Ложная Вечеринка

Не оставляй меня одного Ты знаешь, я боюсь темноты

Ты знаешь, я загнусь когда ты Уйдешь надолго и далеко Не оставляй меня одного

Голова гудит, а Арсений сидит и мешает в чашке чай ножом для масла. Могло бы быть опасно, но лезвие тупое. Он сидит в тишине квартиры и старается не нарушать её звоном ножа о внутренние бока чашки с давно треснувшей эмалью – он же хороший мальчик, его так учили. И плевать, что хорошие мальчики используют столовые приборы строго по назначению. Хорошие мальчики скучные, а Арсений всегда считал, что единственное его достоинство в том, что он кто угодно, но не «скучный». Все друзья, что у него были, а в особенности знакомые из разных точек квест-румов, где он работал, поражались кипучей энергии и говорили: «Арс, да тебе бы в ведущие на телик, заменишь любого Волю на раз-два, ну чего ты!» Арсений на это лишь усмехался и притворялся, что понятия не имеет ни о каком ведущем с ТНТ, он вообще телевизор не включает, что он там не видел, у него работы и так достаточно. А еще тысяча других отмазок, лишь бы скрыть – пытался он попасть туда сотни раз, ходил на кастинги, до которых сам бы не смог додуматься со своей-то фантазией, но предлагали ему только поассистировать таким, как Воля. А потом, уже пытаясь в актерство, предлагали играть трупы в очередном сезоне «Улиц разбитых фонарей». «Вы будете в кадре целых две минуты, молодой человек, но все же когда-то начинали!» Да-да, две минуты, а потом три минуты в другом таком же нтв-шном сериале, не хватало еще сыграть в Ментозаврах. А что, тоже же искусство – киноискусство. Нет уж, с него хватит и бармена с двумя репликами по четыре слова. Хватило бы. Арсений же ничем таким не занимался. Не занимался. Это всё исключительно гипотетически. Арсений же, сидящий на кухне, усмехается, облизывая свой тупой без масла нож, и понимает, что чай-то с чабрецом давно остыл. И, наверное, уже горчит. Да и черт с ним, будет представлять, что это виски, лишь бы не идти за реальной бутылкой, не настолько он еще жалок, чтобы пить в одиночестве. И вообще, ничего он не жалкий! У него все отлично, он на седьмом небе, удачи и достатка душевного и материального хоть отбавляй. Просто день выдался тоскливый, стул протяжно под ним скрипит, поэтому и хандра нашла его в замаскированном от чужих глаз укрытии благополучной жизни. Да. ~~~ Каждый раз, когда ему хотелось показать, как сильно он благодарен человеку или когда был кристально искренен, он прикладывал раскрытую ладонь к сердцу и, мягко улыбаясь, опускал голову на пару секунд. ~~~ Ладно, он может признаться, что напиздел сам себе. Тем более, кто его может ткнуть во враньё, если он тут совершенно один. — Один, да… — Арсений вздрагивает и сразу же усмехается себе под нос: надо же до чего докатился – сам с собой разговаривает, при этом заговаривая бутылочку виски, небольшую такую, литр всего. Вроде бы литр. В общем, можно признаться себе и в том, что чабрец не спас. Чайный гриб он решил не пробовать. Прочитал в интернете про бузу, но он не живет в Стамбуле и не исповедует ислам, зачем ему делать вид, что 3% напиток якобы безалкогольный. Он может просто хряпнуть, как говорил один человек из прошлого, стакан виски, а потом еще один – если будет желание, конечно – и хотя бы здесь себе не врать. Он и так за свои тридцать пять лет наврался до квартиры с зелеными обоями, где в прихожей до сих пор висит проводной телефон, по которому никуда не позвонишь. Хозяева квартиры хранят его, потому что память, а Арсений, потому что темными (не путать с томными) вечерами может подходить к висящему на стене желтому, выцветшему корпусу и уже точно томно наматывать на палец шнур, даже не снимая трубки с гнезда. А еще, потому что это не его квартира и не имеет он никакого права что-то вырывать с корнем. Хозяева такие дотошные, что однажды Арсению пришлось две недели обговаривать выброс дивана, пружины которого из него весь дух вытрясли. Теперь потом и кровью выстраданный новенький замшевый диван стоит посреди комнаты и Арсению иногда кажется, что тот косо посматривает на старый телефон, висящий неподалеку. Но это все глупые придумки его «нескучности». Он упрямо даже про себя не называет это одиночеством. Поэтому сейчас Арсений сидит на кухонном грустном стуле-табурете и безосновательно глазеет на диван, гоняя мысли в захмелевшей голове из угла в угол. А они вприпрыжку бегают от него, не даются, как бы он ни пытался схватить их за бока. В какой-то момент ему уже хочется себя за голову схватить, чтобы хоть так нечестно одержать победу: он держит себя в руках – буквально. Ведь его мозг, работающий через пень-колоду – единственное, что он пока еще продолжает в себе ценить. Ведь ведущим с миллионными гонорарами ему уже не светит стать. Честно говоря, мало что ему в последнее время светит. Может, купить диско-шар? Повесит его прямо над диваном, а из окон напротив будет пробираться солнце любого времени розлива и отражаться на всех возможных поверхностях. Будет ему искряще светить. Будто бы у него в квартире всегда безудержная вечеринка, плевать, что при свете дня. Вечеринка, да-а. Сколько в жизни Арсения было вечеринок и перепихонов после… Забавно, что теперь это – как и слово «перепихон», откуда он его взял вообще? – кажется покрывшимся столетней пылью забытым изданием книги, которая нужна была только пока её читали. Та версия книг pocket-book, удобных исключительно чтобы таскать с собой, а потом готовящихся закончить в мусорном ведре. Вот и прошедшие 35 лет с пьянящим, до головокружения тошнотным весельем кажутся именно такой книженцией. А сколько любовников и любовниц у него было... Правда, сколько? Арсений взъерошивает свои не пойми как не поседевшие с годами волосы ладонью, зарываясь пальцами и оттягивая корни, морщится, но тем самым выходит из мутного ступора. Ах да, сколько же их было? Он замирает на тоскливом стуле с усмешкой на губах и неосознанно шевелит ими, подсчитывая. Хоть не на пальцах считает, хотя ему можно – у него всегда было неважно с математикой. Все пророчили Арсюше творческое будущее, он сам себе его пророчил, но решил не унижаться и сдался на трупах и официанте. И ничего, что их были десятки, себе-то он твердит, что не было ни одной такой роли. Точнее, так и есть. Да. Так и есть. Минут через десять пьяного полубреда, а ведь не так много выпил, он останавливается на числе 33. Очень даже символично, как число Христа. — Как жалко-то, Арсений, боги… еще и опять сам с собой говоришь, хоть бы кактус перед собой поставил. — Бормочет он в мертвой тишине квартиры, хихикая пьяно и как-то безнадежно. Вроде бы столько было людей в его постели, он был в постелях стольких людей, а осталось от этого хуй да ни хуя. По-другому и не скажешь. С кем-то не сложилось сразу, с кем-то через пять лет, с кем-то через месяцы рядом. Помнится, он и предложение думал делать, парню. Сам уже не помнит, как это он умудрился забыть гражданином какой страны является, да и почему хотел обременить себя такой ответственностью. Правда, когда Антон отказал, было… паршиво? Уколол он достаточно сильно, но впереди были еще те 17 из 33, горевать было незачем. Арсений выходит из кухни, немного пошатываясь и презрительно глядит на телефон, на самом деле кося взгляд на старенькое мутное зеркало, висящее на той же стене. Он видит свое отражение: худое, сухое как какая-то щепка тело, виднеющиеся из-под домашней, годами застиранной футболки, ключицы, ярко выделяющиеся на коже так же, как и мешки под голубыми, холодноватого оттенка глазами. Странно ощущается это саморассматривание, кажется, будто Арсений пялится на какого-то мужчину, не себя. И ведь даже не пялится, так, косится еле заметно, делая вид, что и не смотрит на него совсем. А у мужчины в мутном зеркале проступает на лице брезгливость. Брезгует ли тот Арсением, тем, что он смотрит? Какой бред. Арсений продолжает свой путь до дивана, покачиваясь и заплетаясь ногами, и весело думает, что хочет записать всех своих любовников на бумажке. Неясно зачем и почему эта затея кажется веселой, но как только Арсений опускается на диван, он тянется к журнальному столику перед собой, беря в руки одну из валяющихся там бумажек. А ведь когда-то он бранил всё того же Антона, да и Макса, и Полину тоже за талант к наведению беспорядка. Отмахивается от этой странной мысли, и вдобавок ручку цепляет с давно потерявшимся колпачком. Ручки он до сих пор любит исключительно гелевые черные, хорошо засыхают они не очень быстро. Ах да, любовники. Арсений садится поудобнее, наклоняется к столу и начинает аккуратно, каллиграфическим почерком выводить имя за именем, предварительно нумеруя каждого человека, как будто собирает коллекцию неудавшихся отношений. По ощущениям это занимает вечность. На некоторых именах ручка замирает, а рука ее держащая, стискивает пластмассовый корпус посильнее; на 18 номере рука замирает на имени Сережа и Арсений вспоминает их недолгие встречи, всего-то два месяца, но сколько они успели учудить вместе. И поехали в Омск из Москвы просто потому, что захотелось и все эти 2700 с лишним километров останавливались только на заправках. Арсений помнит, как они вели Сережин Опель по очереди, постоянно целуясь на светофорах, и чем ближе к родному городу Арсения они были, тем опаснее было целоваться, потому что в какой-то момент на встречной полосе они заметили мужчину лет пятидесяти, который смотрел на них в упор из своего авто с таким отвращением, что они решили не искушать судьбу, и оставшийся путь игрались руками, переплетая пальцы самым неожиданным способом – но без ущерба для дороги. По возможности. А еще Арсений помнит, как в Омск они все-таки доехали, но поняли, что остановиться им негде – родители Арсения не поняли бы этих влюбленных улыбок и горящих глаз, а еще не поняли бы общей одежды на двоих, потому что: «Сереж, ну чего мы будем багаж собирать, не в Турцию же летим, пара моих вещей, пара твоих и достаточно, м?» После той глупейшей поездки куда они только не срывались отправиться. Наверное, именно тогда, в 23 года, Арсений побывал в большей части российских городов. Было так забавно с Сережей те два месяца, он чувствовал себя таким влюбленным и иногда, при определенном освещении и взгляде, почти любимым. Почему же с Сережей не получилось? Арсений поднимает взгляд от злополучной бумажки и хмурится: кажется, это стремительно превращается в вечер воспоминаний и рефлексии о том, какой он придурок. А не получилось с Сережей, потому что Арсений сказал тогда, что родители не в городе, поэтому они поедут сейчас в мотель, хотя в тот момент они спокойно пили чай на кухне; потому что в Москве Арсений рассказывал Сереже, сидя у него в общажной комнате, увлекательные истории об учебе в театральном пока на самом деле учился на заочном в Омске – ну а что, он же и правда на актера учится. Таким образом за два месяца набралось с десяток «потому что», и в какой-то момент они обрушились на их горящие взгляды, лавина потушила все искры и в один из дней, чуть ли не 31 числа, по окончании второго месяца, Сережа попросил Арсения больше к нему не приходить. Вежливо так, спокойно попросил, никак не поясняя, что успел снять лапшу с ушей и новой порции ему не хочется. А Арсений, придя к нему с очередной безумной идеей, только пожал плечами, кивнул, развернулся и больше никогда не возвращался. Ему ведь было всего 23, не сложилось с Сережей, пусть, найдется еще. Спустя время Арсений вспомнил, что незадолго до того дня случайно оставил телефон у Сережи в комнате, забыл и умчался на другой конец города, а потом уже, вернувшись вечером, между поцелуем в висок и прощанием, Сережа сказал ему, что мама звонила, интересовалась, когда он навестит их с отцом и передала, что из университета звонили, спрашивали приедет ли он на экзамены. Рефлексии ему в то время не доставало, это он понимает уже сейчас. Отмахиваясь от возможного сеанса пьяного самобичевания, Арсений дописывает «рёжа» у имени и переходит к остальным номерам. На Максиме под номером 29 он вновь буксует в воспоминаниях и понимает, что и в их случае двухлетних отношений не удалось сохранить ничего потому, что Арсений вновь и вновь отрицал, что месяц назад не говорил о работе в зоомагазине, хотя буквально сегодня позвонили на их домашний телефон в квартире и спросили сможет ли выйти Арсений Попов в дополнительную смену, потому что его коллега заболел и не может быть сегодня в ресторане. Вновь и вновь отрицал мелочи, из которых собирался каждый день на протяжении тех двух лет вместе и оказывалось, что Максим не имеет никакого понятия, с кем он делит постель и почему вообще решил съехаться. Чем дальше заходит список, тем сильнее Арсений раздражается и начинает тихонько – громко, на самом деле – ненавидеть себя. От одиночества хочется лезть на стену, но от неудач, которые сейчас выстраиваются перед ним в список людей, хочется лечь под отвоеванный им замшевый диван и никогда не подниматься. Он не понимает, почему ни с кем из этих 33 людей ничего не вышло. Ни в длительной перспективе, ни в какой-либо еще. В пьяном мозгу проклёвываются мысли о том, что он врет себе (так же, как и врал раз за разом своим партнерам), но Арсений душит эти мысли в зародыше, потому что кажется: продолжи он размышлять об этом и утро не наступит или же наступит без него. Находясь в таком мысленном раздрае, он доходит до Антона. Доходит до него и наступает утро.