он все ещё был живым. Живыми оставались и все потерянные. Чонин чаще будет смотреть на небо, ведь там звезды. Хенджин чаще будет рисовать Сынмина с цветами вместо шрамов. Спустя несколько лет Чан оставит церковь и позаботится о том, чтобы Минхо полностью излечился от ошибок своего прошлого. Джисон заберёт Чонина из родительского дома, когда отец оставит на нем не заживающие раны. «Можешь забыть дорогу домой» — по Лису это не ударило. Он не считал это место своим домом, потому что джисоновы глаза, хранящие в себе много тайн и сокровищ, являлись им. Сынмин сбежит из дома и будет жить вместе со своим художником, картины которого спустя много времени окажутся на выставках. Одной из немногих будет утреннее поле, сверкающее от солнца озеро и мелким почерком в правом нижнем углу: «Место, хранящее воспоминания. Люди, которых я оставил там. Посвящено ему» Вот бы май никогда не заканчивался.