Взаперти

      Ждать пришлось правда недолго.       Минут через десять, может, пятнадцать, — с определением времени без часов у меня всегда было неважно, да и сейчас, когда от ожидания своей участи время как остановилось, и можно было считать его разве что по собственному учащённому пульсу, то       и вовсе могло пройти от силы минуты три, — и за железной дверью с решёткой послышались шаги.       За то время, что мне пришлось томиться в галерее, я успела запомнить шаги Дэна.       Он ходил в моей обуви, большинство из которой громко стучала каблуками по полу.       По пустому коридору снаружи отчётливо расходился знакомый звук шагов, эхом доносимый до самых отдалённых камер.       Но он был не один       Пришлось напрячь слух, чтобы услышать ещё одни, еле заметные тихие шаги.       Эта была та ведьма, что так мной заинтересовалась.       От мысли о ней по коже пошли мурашки.       Шаги становились всё громче.       Сердце забилось чаще. Снова выступил холодный пот, заставивший поёжиться.       По камере гулял сквозняк. Ледяной пол обжигал холодом затёкшие ноги — я уже не чувствовала пальцев, что уж говорить о том, чтобы попробовать ими пошевелить. От сырых и местами покрытых плесенью каменных стен веяло смертью. Словно я оказалась без палочки против дементора, который подплывал всё ближе, обдавая свистящим в ушах воздухом. Он тянул ко мне свои тонкие уродливые руки, покрытые струпьями, желая утопить в чёрном облаке своих объятий. Каждым своим прикосновением он медленно убивал меня, утаскивая всё глубже в мир вечного холода. Ледяными браслетами он сковывал руки так, что их уже нельзя было чувствовать. Он пропускал руки под одежду, покрывая изморозью всё тело. Своими длинными костлявыми пальцами, похожими на ветви старого прогнившего дерева, он постукивал по рёбрам — покрывал их инеем. А потом протянул руку глубже — к сердцу, чтобы безжалостно сжать его в кулак, дождавшись, когда из него потечёт бордовая жидкость.       И сейчас у меня нет оружия против этого дементора.       А у меня ведь был Патронус. Красивая серебряная львица, которая мощным рёвем разгоняла всех дементоров. Они растворялись в её ярком голубом свете, как капли чернил в воде.       По истине завораживающее зрелище, когда такое невесомое и величественное существо, полное света и тепла, наводит ужас на эту отвратительную нечисть из Азкабана. Когда такая мощь и сила на своей стороне, на душе становится очень приятно.       Осознание того, что у тебя есть защитник, под покровительством которого тебе ничто не страшно, придаёт сил. А потом вспоминаешь, что Патронус — твоё же творение, созданное собственной палочкой.       Ты сам защищаешь себя. Никто, кроме тебя же, не поможет тебе.       Мало кто может научиться вызывать Патронуса. Чтобы из палочки вышло хотя бы небольшое облачко серебряного пара, нужно приложить немало усилий. Что уж говорить о телесном защитнике.       У меня телесный Патронус. Я могу даже раствориться в нём, а потом из него появиться. Это очень продвинутая магия.       Чтобы вызвать такого Патронуса, нужно действительно очень счастливое воспоминание.       Значит ли это, что я счастливый человек?       Нет.       Говорят, что никто из Пожирателей Смерти не может вызвать Патронуса, потому как ни у одного из них нет счастливых воспоминаний.       Не думаю, что это правда.       Мне казалось, что всему можно научиться. Я научилась вызывать Патронуса до автоматизма, и счастливые воспоминания особой роли уже не играют.       Всё же тёмный волшебник тоже может нуждаться в защите.       Да и я смогла же научиться вызывать телесного Патронуса, хотя меня вряд ли можно назвать полностью светлой волшебницей.       Во время своей работы я бывала резка, груба, превышала свои полномочия…       И так всю жизнь .       Конечно, идей Тёмного Лорда я не поддерживаю, а в остальном, чем светлые маги отличаются от тёмных? Не используют Непростительных проклятий? Мракоборцы тоже иногда их используют, но они, почему-то, герои Британии. Нет тёмных и светлых. Всё зависит от того, с чьей стороны смотреть       Сомневаюсь, что когда-нибудь увиделась бы вновь со своей львицей, даже если бы мой побег оказался удачным. Всё же заточение сделало меня другим человеком.       Каким?       Подавленным? Сломленным? Побеждённым?       Мне не хочется в это верить.       Но да, сейчас я не смогла защитить себя.       Поэтому-то сейчас за дверью затихли шаги, а в замочной скважине заскрежетал ключ.       В комнату пролился луч света. Не слишком яркого, но по сравнению с тем, что был в камере, свет в коридоре был ещё ничего.       Вошли двое. Как я и предполагала, это был Дэн и ведьма в шляпе с перьями.       На меня направили палочки.       Дэн с презрением посмотрел на меня и глубоко вздохнул: — Значит, вас прельщала перспектива побега.       Невербальным заклинанием он заставил поднять голову и посмотреть ему в лицо. — А знаете ли вы, что вас бы там ожидало?       Он дёрнул за ворот платья, ещё и так сильно, что я чуть не ударилась носом об пол.       Не старайся, меня не пугает такой резкий напор. Что ты ещё можешь, если не запугивать меня страшными перспективами возможного будущего? Разве что ещё пригрозить побить меня? Давай, замахнись на меня рукой, ну же. Мне всё равно. — Давайте представим, что вам удалось сбежать. Что бы вы стали делать? Пошли бы в Министерство? В Аврорат? Стали бы рассказывать, что провели два года в заточении, что всё это время профессором ЗОТИ был совершенно другой человек? Не забыли бы рассказать о том, что сломали девочке палочку и отрабатывали Непростительные Проклятия на учениках?       Над последней фразой я задумалась. Если бы я сбежала, то стала бы говорить о применении Непростительных Проклятий? Похоже, Дэн заметил, что озадачил меня. — Знаете, что вас ждало бы? Думаете, авроры поверили бы в ваши росказни при том, что каждый день вас видели в Хогвартсе живой и здоровой? Думаете, кто-нибудь стал бы использовать Сыворотку Правды или применил бы Легилименцию? Да никто и слушать вас не стал бы! Они подумали бы, что мадам Рейкпик сошла с ума и в агонии решила сделать чистосердечное признание о всём, что успела совершить. Вас без разбирательств забрали бы в Азкабан!       По его лицу вновь разлилась зловещая улыбка.       Перед глазами сразу же начали мелькать тёмные изображения. Огромное одинокое здание, как из магловской книжки, сырое и мрачное, отбитое океаном от мира. Над ним всё время нависают тучи, гремят грозы и водопадами льются дожди. Волны точат стены многовековой темницы, но от них за всё это время не откололось ни крупицы.       В одной из камер я вижу измождённую старуху с длинными спутанными волосами. Тонкими пальцами она из последних сил цепляется за прутья решетки, пытаясь удержаться на ногах. Она настолько тщедушная, что тонет в арестантской робе, словно та ей велика на несколько размеров.       Дементоры совсем извели ее.       Она с трудом, хрипя, еле произносит слова, когда мимо её камеры видится любое движение. Она из последних сил кричит, что невиновна.       Ей кажется, что взрослая девушка с рыжими волосами однажды придет к ней.       Но лишь затем, чтобы бросить презрительный зелёный цветущий взгляд на узницу, что рассыпается на глазах, а потом решительно развернуться на каблуках и уйти прочь. — Стой! Не уходи! Пожалуйста, послушай! — бессмысленно зовёт старуха, но из впалой груди вырывается лишь неразборчивый свистящий выдох.       Ей снова показалось. Никто к ней не приходил. Никому она не нужна. Ни раньше, ни, тем более, сейчас.       На том сыром полу она и сделает свой последний хрипящий вздох, не в силах уже встать. Скорченной в неестественной позе её и обнаружат, растянутой на полу тёмной камеры, а после унесут из заточения. Вот её свобода, правда, ей она уже не нужна.       Вот и оборвана нить жизни Патриции Рейкпик, некогда знаменитой Разрушительницы Проклятий. — В лучшем случаи вас отправили бы в больницу Святого Мунго, в палату для неизлечимо-больных, в которой вы провели бы всю оставшуюся жизнь.       И вновь передо мной скользят киноплёнкой белые ленты изображений. Ленты-бинты. Ленты-пластыри. Ленты-повязки. Ленты-рукава смирительных рубашек, что сковывают руки буйной сумасшедшей, кричащей всякие глупости про Проклятые Хранилища и заточение в портрете.       Белые мягкие стены, пустая комната, горький запах зелий, стиральная чистота сводят с ума человека, находящегося в здравом рассудке.       Несколько успокоительных, и она перестает вырываться. Почти как Империус.       Её поместят в отделение для неизлечимо-больных.       Вскоре её глаза станут стеклянными и ничего не выражающими. Два синих осколка, больше ничего.       Она улыбается. Улыбается, как Алиса.       Я знала её. И её мужа знала. Они были мракоборцами, и в Министерстве мы иногда виделись.       Я не успела с ними познакомиться поближе, но они всегда были милы и приветливы.       Ужасное известие потрясло всю магическую Британию. Я не стала исключением.       Долгопупсы уже много лет постоянные жители Святого Мунго.       Но у них есть сын. Мальчику сейчас лет восемь или девять. Его воспитывает бабушка.       Невилл может гордиться своими родителями.       Мной гордиться некому. — Бабушка, а кто это? — маленький мальчик указывает на меня пальцем, когда Августа уже поворачивается к выходу.       Пожилая леди в шляпе с чучелом стервятника и красной сумкой в руках оборачивается и пристально смотрит на неё, пустым взглядом смотрящую в ответ. — Какое тебе дело, Невилл? Очередная сумасшедшая, — она не может признаться, что знает, кто это. Ни к чему мальчику пака об этом знать. — Боже, Алиса опять дала тебе какой-то мусор! Я же сказала, выкинь, чем бы это не оказалось. И не забудь Тревора — ты опять чуть его не оставил.       С этими словами дверь в палату с негромким стуком закрывается.       И так каждый раз. Год за годом в палату к кому-то приходят, кому-то оставляют цветы и шоколадные лягушки (некоторые посетители всё же незаметно вытаскивают из них карточки, оставляя больным лишь заколдованную сладость), а потом разворачиваются и уходят.       Лишь её тумбочка возле кровати всегда пуста.       К ней никто не придет. — Итак, мне кажется, что в дальнейшем вы будете вести себя осмотрительнее, — холодный голос вырвал меня из раздумий. — Потому как у меня есть довольно веский аргумент.       Из кармана мантии Дэн вытащил маленькую пробирку с блестящей серебряной жидкостью, искрящейся в неярких лучах света, льющихся из коридора.       Это ещё одни воспоминания.       Но они, похоже, не мои. Они не бурлят, а спокойно перетекают от пробки ко дну склянки. В колбе с моими воспоминаниями бушевал ураган.       Ведьма в шляпе зашла мне за спину и, обхватив руками мою шею, заставила поднять лицо на Дэна, который плавно приближался ко мне, между пальцев перекатывая стеклянный сосуд. — Думаю, пора напомнить вам, что бывает, когда мне пытаются перечить.       После этих слов он вытащил пробковую затычку из горлышка пробирки. Темница мгновенно заполнилась густым белым паром, словно сосуд в руках Дэна задымился. Белое облако застелило глаза. Уже знакомое чувство, которое мне однажды довелось испытать. Голова стала лёгкой — больше её не отягощает ни боль ни сторонние мысли. Я чувствую, как тело обмякает в сковывающих его цепях и заклинаниях. Я проваливаюсь в темноту.