Тем, кто умеет ждать.

      Весной состоялся школьный лагерь. Хотя от школьного тут было лишь слово — директор был добрым дяденькой, который привилегии раздавал кому не попадя и все пользовались ими, чтобы позвать своих друзей. Поэтому Чану, как одному из главных организаторов, было больно смотреть на список людей, умещающихся еле как на три с половиной листка (Бог любит троицу). И куда этих всех людей девать было главным геморроем. Пришлось менять место и жильё на деревянные домики, расставленные посреди леса. Пройти километр по прямой и можно было выйти в поле, а если свернуть направо и пройти ещё добротных три, то встретить небольшое озеро. И Чан был в восторге — уже за два дня до начала он представлял, как рано утром идёт встречать утро на свежим воздухе посреди цветочного поля. Как позовёт сюда всех своих бродячих детей и предложит поиграть в слова, сидя на горчичном пледе и еле как на нём умещаясь. Коротко говоря, Кудрявый имел контакт с природой. Чего нельзя было сказать о Минхо и Сынмине. Они эту природу губят пластиком и как после этого ей в глаза смотреть. Джисону с Чанбином было плевать, где вдохновение искать, поэтому под щенячьими глазками Чана устоять не смогли (ну, откровенно говоря, Сынмин тоже сыграл свою роль, он все еще эмоционально истощен и нестабилен). За Джисоном потянулся Чонин. Хотя последний относился к тому числу людей, которые как раз таки имели отношение к школе, но Хан просит не снимать с него розовые очки, чтобы продолжить мечтать. Потому что этот школьник сам приходит к Чану и просит поселить его если не к Джисону, то хотя бы рядом. А кто Чан такой, чтобы своему другу это не рассказать. За Чаном потянулся Феликс. Ребенок солнца, влюблённый в гром и тучи (а еще в теплое сердце), был рад, когда остальные тоже рады. Май начался превосходно для каждого: они, потерянные среди жизненных дорог, у кого она из жёлтого кирпича, а у кого из стекл, по которым приходится танцевать, нашли начало нити и потянулись друг к другу, прямо как подсолнухи на солнце (как те самые почти в середине поля). Первое утро лагеря они встречают вместе, еле выжившие в душном автобусе, который отправлялся в шесть утра с окраины города, но от чего то безумно довольные. Только свою полноту чувств каждый показывает по разному. — Сынмин-а, — Минхо хлопает названного по плечу и кивает в сторону. — Пошли в кустах погадаю. — Если ты хочешь утянуть его покурить, то можешь не шифроваться, — кричит Чан, когда Кошак тянет Сынмина действительно в кусты. — Я ромашки видел в поле, пойдём прогуляемся? — Феликс виснет на Чанбине, который ворчит уже по сценарию и тащит на себе почти все сумки. — Тоже гадать будешь? — А хочешь? По лепесточкам. «Любит не любит». — Лучше венок сплети для Чана, у него скоро мозги вскипят, — Чанбин кивает на Кудрявого, который этих двоих уже взглядом прожигает. Неужели они тоже его бросят? Не хватало ещё, чтобы Джисон тоже капитулировал. Точнее. Он уже. Сидит на траве с Ян Чонином и воркует. — Бесите, — шипит самый старший из команды потерянных и делает успокаивающие вдох-выдох. — Нужно найти гармонию с природой, Чан, гармонию с природой... Гармония не находится. Даже тогда, когда Ликс приносит ему венок из ромашек, а Чанбин ворчит о том, что вообще-то он любит, а не любит (кого или что он не говорит, утаивает информацию для своего сердца, которое явно не в ладах с его душой и мозгом). Первый день суматошный для каждого, а для организаторов — не то слово. Поэтому, расселив всех наконец-то по домикам (здесь старший тоже постарался, чтобы дети держались вместе), на собрании «ответственных и отважных» приняли решение на сегодня отдохнуть. По программе лишь уютный вечер у костра, а пока погода тёплая, то можно дать разрешение на прогулки. И они собираются на горчичном пледе. Среди ромашек, колокольчиков и гвоздик. — Жуть! — Хан кутается в толстовку с капюшоном и кажется отказывается контактировать с природой. — Я на себе уже второго жука вижу, Чан-хен. «Чан-хен». Кудрявому перехотелось быть старшим, потому что теперь, чтобы не случилось, всегда будет это «Чан-хен». — Да брось, от семьи не отказываются, — пожимает плечами Хван и получает от Белки лёгкий подзатыльник. — Ну что за драка? Вы что в детском саду «трусы на лямках»? — Минхо глаза закатывает и спиной падает на плед. Он единственный, кто занимает столько места. — Ты наш воспитатель. — Чёрта с два я буду воспитателем таких бестактных детей. — А Чан не жалуется, — Ли младший пожимает плечами и усаживается на траву. Отходил за кофтой, чтобы не замёрзнуть, поэтому прошляпил свое место. И Минхо смотрит на Чана изучающе. У того уже уставшие глаза и напряжённые плечи, поэтому он поднимается с пледа и стремится сделать старшему массаж. Феликс этим пользуется и уютно устраивается на пледе. — Лагерь закончится и ты поковыляешь в свою Австралию обратно. — Минхо! — Он заноза в заднице, — возмущается Кошак и смотрит на Бана. Под грубыми ладонями Минхо напрягаются чужие плечи. Пальцы их сжимают нежно и пытаются расслабить, Феликс все еще смотрит на своего брата всезнающим взглядом. Минхо смотрит на Чана так, будто в этом гребанном мире никого больше нет. Чан смотрит так на всех. Минхо не может смотреть в другие глаза, кроме тёмных чановых, потому что был влюблён в них. У Чана в глазах отражаются гвоздики. Чуть глубже — вопрос галактического масштаба о звёздах, планетах и потерянных жизненных ориентирах. — Держи, — подошедший Чонин протягивает Белке спрей от насекомых и садится рядом, на край пледа, где Джисон уже вовсю обрабатывал свою одежду от вредителей. — О, я думал у ясельной группы сейчас тихий час, — Ли старший отвлекается, смотря на Лиса (вообще-то Фенек, поправляет обычно Джисон, но каждый пропускает это мимо ушей) — Почему бы тебе не шутить так про Сынмина? Он младше меня. Сынмин нить разговора не уловил. Он зажат между Джисоном и Чанбином, напротив него Минхо, делающий массаж Чану, а по сторонам Феликс с Чонином. И когда его круг общения с двоих людей превратился в это, он не может сказать точно. Просто бесконечно тянущиеся месяцы, отдающие запахом отчаяния и голубики, в миг превратились в неопределённый промежуток времени. Если спросить примерное время, когда Сынмин стал ночевать не в своей комнате, то ответы всегда будут разными: неделя, месяц, год, вечность. И никогда не найдётся правильного. И даже сейчас, под приятно палящим солнцем, среди полевых цветов и заразительного смеха, Мин не может ответить честно отпустил ли он. Французкий — язык любви и страсти. И Сынмин продолжил изучать его в надежде, что однажды признается ему. «Le plus beau mot que je pourrais prononcer c’est ton nom» Он вычитал это в одном из учебников, заучил наизусть, выжег на своих ребрах, шепчет, словно молитву. И даже если он не сможет признаться, то никогда не скажет эти слова другому человеку. Упасть в свои мысли, без шанса вернуться в настоящий мир, ему не дают: Джисон хватает заботливо чужое запястье, достаёт из кармана спортивок синюю ручку и ведет чернилами по местам, где раньше заживали ожоги. Он рисует кривые силуэты цветов, используя ожоги в качестве сердцевины ромашек. — И пусть растут цветы на ваших шрамах... Знаешь, кто это сказал? Сынмин не знает. Поэтому мотает головой, не поднимая взгляда. — Я тоже не знаю. Мне говорила так мама, когда я в детстве падал с велика или когда дрался с соседскими ребятами за найденный камень, — Хан не знает, когда наступит конец этим ожогам, но рисует, рисует, рисует. — Не смотри так на меня, коллекционировать камни в мое время было самым популярным занятием. А Сынмин и не смотрел ведь. Но после этого замечает, как его друг улыбается. И не может сдержать улыбки в ответ. — Значит ты был несмышленым ребёнком? — Он им и остался, — вклинивается в разговор Чанбин, изрядно уставший от всего балагана. — Слушайте, а может до озера сгоняем? — Джисон умело игнорирует в свою сторону насмешки. — Через час у нас костёр, так что сиди на жопе ровно, — устало просит его Чан и тихо благодарит Минхо за заботу. Хан дует губы, словно ему пять лет, а Чонин протягивает ему шоколадную конфетку. Все, что нужно для джисоновского счастья. — У нас перекур, — осведомляет Минхо, когда крадёт Сынмина за дальние высокие кусты, за которыми расстилается дорога до телевышек. В сторону этих телевышек они и идут, Кошак предлагает младшему сигарету, а тот отказывается, мол, курил недавно да пальцы воняют неприятно, а скоро уже ужин. Несмотря на весну было тепло. Сынмин в одном свитшоте и брюках, а Минхо в толстовке и шортах. Спросить конечно хочется, не холодно ли его ногам и не боится ли он подцепить среди густой и высокой травы что-нибудь. Старший бы наверняка ответил, что это пустяки и бояться подобного точно не стоит, потому что в жизни бывают проблемы и посерьёзнее. Проблемы посерьёзнее расцветают у Сынмина на руках, а у Минхо — в легких. — Хенджин здесь. Сынмин останавливается. Никотиновый дым от чужой сигареты все равно летит в его сторону. И младший не знает от чего слезятся глаза. От едкого дыма или от того, что он здесь. — Зачем ты говоришь мне это? — Затем, что мне не все равно, — Минхо присаживается на корточки и срывает одну ромашку среди тысячи ей подобных. Топчет окурок носком кроссовка, когда поднимается с земли и кивает в сторону телевышек. — Прогуляемся или назад? Сынмин выбирает первый вариант. — Тут недалеко есть какая-то площадка, — шепчет Джисон на ухо Чонину, когда все сидят вокруг костра и греют свои руки. — Не хочешь свалить? — Какая площадка, мы в лесу, — Лис ворчит в ответ, но демонстративно поднимается с места и тянет Джисона за собой. — Показывай. Только быстро, я хочу успеть на ужин. Джисон перенимает эстафету и тянет Чонина за собой, крепко вцепившись пальцами в его запястье. Они идут среди зелёной травы, не особо разбирая куда наступают из-за уже севшего солнца и не успевшей подняться луны, и никто из двоих не решается раскрепить их неловкое касание рук. Из леса они выходят на поле, полностью опустившиеся во мрак, и Хан щёлкает младшего по носу. — Не смотри вниз, — Белка улыбается и пользуется чужим замешательством, чтобы незаметно переплести с ним пальцы. Это не выходит романтично: у Джисона ладони дрожат и он пару раз запутывается в чужих пальцах, пока не сжимает их в крепкой хватке. Лис это действие замечает, но тактично молчит. Потому что ему нравится. И смотрит на старшего. — Смотри наверх. Там звезды. И Чонину от этого смешно. Он прыскает в свободный кулак и позволяет парню вести себя до площадки, упомянутой ранее. А наверх смотрит и видит ровно тоже самое, что разглядывает в глазах Джисона. Яркие огоньки, иногда мерцающие, иногда угасающие, но они всегда в его глазах. Он признался себе уже давно, что в по уши влюблён в беличьи щеки и пропахшую сигаретами футболку. Но Чонин же правильный мальчик, послушный ребёнок и гордость семьи, а как же гордость семьи может быть с тем, любовь с которым в запрете? Однажды Джисон позволил себе прийти к дому младшего, чтобы выпросить прощения. Однажды прямо там его ударил отец Чонина. Однажды Чонин понял, что любить больно. И полюбил сильнее. — Смотри, — Белка указывает на давно забытую площадку, скорее всего лет двадцать назад это место было востребовано для проведения лагерей, а после раскрепляет их ладони, чтобы повисеть на ржавом турнике. — Я это место вообще случайно нашёл. — Идиот? А если сломается? — Я искал четырехлистник, — парень полностью игнорирует Лиса, когда ногами цепляется за турник и опускается вниз головой. — Поле же огромное! И нашёл это. — А четырехлистник? — И его нашёл. Но не стал срывать, он прямо под горкой. — Идиот, — Чонин бурчит, пытаясь скрыть свою улыбку и присаживается напротив парня на траву. — О, это похоже на сцену из человека паука, — Джисон неоднозначно приподнимает уголки губ. — Не хочешь меня поцеловать? — Хочу. Лис не двигается с места и смотрит в джисоновы глаза. — Что? Правда хочешь? — переспрашивает он тише. Чонин укладывает ладони на свои колени и поддаётся вперёд, чтобы неумело мазнуть губами по чужим. Белка почти что валиться с турника и вызывает у младшего тихий смех. — А как же... родители? Ты же послушный мальчик Ян Чонин, разве не ты мне об этом говорил? — у Джисона мозг кипеть начинает и через минуту он приземляется на траву. Мнет, кажется, пару цветков, но ему главное в лисьи глаза смотреть. — Какой толк? — младший жмет плечами и поднимает взгляд наверх. На ужин они уже не успеют. — Они хотят, чтобы я девушек любил. А я их не люблю. И парней тоже не люблю. Мне никого любить не хочется, кроме тебя. У Джисона мир переворачивается, а под ребрами теплеет. Падает с плеч груз, сердце заботливо покрывается пластырями. Теми самыми, с зелёным фоном. А ещё те песни, в которых Хан придумывал их совместную жизнь, мечтал о взаимности и любил, любил, любил. Мигом оказывается, что старания не зря. А Лис уже ворчит про то, что становится холоднее и просит поскорее вернуться к костру. — Давай я дам тебе свою толстовку? — Джисон ответа не дожидается, когда стягивает с себя её, оставаясь в белой футболке. — Зачем? — Чтобы никуда не уходить. Чонин улыбается. И в этот раз улыбка выходит более смущенной, — раньше он всегда улыбался, как хитрый лис — но толстовку у Хана все же забирает. — Пожалуйста, давай останемся ещё хоть на пару минут. — Хён, там ведь картошку готовить будут...

***

Сынмин наконец-то укрывается одеялом с головой. Ночью в лесу холодно до жути, что никакие свитера не помогают, а деревянные домики здесь не отапливаются вовсе. Чан притащил какой-то старый обогреватель, который ситуацию немного облегчил, но под одеялом все равно было намного теплее и спокойнее. Его футболка вся пропахла куревом, хотя в ней он не курил да и последнюю сигарету он выкурил задолго до похода с Минхо к телевышкам, но запах не выветривался. Чан спит около входной двери без задних ног уже полчаса, с левой стороны Минхо ворочается и сложно угадать спит ли он или только притворяется, а справа — Джисон. В соседнем домике расположились остальные, Чан снова постарался, чтобы в помещении, рассчитанном на четыре человека, жили лишь трое. Сынмин ловит себя на мысли, что Кудрявый — удивительный. Кто станет делать так много лишь для тех, кого знает от силы полгода? И не будем брать во внимание тот факт, что Чан учитель, выставляющий Сынмину тройки и оценки похуже. Хван ненавидел ночи. Особенно, где особо не ловил интернет (только если в поле, до которого идти в кромешной тьме немного боязно). Его мысли собственные сжирают не самого доброго характера, а пальцы так и тянутся поцарапать себя во всех доступных местах — чтобы перестать думать. После сегодняшней новости невозможно не думать. Где-то здесь, в радиусе одного километра, находится тот, из-за которого это все началось. Любовь к виноградным сигаретам, кофты с длинными рукавами, чтобы прикрыть расцветающее поле ожогов, постоянные царапины на коже то тут, то там. Это все началось из-за дьявола с красивыми детскими глазами, волосы которого заплетены в косичку. Сынмин не выдерживает. Он пытается не разбудить спящих и не помешать Минхо притворяться дальше — отличная тактика, чтобы уснуть без снотворных (без них Кошак — никто), и выходит на свежий воздух. Путь до поля занимает пару минут. Луна пытается освятить каждый цветок и лепесток, но светит, кажется, лишь на него. Слишком ярко для луны, слишком тревожно для того, кто успел уйти в ремиссию. Ремиссия страшное слово, Сынмин его не любил. Он шарит по карманам, вытаскивает помятую пачку и чертыхается себе под нос, когда не находит зажигалки. Хочется к Богу глаза поднять и спросить за что ему такое наказание. А перед глазами зажигается яркий огонёк, поджигает зажатую между зубов сигарету и исчезает через мгновение. Сынмину бы тоже исчезнуть. Руки. Те самые. Руки художника, в которые он влюблён. Лицо стоящего рядом парня освечивается огнём зажигалки снова. Следом оно исчезает за дымом. Очарователен. — Я хотел изобразить твой образ на холсте, — его голос такой же, Сынмин вспоминает его вновь. — Но почти забыл, как ты выглядишь. — Налюбовался? Может снова исчезнешь? Младший слышит короткий смешок. Стыдно за слова не становится, он не должен холить и лелеять человека, который принёс столько боли. За болью Сынмин почти пропустил самое важное: Хенджин рисует на самом деле. Он не ошибся, когда предполагал это и почему-то хочется радоваться, как маленький ребёнок. Может даже заплакать. — Я не хочу исчезать на этот раз, — и ветер дует прямо сейчас, почти приглушая все чужие тихие слова. — Мне нужно нарисовать тебя столько раз, чтобы я никогда не смог забыть, как ты выглядишь. — Бред. Все художники такие идиоты? — Влюблённые художники и не только такие, Минни. Ветер уносит за собой облака, закрывающие луну, и она наконец-то озаряет своим светом. Серебряные лучи ложатся на чужую белоснежную кожу и проникают внутрь, очерчивая каждый шрам на запястьях и предплечьях. Сынмин не знает, что чувствует. Приятно от того, что страдал не он один, или же вину за то, что не смог вытянуть все на себе? Посреди поля стоят двое, шрамы которых соединяются вместе хрупкой красной нитью и идеально подходят друг другу по очертанию. Больше не больно. — Где ты был? — Мне нужно было время, — Хенджин смотрит на звезды и покрывается мурашками от ветра. — Так сказали родители. Я не мог пойти против них. Сынмин молчит с полминуты. Присаживается на корточки и рассматривает траву перед собой. Почему-то больше не страшно потерять — от чего-то думается, что старший больше не уйдёт. — Что они сказали тебе? — Что я больше не их сын. Теперь очередь Хвана младшего ощущать мурашки по всему телу. Он знал, что нельзя доверять ни Мэй, ни Джону. Но он знал это, потому что сам детдомовский, а таких точно не любят до огоньков в глазах и искренних поступков, особенно, когда есть старший ребёнок. Их родной ребёнок по крови, который с ними рядом, который грелся под материнским сердцем. Таких точно любить должны больше остальных и поэтому сынминовский мир снова трещит. В его мире все справедливо. В настоящем мире для справедливости места нет. — Мне пришлось съехать, отдать свою сим-карту, чтобы у меня не было возможности написать тебе. Они хотели, чтобы все выглядело так, словно это я оставил тебя, — Хенджин присаживается рядом, только опускается на траву, не боясь за свои шорты. — Было тяжело, Минни. Ты из головы не выходил и иногда мне казалось, будто меня ломает. Наверное, я бы мог сейчас ограничиться одним «я скучал». — Да. Слишком искренне для того, кто появился пять минут назад, спустя месяцы молчания. — А ты не изменился, — в голосе чувствуется улыбка и Сынмин сдерживает себя, чтобы на эту улыбку не взглянуть. Они уже давно докурили свои сигареты. Настала пора прощаться снова. Младший думает, что лучше бы он сейчас не появлялся. Наверное, жизнь без него была бы куда сноснее. Но от докуренной сигареты впервые стало легче. В груди больше не щемит, в глазах не стоят слезы, а пальцы не дрожат, несмотря на прохладный ветер и холодную луну. Впервые становится стыдно за ожоги, за слезы, за просьбы вернуться назад, брошенные в пустоту. Однажды Сынмин сказал пустоте, что отпустил. Но почему хочется остаться с ним на подольше? Старый кожаный ошейник больше на его шее не висел. Хенджин тоже успел отпустить, иначе и быть не могло. Нет повести печальнее на свете, чем повесть о двух влюблённых, которые простили друг друга и отпустили, но встретились снова. — Нет, мы изменились, — Сынмин говорит тихо, не уверен даже, что его можно расслышать. — И вроде бы я начал жизнь с чистого листа, но почему-то этот лист снова начинается с тебя. Хенджин тихо смеётся. Забавно, но у него та же ситуация. Однако вслух он об этом не признался. Так их разговор и заканчивается. Сынмин уходит первым, потому что пришёл раньше, а Хенджин покидает поле спустя пару минут, потому что пришёл позже.

***

— Не хочешь объяснить мне, что за пиздец? — Чанбин не церемониться, когда, словно ужаленный, залетает в домик, зная, что Феликсу нужно ещё десять минут, чтобы полностью проснуться. Веснушка не понимает в чем дело. Инстинктивно он натягивает одеяло до подбородка и смотрит на старшего, как на бабадука или чего похуже. Только за окном не ночь, а на удивление жаркое утро, а перед его кроватью не двухметровый монстр, а злой Чанбин. — Доброе утро тебе тоже, — Феликс умудряется зевнуть при этой фразе и наконец-то присаживается, устраивая себе потягушки. Чанбин сравнивает его с котом. И может быть именно поэтому он немного смягчается. — Доброе утро, Ликс. Что за хуйня? — В чем дело? — Почему я только что увидел, как Минхо обнимается с гребанным Хван Хенджином? Веснушка глупо хлопает ресницами. Он наблюдает, как рассерженный старший усаживается на край его кровати и Феликс даже не спешит подавить в себе желание обнять его, потому что именно это он и делает. Младший устраивается позади парня, щекой прижимается к лопатке и устало укладывает ладони на чужие бедра. — Тебе стоило подойти к Минхо или Чонину с таким вопросом, — Ликс вздыхает, но улыбается невольно, когда ощущает, как расслабляются чужие мышцы благодаря объятиям. — Они более близкие люди для Джинни. Может они и знали, что он здесь. — Хочешь сказать, что они утаивали это? Феликс пожимает плечами и целует Чанбина между лопаток перед тем как отстраниться. — Не злись ни на них, ни на Джинни, хен, — Веснушка расплывается в улыбке, когда замечает покрасневшие кончики ушей. — Просто поговори. Ты меня вообще то испугал. Я планировал ещё пять минут поспать, а потом врываешься ты. Чанбин злиться на Феликса не хотел да и не мог. Этот поцелованный солнцем мальчик слишком глубоко внедрился в его больное сердце, которое он аккуратно держит в своих маленьких ладонях.       « — Хен, а у тебя есть девушка?       — Нет.       — А парень?       — Нет.       — Можно тогда я им буду?       — Нельзя, Ликс. » Чанбин улыбается от воспоминаний. Вообще ничего не изменилось: они не вместе и не будут. Ограничиваются лишь неловкими касаниями, а Феликс иногда позволяет себе поцеловать. Но только не в губы, не в щеки и даже не в лоб — старший ему потом такую сливу сделает, чтобы неповадно было. Они оба понимают, что совместного будущего у них не будет. Чанбин лишь таблетками и посещением больницы регулярно каждую неделю оттягивает неизбежную смерть. И казалось бы, у них мало времени, чтобы насладиться присутствием друг друга, но Бин знал — не стоит. Они и без того уже привязались, нельзя, чтобы они стали ещё ближе. Он делает это только ради Феликса, а тот в свою очередь желает большего.       « — Я правда не понимаю, — Веснушчатый грел свои пальцы об очередной стаканчик с горячим шоколадом и со слезами на глазах смотрел на Чанбина, казавшимся тогда полным мудаком. — Почему мы не можем быть вместе?       — Я умру через три года, а ты мне про любовь затираешь.       Тогда это вышло агрессивно. Феликс подумал, что ему противно. Но это была вторая мысль, первая — осознание своего страха потерять.       Любовь живёт три года. Впервые эта фраза въелась глубоко под кожу — Веснушка повторял её, как мантру каждый день. Чанбин и был любовью. » — Хей. Старший переводит наконец взгляд на Феликса. Улыбка сама появляется на лице, когда взгляд в очередной раз цепляется за яркие веснушки. Чанбин ещё ни разу не смог посчитать их количество до конца. — Мы справимся, ладно? — Ликс улыбается в ответ, даже примерно не представляя, насколько сильно Чанбин в этих словах нуждался. В этот момент старший думает, что может все таки стоит. Но на чужие слова отвечает лишь коротким кивком, а после поднимается с кровати и поторапливает Веснушку поскорее проснуться. У них по расписанию завтрак и поход к озеру. Минхо надевает на голову Чана венок из ромашек. Криво сделанный и может где-то у цветков полностью отсутствовали лепестки, но это очень гармонично смотрелось с белокурыми кудрявыми прядями. Вообще его Чонин пытался научить, он же в свою очередь венок отдал Джисону в руки, полностью игнорируя полный любви взгляд. Но Минхо во время этого мастер-класса все же узнал про вчерашнюю вечернюю вылазку и чем она закончилась. Хотелось так же. Просто повести старшего в уединённое место, поцеловать в губы и романтично признаться в любви. Принять взаимность и уснуть с полной грудью счастья. — Меня Лис научил, — Кошак смотрит на обескураженный чужой взгляд и наконец усаживается на какой-то пенёк рядом. — Вы опять до телевышек ходили? — Ну почему сразу до них. Чан смеётся. Минхо не знает почему, но смеётся тоже. Может надежда все таки есть? Жизнь начала стремительно налаживаться. Вот он уже засыпает почти с лёгкостью, больше не чувствует безумной нужды в сигаретах и чего похуже, а рядом с ним все еще Кудрявый. — Почему ты не пошёл со всеми на озеро? — Чан снимает с себя венок, чтобы рассмотреть его. Минхо тушуется и смотрит теперь только на свои пальцы. — Я не хочу смотреть на голубков, — отшучивается младший и вытягивает пачку из кармана. Кудрявый неторопливо эту сигарету из рук Кошака забирает и зажимает между передних зубов. Минхо не помнил, чтобы Чан курил. — А как же вера в Бога? — младший послушно сигарету поджигает и замечает, как умело Чан затягивается и выпускает густой дым. Невольно вспоминается его самая первая затяжка: Минхо тогда откашливался добрые три минуты и столько же времени уверял себя и остальных, что больше к ним не притронется. — Да пошёл к черту этот Бог. Теперь очередь младшего смеётся с чужих слов. Чан и не верить во Всевышнего? Это что за чудо он сейчас увидел? Только Кудрявый выглядел донельзя серьёзным, позволяя футболке пропахнуть никотином. Невольно Минхо начал переживать — Чан же с добрым сердцем и к каждому на помощь придёт, но кто придёт на помощь к нему? Минхо придёт. И остальные тоже придут, старшему главное показать, что нуждается в этом. — Что стряслось? Чан тактично игнорирует вопрос уже длительные семь секунд (младший замирает и начинает считать их, боясь услышать ответа). А после просто укладывает голову на чужое плечо, позволив себе расслабленно выдохнуть. — Я просто устал, приятель, — кудрявый слепо надевает на себя венок и отдаёт наполовину докуренную сигарету младшему. Минхо её принимает с бешено стучащим сердцем. «Устал». У Чана получается вложить в это слово почти все свои сумбурные чувства и эмоции. Даже такому человеку нужен отдых и Кошак позволяет ему несколько минут полежать на своем плече (он готов эти несколько минут растянуть в долгие годы, но это же Чан — он не умеет отдыхать) На Рождество старший был организатором в церкви. В школе ни одно мероприятие не проводилось без его помощи. В музыкальной группе он занимает позицию лидера. Он вытащил Минхо из дерьма под не менее дерьмовым названием «наркотики». Сынмин благодаря ему выглядит живее всех живых. Феликс в их компании, потому что Чан не держит обид. Минхо понимает, что не достоин даже его любить, но глупому сердцу ведь ничего не прикажешь. — Знаешь, — младший начинает аккуратно, придавливая кроссовком брошенный окурок. — Когда смотрю на тебя, так и хочется сказать: «вот я и дома», — Минхо говорит это не из-за своих дурацких чувств, просто он никогда не рассказывал ему о своей благодарности. — И я не к тому, чтобы подбодрить тебя, хотя это несомненно тоже, но... Я просто хочу, чтобы у тебя был такой человек, на которого ты сможешь посмотреть так же, как я смотрю на тебя. Ты не должен заслуживать любовь, понимаешь, старик? От прозвища Кудрявый неловко смеётся. Давненько Минхо его так не называл. И снова. Поломанный жизнью мальчик, заслуженно получивший прозвище Кошак из-за своей любви к кошкам и своей схожести с ними, говорит именно те слова, в которых сильный мальчик так нуждался. — Ко мне относились так, как будто у меня нет сердца, — Чан плечами пожимает, пока младший слышит в этой фразе дрожащий голос и первые всхлипы. — К тебе относились так же, разве нет? Минхо ответа на этот вопрос не знает. Нет, ему точно не хуже, чем Чану. Они оба одинаково разбиты, поэтому и понимают друг друга почти без слов. Но сейчас младший не мог бы назвать себя сломанным или разорванным по кусочкам. Становится легче, когда Кудрявый наконец выпускает все свои эмоции ему на футболку, ткань которой мгновенно пропиталась слезами, и успокаивается он тоже вовремя — бродячие вернулись с озера.