Ложная Вечеринка

Адская боль в шее будит получше любого контрастного душа. Наверное, так и ощущается верно подступающая старость, думает вяло Арсений. Во рту язык распух как губка, впитавшая в себя весь Тихий океан, но почему-то оставшаяся сухой. И как же чертовски сильно болит шея… Арсений медленно, как может осторожно и плавно, приподнимается на месте, где лежит, и оказывается, что он полусидит, опершись спиной на диван, а задницей устойчиво находится на ковре. Обманчивая мягкость ковра не спасла очевидную ущербность позы, в которой его вырубило. Уже можно зарекаться, что так пить он больше никогда не станет? И капли в рот не возьмет, клянется. Арсений даже хихикает глухо, сразу хватаясь за голову и от движения предплечий – за шею, но все-таки собирает затекшие, покалывающие ладони в похмельное подобие молитвенного жеста: клянется. Да уж, пить ему столько не стоило – знает же, что всегда наступает момент, когда дальше – только темнота. Из раза в раз, даже на всех пьянках в относительно недавно ушедшей молодости, его выключало как волнистого попугайчика, на клетку которого накинули покрывало, и бороться с такой реакцией решительно невозможно, хотя проблем это всегда доставляло уйму. Как-то Антон – черт, Антон… – тащил его на себе до их общего съемного жилья, потому что Арс, по скромному мнению тащившего, «угандошился в зюзю» – и где только слова такие брал в своей вечно лохматой голове (лохматая ли она сейчас?). Тогда они были уже на взрослой вечеринке самодостаточных 30-летних мужчин – играли в Фифу и пили пиво. Арсения футбол интересовал (и интересует, очевидно) так же, как Антона интересовала скрипичная игра Шерлока Холмса – то есть никоим образом. Только если в последние пять лет Антон не зафанател от Бенедикта Камбербэтча, тогда и скрипка станет интересна. Арсений не знает причины, но всегда его чем-то цеплял этот британец, хотя все вечно коверкают всё с ним связанное. А «угандошился» он, потому что почувствовал себя капитально лишним на том празднике жизни: все играли в этот плейстейшн, или во что там, он не разбирается, бурно общались между собой, но то были друзья Антона, не Арсеньевы. Антон же обращал внимание исключительно на пиво и экран телевизора, поэтому лучшей линией поведения было выбрано нахохлившееся молчание в кресле сбоку от дивана и медленное, но верное поглощение пива. Вследствие чего, а вернее нескольких незаметно употребленных литров, он в очередной раз стал волнистым попугайчиком. Это сейчас Арсений понимает, что повел себя истерично, как он умеет, пора признать. Помнит, что сам тогда напросился на встречу с Антоновыми друзьями, хотя прекрасно знал, что ему там будет неинтересно и он почувствует себя лишним. Даже головой он самоосуждающе покачать не может – шея продолжает болеть от каждого движения: ни наклонить, ни повернуть. Кажется, будто его продуло, но Арсений рассматривает и факт мгновенной кармы – за всё хорошее, коротко говоря. Он все-таки смотрит на часы, ненужно стоящие на журнальном столике, и видит, что уже час дня. А значит, он опоздал на работу в квест-руме и теперь какой-то группе, и не одной, проходить квест по Пиле 8 без одного актера. Становится неловко и стыдно за себя: он даже не предупредил. Не мог знать, что позорно напьется и закутается в кокон жалости и отвращения к себе. Но потом становится по тупому все равно. Он так устал. Арсений не любит свою работу и большую часть времени врет себе и про это. Скрывает даже от самого себя, что ему осточертело изо дня в день притворяться. Притворяться, что пугать людей в квестах по Побегу из Шоушенка, Пиле или Проклятью Аннабель – верх его мечтаний как человека, отучившегося на актерском. Это, черт его побери, далеко не так. Не этого он хотел, не это пророчили маленькому творческому Арсюше родственники и родители. Но получилось, это именно то, что Арсений своими силами заслужил. На большее оказался не способен. И от этой мысли рот наполняется крепкой горечью, а было и до этого откровенно не очень. Он медленно встает на ноги, покачиваясь уже от похмелья, и цепляет взглядом бумажку, так и лежащую рядом. На трезвую голову вчерашняя идея кажется идиотской по куче причин. Арсений не знает, что делать со всей вновь всплывшей на поверхность сознания информацией и воспоминаниями, но понимает кристально ясно, что не может снова закопать в себе эти годы неудач и проёбов. Его личных проёбов перед людьми, которым он, возможно, был дорог. Хотя бы 10 минут, этого уже достаточно. Ведь Арсений так перед ними провинился, и сам не знает почему одно и то же получалось из раза в раз. Почему было так сложно перестать врать и вместо этого открыться. Возможно, ответ уже в его подсознании, просто не пришло время узнать его, Арсений не имеет понятия. В чем он уверен, так это в том, что ему нужно закрыть эти гештальты. Хотя бы с кем-то из 33 написанных на бумаге имен. Арсений гипнотизирует имя Антона и понимает, что возвращается к нему чаще всех. Наверное, потому что только ему готов был сделать предложение несмотря ни на что. Или, потому что только с Антоном у них получилось продержаться дольше всего – пять лет. Забавно: примерно столько же они не виделись. Арсений не представляет, как изменился Антон за это время. Живет ли он там же, работает ли в той же фирме менеджером в отделе, название которого Арсений всегда забывал, также ли чихает три раза по утрам перед чашкой кофе (они так и не поняли, на что может быть аллергия и аллергия ли это вообще), носит ли десять тысяч колец на себе. Что его волнует, в конце концов? Что осталось от того человека, которому Арсений готов был подарить кольцо и что осталось от самого Арса? Может ли он еще быть Арсом для кого-то? Он так и стоит посреди комнаты, а голова гудит в разы сильнее, поэтому Арсений медленно шлепает босыми ногами на кухню, наливает из фильтра стакан воды и выпивает сначала один, затем второй, третий и давится зачем-то четвертым. Самое ужасное, что желание снова напиться никуда не девается, и это опасно начинает попахивать алкоголизмом. Но Арсений не будет падать так низко, он… Он устроит вечеринку! Точно, как ему раньше эта идея в голову не пришла? Он уверен, что очень пожалеет и будет ненавидеть себя за принятое решение, но все-таки останавливается на мысли, что позвать всех бывших любовников, которых удастся отыскать, (прямо-таки программа «Жди меня», только теплых воссоединений не предвидится) и поговорить с ними стоит свеч. А в оболочке вечеринки он сможет выпить виски для храбрости и сделать вид, что это один большой праздник в честь его полу юбилея. Арсений уверен, что никто не вспомнит, что день рождения у него был полгода назад – никто из этих людей его не поздравляет, очевидно. ~~~ Весь оставшийся день Арсений пытается сформулировать в голове текст «приглашения». Получается откровенно паршиво. Он даже пытается писать черновики от руки, как он предполагает по началу – чистовики, но как какой-то кризисный поэт из раза в раз сминает белые листы в маленькие шарики и выбрасывает их за спину. Через несколько часов их скапливается кинематографично много. Если бы он кому-то признался, что смотрит Смешариков темными вечерами, то непременно сравнил бы себя с депрессивным Барашем, от которого ушла муза. Ощущение, что Арсения она никогда и не посещала. Любое предложение кажется ему чересчур пафосным или наоборот слишком жалостливым: вроде как – бери и гладь по головушке, бедного-несчастного Арсюшу, который вам напакостил, но это он не специально, исключительно по грустноте душевной. За такое он бы сам в себе в лицо плюнул, честно говоря. Поэтому Арсений и возвращается к смятым, валяющимся везде листам. Возвращается воспоминаниями к Антону, к Сереже и Максу, спонтанно осознавая, что из всех 33 людей он болезненнее всего привязан к этим трем именам, и по странной случайности все они – мужчины. Может, ему проще понимать мужчин через понимание самого себя. Но, учитывая, что с рефлексией состояние плачевное, отношения не удавались точно также. — Да уж, Арсений, снова ты опускаешься в хреновый самоанализ и рефлексию, чего мучить себя, — бормочет мужчина рассеянно. — И чего с собой вслух разговаривать, сплошной желтый дом. Жел-тый, — произносит он следом, по слогам выделяя последнее слово. Так подходит к концу очередной день, Арсений чувствует легкую ненужность прожитого времени, но он так измотан и немного рад сдвигу с мертвой точки, что почти со спокойной душой отправляется спать. Не вырубается где-то между диваном и полом, а чинно следует в свою спальню, на столе же остается выстраданное, но все-таки дописанное приглашение на вечеринку. ~~~ Каждое утро он, толком еще не проснувшись, быстро надевал на длинные, узловатые пальцы кольца, будто бы с ночи зная какой именно комплект пойдет в ход сегодня. Следом шли браслеты, по одному на запястье, и после этого проверялась цепь на шее – её он никогда не снимал, и, если в тот момент прикоснуться к ней, цепь будет теплой-теплой, нагретой сном и телом. Поэтому, как только металл холодел на пару градусов, а кольца, наоборот, теплели, можно было наверняка знать, что их владелец окончательно проснулся. ~~~ Он никогда не кричал, с виду и по первому впечатлению все бы сказали об импульсивности, экстраверсии и экзальтированности эмоций, но он мог громко смеяться, заразительно, все лицо его становилось выражением счастья, однако никогда в порывах злости или обиды он не срывался на крик. ~~~

ПРИГЛАШЕНИЕ.

Возможно, вы давно не помните меня, и я остался для вас исключительно страницей неудавшегося прошлого, стыдного, болезненного или какого-угодно еще. Возможно, вы давным-давно стерли меня из своих воспоминаний, я даже заикаться не буду, что это нечестно. На любое действие вы имеете право. Теперь я могу сказать так. Но я, на удивление, (простите, вырвалось, может быть, вы помните, что мне это свойственно) помню вас и вследствие этого хочу пригласить на вечеринку в честь моего 35-летия.

Это может быть жутко нагло с моей стороны, но в такую дату я хотел бы видеть тех людей, которых любил или думал, что любил и которые, о чудо, возможно, в какой-то из дней или часов любили меня, или думали, что любили.

Не могу вас заставить, но надеюсь на встречу. (18:00)