Куда уж жарче

      Они договорились рассказывать друг другу обо всем.       Оказалось, это действительно работает. Правда освобождала от сложностей, выдумок, недопониманий, самоедства и глупых ситуаций. Часто было сложно следовать этому правилу, но каждый такой раз Полина напоминала себе, что это Сева. Это же Сева. И говорила то, что было так трудно и страшно сказать. И никогда не жалела об этом.       Говорила, когда было весело и когда было грустно, когда завтракала вместе с Севой в столовой и когда под одеялом обнимала его, раздетого по пояс, гладкого, мягкого, своего.       И сейчас, когда Полина лежала на спине, глядя в темноту и не особенно пытаясь осмыслить происходящее, ей хотелось сказать Севе много-много слов. Вот только изо рта могли вылетать одни лишь ахи и охи, и совсем никаких сил говорить не было. Да это и не было нужно.       Он любил ее. Заботился о ней. Говорил прямо, как у них принято, что хочет доставить ей удовольствие.       Волнительные разговоры и поцелуи уже пару раз превращались в картину, на которую Полине пока было страшновато даже смотреть, не то что серьезно над этим думать. Но сейчас все было иначе.       Каждое его движение сводило с ума. Каждое было единственно правильным и нужным и срывало звук с ее губ. Все, что требовалось — не задумываться. Когда в голову в очередной раз приходила мысль о том, как это выглядит, Полина пыталась сконцентрироваться только на ощущениях. И это получалось легко, ведь то, что творил между ее ног Сева, отключало, казалось, не только ее голову, но и вообще всю реальность вокруг, кроме них двоих.       Что бы он ни делал, было неизменно приятно. Сильно, но бережно. Иногда от дразнящих прикосновений хотелось вырываться, и Сева придерживал ее ноги, не давая сомкнуть их. Иногда Полина сама льнула ближе и ближе к языку, который откуда-то знал, как заставить ее открыться. Буквально вынуждал хотеть еще. Полина не просила прямо, но Сева все прекрасно понимал и так. Он всегда все понимал.       Понимал, когда она судорожно охала, когда начинала постанывать, когда затихала. Нежно поглаживал живот, когда она была неподвижна, осторожно и крепко удерживал на месте, когда начинала беспокойно двигаться. И не останавливался. Долго-долго не останавливался, так что Полина даже краешком сознания начинала думать, что Сева, наверное, устал и надо бы дать ему отдохнуть. Но, разумеется, она все равно была бы не в силах прервать то, что происходило между ними.       В темноте были совсем немного видны очертания, которые Полина даже не узнавала из-под прикрытых век. Будто весь ее организм стал работать по-другому и больше не мог выполнять что-то привычное. Оставалось только хвататься за подушку и чувствовать-чувствовать-чувствовать то, что он делал с ней.       Подушку Сева иногда отбирал, хотя Полина и не сопротивлялась. Отбирал, чтобы она могла касаться его спины, когда он перемещался к ее груди, оставляя внизу руку, а другую кладя ей на шею. Какое-то время назад они уже выяснили, что это нравится им обоим, и теперь Полина снова судорожно дышала, а изо рта даже не могли вырваться стоны. Они застревали где-то внутри, и это делало происходящее еще немного острее и жарче.       Хотя куда уж жарче, могла бы подумать Полина, когда его губы так целовали ее грудь. Жадно впивались и нежно касались, но не оставляли в покое. Порой было даже больно, совсем немного, и так было еще лучше. В первые разы, когда он только изучал эту часть ее тела, бывало больнее, и она всегда говорила ему об этом, ведь они договаривались. И ее Сева учился очень быстро, ведь теперь он, видимо, уже понимал, где для Полины проходит граница между уместной и сильной болью, и не пересекал ее.       Куда уж жарче, могла бы подумать Полина, когда его пальцы делали что-то немыслимое там, внизу. Там было уже не разобрать, боль ли это, или просто напряжение, или удовольствие, или что-то еще, или все вместе, потому что получался уж совсем запутанный клубок, от которого приходилось цепляться и цепляться за Севины плечи, подаваться и подаваться вперед, неосознанно стараясь открыться еще сильнее.       А потом пальцы снова сменял язык, и назвать его восхитительным было бы сильным преуменьшением. Он снова был нежен и был беспощаден, и без конца заставлял тяжело дышать, вздрагивать и издавать звуки, контролировать которые даже при желании не было совершено никакой возможности.       А когда Сева опять вернулся к ее груди, заменяя язык пальцами и сжимая шею, выяснилось, что и финал удовольствия ей тоже доступен. Перед этим Полина, кажется, полностью превратилась в ощущение, ощущение соприкосновений с ним, хотя даже не понимала, что чувствует, да и какое-то время спустя не могла подобрать подходящих слов. Ведь «удовольствие» или «наслаждение» мало что говорили о ее состоянии в момент, когда из-под пальцев Севы появилось, а потом осталось на простыне что-то мокрое и обильное, что-то новое. В первые секунды даже не верилось в это, но ощущения не врали. Еще через несколько мгновений пришло расслабление, утомление, и Сева опять немедленно все понял, отпустил ее, дал свернуться калачиком, укрыл и обнял.       И они поговорили об этом. Поговорили, как и обо всем другом прежде. И Полине было спокойно, наверное, потому, что такая забота о ней стерла последнее стеснение. Потому, что он стал совсем уж неотделимой ее частью и она доверяла ему так же, как доверяла себе, не боялась так же, как не боялась себя. Потому, что между ними была только честность, и она освобождала. И на самый беспокоящий Полину вопрос о том, каково было Севе, он тоже ответил правду. Что сделает так еще много-много раз.

***

      Засыпая, чувствуя за спиной тепло и дыхание Севы, Полина все еще могла бы подумать, что нечто жарче случившегося между ними сложно вообразить, но она прекрасно знала, что они только в самом начале. Что у них будет много чего-то гораздо больше и горячее. Она даже не представляла, насколько это будет мучительнее и прекраснее. Но точно знала, что будет.