Доброволец: Сколько стоит свобода?

Джим стоял напротив ювелирного магазина, который ещё неделю назад с присущим ему размахом дарил Агате. Сквозь тёмные солнцезащитные очки его печальный взгляд оставался скрытым, но каждое движение выдавало напряжение: он наблюдал, как Агата и Андреас, словно светящиеся маяки, спокойно разбираются с инструментом, предоставленным британцами для построения новой жизни. Неделя прошла, а он по-прежнему ощущал себя сторонним наблюдателем — невольным свидетелем того, как девушка, к ногам которой он второй раз в жизни был готов кинуть мир, справляется сама, без его вмешательства, без его участия. Мысли Мориарти мелькали, словно кадры из фильма. Он слегка встряхнул волосы, и несколько прядей вырвались из идеального порядка, придавая его облику ещё больше дерзости и характера. Не отводя взгляда от витрины, он просунул руку во внутренний карман черного пиджака, пошитого на заказ, идеально сидящего на его плечах, и достал телефон. Не успел он открыть экран, как контакт, который он ждал, будто материализовался рядом, нарушив привычное спокойствие. — Ты тоже тут… — Виктория возникла словно из воздуха. Её появление было мгновенным, почти нереальным. — Хотя… скорее это было ожидаемо. — Чертовка! — вырвалось у него, и он резко обернулся. Перед ним стояла Холмс, надменно удивлённая поверх очков. — Знаешь, как меня подловить. А что ты здесь делаешь? — Вышла прогуляться после операции, — её голос был ровным, но с тяжёлой ноткой, как будто каждое слово давалось ей с усилием. Она повернулась в полоборота, продолжая смотреть на него своими пронзительными глазами. — И заодно кое-что показать тебе. — Что? — То, что меня вчера встревожило… Он почувствовал знакомое внутреннее напряжение. Знал: леди Холмс редко тревожится, потому что для неё «все проблемы решаемы». Она медленно достала из сумки большой, полный конверт, и даже через плотную бумагу было заметно: там что-то ещё, кроме бумаг. На белой поверхности аккуратным почерком красовалась фраза: if he plays. Чертовски знакомый почерк. Его взгляд метался между конвертом и Викторией, растерянность читалась в каждом движении. Как? И что это черт возьми? — Я вчера разбирала корреспонденцию, — прервала его внутренние метания, — и нашла это… Сначала не поверила своим глазам… — Что там внутри? — вырвалось у него почти на надрыве. — Что? — Тити оставила очень компрометирующие материалы… — стальная леди замялась, что-то в её голосе выдавало тревогу, — … на Майкрофта. И там столько всего, что я могу сказать точно: мы с тобой даже не знаем, кто перед нами.

***

Кабинет Майкрофта.

Тяжёлые шторы приглушали свет ночного Лондона, но сквозь узкую щель всё же пробивался резкий лунный луч, ложившийся на дубовый стол. В комнате пахло старым деревом, сигарами и бумагой — смесь, свойственная только истинному бюрократу. Возле стола стоял Гарсия. Его крупная фигура отбрасывала тень на кресло хозяина кабинета. Широкие плечи, чуть ссутулившаяся осанка, напряжённые пальцы, вцепившиеся в папку. Тёмные глаза сверкали яростью, а густые брови были сдвинуты в одну линию. Серебро на висках придавало ему суровость, будто он вышел прямо с портрета старого британского аристократа. Шлёп! — папка с брачным договором упала на стол так, что дерево гулко откликнулось. — Вау, да вы оба сошли с ума! — прорычал Гарсия. Его голос был густым, с хрипотцой, как у человека, привыкшего командовать. Он выпрямился, и в полумраке его лицо выглядело почти звериным. — Хоть ты соизволишь ответить на вопрос: для чего? Или будешь продолжать свою любимую игру в молчанку?! Я вас обоих придушить ещё две недели назад был готов, но сдерживался! В кресле напротив, как противоположность буре, восседал Майкрофт. Он был словно статуя: стройная фигура в идеально сидящем тёмно-сером костюме, жилетка застёгнута до последней пуговицы. Белоснежная сорочка с острым воротом контрастировала с тенью комнаты. Его гладко уложенные волосы блестели в свете лампы, а холодные глаза — стальные, без единой эмоции — смотрели на дядю с почти издевательским спокойствием. Пальцы, длинные и ухоженные, сжимали подлокотники кресла до побелевших костяшек. Только это и выдавало его внутреннее напряжение. — Я не считаю нужным… — произнёс он с ледяным равнодушием. — Не надо! — перебил Гарсия, голос взвился, стал резким, почти змеинным. — Не надо мне вешать лапшу! Я не поверю, что это из чистой любви! Вы что-то задумали. И мне нужно знать: зачем? На секунду в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных настенных часов. Майкрофт прищурился. В его взгляде мелькнула искра раздражения. Он чуть подался вперёд, и в лунном свете его лицо стало резким, словно высеченным из мрамора. — А вам ещё раз повторяю… — каждое слово было выверено, как удар молотка по гвоздю. — Если это решение принято — значит, так и будет. — Ох… — Гарсия усмехнулся, но в его усмешке не было радости. Только горечь и вызов. Он провёл рукой по седеющим вискам, будто пытаясь остудить себя. — Не думай, что сможешь управлять ею через этот договор. Майкрофт откинулся на спинку кресла, но тут же снова выпрямился, словно эта реплика вогнала в него ток. — Виктория согласилась подписать документ, — его голос взвился, холодная маска треснула, — значит, она согласна! Гарсия рассмеялся громко, почти издевательски, так, что звук разлетелся по кабинету, как осколки стекла. — Согласна? В тех условиях, в которых она оказалась сейчас? — он ткнул пальцем в папку, словно в обвинение. — Она спасает себя и своих детей! Ты ведь прекрасно знаешь, на что она готова ради них… Так что давай, признавайся: зачем этот фарс? Зачем ты, мистер Холмс, прогибаешь под себя леди Холмс? Майкрофт резко поднялся. Его движение было почти хищным. Кресло с визгом отъехало назад. В лунном свете он казался выше, сильнее, опаснее, чем обычно. — Я не намерен продолжать, как вы сказали, этот фарс! — голос его сорвался, низкий, гулкий, от которого даже стеклянные шкафы задрожали. Он медленно обошёл стол, и каждый его шаг звучал, как приговор. — Если нужно будет — я прогну Викторию. Переломаю. И вас тоже. Особенно сейчас, когда вы и понятия не имеете о положении дел. Дверь с грохотом захлопнулась, и дрожь пробежала по стенам, заставив люстру звякнуть. Гарсия остался один. Лунный свет выхватывал его лицо — искажённое смесью злости и страха. Руки дрожали, он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. «Он ведь способен. Чёрт возьми, он способен. И с ней… и со мной» Тишина кабинета стала невыносимой.

***

Вечерний полумрак уютно переливался золотистым светом от настенных бра. На столике из тёмного дерева играли огнём бокалы с виски, а в воздухе витал тонкий аромат дорогого табака и выдержанного алкоголя. Джим Мориарти, чуть расслабленный после нескольких доз тридцатилетнего виски, сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Его белая рубашка была слегка расстёгнута на вороте, галстук небрежно ослаблен, волосы чуть растрёпаны — в этом образе он напоминал хищника на отдыхе, который всё равно контролирует ситуацию. Дверь открылась, и в комнату вошла Виктория. Она словно соткалась из мягкого света. Её бежевое кашемировое макси-платье мягко струилось по фигуре, рукава падали широкими волнами, а открытая спина оставляла впечатление смелой элегантности. Её походка была медленной и уверенной, как у женщины, которая привыкла быть центром внимания. — О боже мой… — воскликнул Джим, моментально вскочив со своего кресла. Он даже оставил бокал на столике, забыв о напитке. Его глаза загорелись, а губы растянулись в широкой, почти мальчишеской улыбке. — Насколько ты сегодня мила… Он почти театрально развёл руками, словно встречал долгожданную королеву. — Действительно, — с ленивой грацией протянул Андреас де Фонойосе, растянувшись в кресле. Его тёмные волосы упали на лоб, а в уголках губ заиграла ехидная улыбка. — Просто великолепно. Виктория слегка склонила голову, принимая комплименты с аристократической сдержанностью. Она позволила Джиму подать ей бокал вина и медленно опустилась в кресло, закинув ногу на ногу. В её движениях не было ни суеты, ни показной кокетливости — только уверенность и врождённая элегантность. — Спасибо большое, мальчики, за приглашение, — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная нота. Она пригубила вино, наслаждаясь мгновением. — И, естественно, за комплименты. — Любит уж больно леди Холмс комплименты… — Мориарти с хитрой ухмылкой вернулся в кресло, бросив короткий взгляд на испанца. — Ровно как и сэр Мориарти — лесть, — тут же парировала Виктория, небрежно касаясь ножки бокала пальцами. В её глазах мелькнула насмешка. Компания засмеялась, разрядив атмосферу. — Кстати, Андреас, — продолжила она, повернувшись к испанцу, — как обстоят дела у вас с Агатой? Глаза де Фонойосе вспыхнули. Он оживился, словно ребёнок, которому дали возможность похвастаться игрушкой. С энтузиазмом, подогретым алкоголем, он начал рассказывать: про новые камни, коллекции, про то, как редкие экземпляры привлекают коллекционеров, готовых платить безумные деньги. Его речь была быстрой, руки размахивали в воздухе, словно он прямо сейчас держал в ладонях драгоценности. — …если всё удастся, то мы получим его к следующему месяцу! — закончил он с гордостью, будто уже держал тот бриллиант. — И это будет наша изюминка. — Его взгляд скользнул к Виктории, словно он искал её одобрения. — Но в этой всей суматохе я так и не понял: почему Татьяна и Рафаэль возвращаются в Лондон на следующей неделе? — Потому что у Майкла день рождения, — удивлённо воскликнул Джим, будто это очевидный факт. — Майкл? — переспросил Андреас. — Майкл — это мой сын, — спокойно уточнила Виктория, и в её голосе звучала материнская мягкость. — Старший ребёнок. — Даже так… — испанец привстал чуть ближе, его лицо выразило неподдельное любопытство. Эта новая деталь его явно зацепила. — Ещё приедут Эмили и Софи, — продолжала Виктория, будто речь шла о чём-то обыденном. Она улыбнулась Джиму. — Кстати, Джимбо, твоя Вероника же тоже будет? — Конечно, моя принцесса прилетит, — мягко ответил он, и в его голосе впервые за вечер проскользнула нежность. — Они вместе с Софи летят уже. Андреас замер, словно его ударили по голове новой информацией. Он замахал руками, едва не опрокинув бокал. — Погодите… — его глаза округлились. — У вас есть дети?! — Конечно, — Виктория сделала ещё один неторопливый глоток вина. — Мы тоже люди, Андреас. И хочется иметь семью. Даже если ты всегда на грани. Она произнесла это с такой лёгкой интонацией, что слова повисли в воздухе, приобретая почти философский вес. — И в таком случае нужно иметь надёжного союзника, — поддержал её Джим, слегка подвинув свой бокал к её бокалу. — А иначе одному не справиться. Он бросил на Викторию короткий, полушутливый, полусерьёзный взгляд. — В нашем с Викторией тандеме всё идеально. Мы уже столько лет подхватываем друг друга в родительстве. Слова прозвучали как-то слишком близко к истине. И даже Андреас, который привык относиться ко всему с долей сарказма, почувствовал в этой реплике невидимую, но ощутимую правду. В комнате на секунду воцарилась тишина. Лишь потрескивание льда в стакане напоминало, что вечер продолжается. Андреас откинулся на спинку кресла, держа бокал с вином в одной руке, а другой играл с салфеткой. Его взгляд блестел любопытством, а лёгкая ухмылка намекала на предвкушение интересного откровения. — Ну что ж… — сказал он, — раз уж вы так откровенны о союзах и партнёрстве… кто же ваши дети? Виктория слегка приподняла бровь и бросила на Джима взгляд, будто говоря: «Ну что ж, твоя очередь». Джим лениво откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, и начал с лёгкой улыбкой: — Моя дочь, — сказал он, — Вероника, моя маленькая принцесса… Всегда будет принцесой, несмотря на то, что ей двадцать три. Она сейчас в Нью-Йорке вместе с Софи, младшей дочкой Виктории. Обе учат информационные технологии в сфере безопасности и стажируются в ФБР. У меня там кое-кого знаю, так что девчонки получают всё, что только можно. Виктория подтянулась к столу, склонив голову, и добавила с гордостью: — Старший сын Майкл учится в Йеле, подаёт большие надежды в политике. Средняя дочь, Емили— врач, только что закончила Оксфорд, сейчас стажируется в одной из клиник Калифорнии, нацелена на ревматологию, активно занимается наукой. И, конечно, Татьяна… — её глаза заблестели — жена Рафаэля, твоего сына, Андреас. Ты её прекрасно знаешь: выдающаяся музыкантка, действительно талантливая. Всё они росли тут, — она указала на стены дома, — вместе. И несмотря на расстояние, все равно держатся друг за друга… Андреас чуть приподнялся на стуле, словно пытаясь переварить новую информацию, и в его взгляде мелькнуло сочетание гордости и лёгкой растерянности. — Всегда было любопытно, — Тори наклонилась к испанцу, — Рафаэль- твой единственный сын? — Определённо да! Джим фыркнул, слегка качнув головой, а Виктория прикрыла рот ладонью, подавляя лёгкий смех. — Честно? — Джим посмотрел на Андреаса с подмигиванием. — Понятия не имею, — де Фонойосе немного улыбнулся. Он сделал паузу, добавив с лёгкой насмешкой, — но держу руку на пульсе. Виктория тихо рассмеялась, слегка наклонившись к Джиму: — Любитель поиграть с огнем. Андреас, наблюдая за их лёгкой игрой, усмехнулся: — Если ваша команда с детьми так же слажена, как и этот разговор… — он слегка поднял бокал — мне остаётся только аплодировать. На мгновение комната замерла. Треск льда в бокалах, золотой свет бра и тихий смех делали сцену живой, почти как кадр из фильма: каждый взгляд, каждый жест рассказывал о доверии, уважении и невысказанных историях за стенами этого дома.

***

Выйдя из гостиной, где Джим и Андреас продолжали слегка пьяную беседу, Виктория ощущала, как коридор сжимает её грудь. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сама комната задерживала дыхание. Телефон в руке мигал сообщением от Майкрофта: «Я ещё у себя в кабинете.» Тишина между звуками смеха из гостиной становилась острой, как лезвие ножа — она слышала даже собственное сердце, бьющееся быстрее, чем разум успевал осознавать. Массивные дубовые двери встретили её холодной бронзовой ручкой. Скрип при открытии разрезал воздух, как предвестник бури. Кабинет встретил её густым запахом бумаги, полированного дерева и виски, смешавшись с лёгкой пылью, что казалось — дрожит в лучах приглушённого света лампы. Стакан на столе ловил свет, янтарные отблески играли на гладкой поверхности, отражаясь в её глазах, заставляя их гореть. Она едва заметно усмехнулась, прищурившись: — Вы с Джиммом сегодня прям синхронизировались… Майкрофт откинулся на кресло. Его взгляд был холодным, проницательным, как острый клинок, с едва заметной трещиной напряжения. Он протянул руку и коснулся её запястья, пальцы скользнули по мягкому кашемиру, оставляя лёгкое тепло, которое контрастировало с ледяным воздухом вокруг. — Ты хотела поговорить? — Да… — голос дрожал, но в нём уже звучала твёрдая решимость, — у меня есть веский повод для этого… — Правда? Расскажи, что тебя тревожит? Виктория коротко, почти нервно, рассмеялась, смех был острым и обжигающим, словно удар током. Он не разрядил напряжение — наоборот, усилил его, заставив кабину казаться ещё более сжатой, плотной, полной ожидания. — Меня действительно тревожит… — резко успокоилась она, наклонилась и медленно опустилась на его колени, — за кем я замужем… хоть и фиктивно… На лице Майкрофта мелькнуло недоумение, лёгкий шок. Виктория внимательно следила за каждой микроэмоцией, ощущая, как время вокруг сжимается, становится вязким, как густая смола. — Ну не делай такое лицо… — она слегка отошла к столу, приподняв подбородок, — думал, что все твои дела навсегда останутся покрытыми мраком… Последнее слово прозвучало с театральной паузой, растянуто, остро, словно удар кинжала. Майкрофт сжал подлокотники кресла, дыхание стало прерывистым, плечи напряглись. — Я всё ещё не понимаю, о чем ты, — голос дрожал, но лёд в его глазах начал трещать. Виктория обошла стол, нависла над ним, плечи почти касались его рук. Дыхание ровное, но воздух вокруг сжимался, как будто сама комната наблюдала за этой схваткой. Каждое её движение казалось острой линией, прорезающей пространство, напоминая, что контроль здесь — её. — Хорошо, я напомню тебе! Голос Виктории раскатился по кабинету, низкий, твёрдый, как удар молота. Она начала перечислять кодовые названия операций в том числе и захват посла в Батуми, убийство Магнусена, операция в Монетном дворе Испании, захват грабителей в Национальном банке… С каждым словом лицо Майкрофта багровело, губы шипели, глаза бегали по ней, пытаясь уклониться, но правда прорвалась сквозь броню летящей угрозы. Если бы вместе с ними в комнате был судья, то он бы сел, а так его защищал политический иммунитет, который был передан ему от дяди Руди. — Я знаю всё, — голос Виктории холодный, твёрдый, но с дрожью, выдающей бурю внутри, — и знаешь, что самое мерзкое? Это то, что, имея это за своей спиной, ты всё равно меня упрекаешь в выборе методов… Он напрягся, дыхание стало прерывистым, плечи дрожали, кулаки сжались. Виктория смотрела прямо в его глаза, в её взгляде была полная готовность к любому исходу. — Какого черта ты несёшь этот бред?! — крик прорезал кабинет, вибрируя по стенам, заставляя пол дрожать под ногами, заставляя кровь в венах бурлить. — Тити, — одно имя зависло в воздухе, останавливая его на мгновение, — она оставила мне документы, отчёты и протоколы, а также аудиозаписи заседаний, где ты… Она замерла, воспоминая, как слышала голос Майкрофта, отдающий приказ стрелять без предупреждения. — Где ты отдаёшь приказы убивать любого, в том числе… И возникает вопрос: а что если я буду тебе мешать, станешь ли ты в скором времени вдовцом? — В кабинете повисла гробовая тишина, густая, давящая, прерываемая лишь тиком часов, шуршанием бумаги, лёгким скрипом кресла под напряжением. — Черт… — Виктория истерически рассмеялась, ладонь прижата к губам, дрожа от смеси страха и ярости. — Да, ты бы это и сделал… Он пристально смотрел на неё, видя, как истерика превращается в гнев, в глазах вспыхнула хищная искра, плечи сжались, губы сжались в линию — готовность к борьбе ощущалась в каждом жесте, в каждом вдохе. — Надо было соглашаться на предложение Тамайо, — прорычал он, — отдала бы испанцев, и было бы покончено. Но нет… ты решила играть в ту же игру, что и Летиция! — А ты бы согласился? — Виктория выжидала, взгляд острый, каждое слово — как удар кинжалом, каждый вдох — как вызов. — Да, — коротко, без сожаления. Она глубоко вдохнула, пытаясь не потерять рассудок: — А как ты себе это представляешь? — крик хриплый, срывистый, с ноткой ужаса, прорывающегося наружу. — У меня дочь вышла замуж за Рафаэля… Как ты представляешь ситуацию, когда я сдаю его отца и дядю испанским властям на второй день после свадьбы? — Ты должна была так сделать… А теперь, будь добра, молча играй свою роль! — Какую? — ухмыльнулась она, голос дрожит от напряжения, глаза сверкают. — Роль жены морального урода, который так застрял в своих амбициях, что жизни людей — это пыль? И как изволите, мистер Холмс, меня прогнуть? — Замолчи! — крик заставил её замереть и выдохнуть, но воздух вокруг оставался густым и острым, как лезвие, ощущалось каждый атом напряжения, каждое дыхание — как вес всей комнаты. — А то что? — прорычала Виктория. — Заставишь своих ручных собачек из МИ-6 и меня в Темзе утопить, как того секретаря парламента… Раздался звонкий хлопок. Виктория замерла, щека мгновенно загорелась, слеза скатилась по лицу, горячая и сольная. Аккуратно поправив волосы, она подняла взгляд на собеседника — и вместо гнева на лице Майкрофта застыла растерянность. Глаза её сияли сквозь слёзы, но взгляд оставался цепким, неподатливым. — Безпринципная сволочь… — но неуспела она договорить, как его телефон зазвонил и он покинул кабинет почти молниеносно. Достав телефон, она набрала Джимма и сквозь слёзы произнесла только одну фразу, которая заставила его буквально сорваться с места: — Пожалуйста, забери меня с его кабинета… Она медленно опустилась в кресло, и комната будто сузилась вокруг неё. Каждое движение её тела сопровождалось дрожью, которая распространялась от плеч до кончиков пальцев. Слезы катились безостановочно, горячие и тяжёлые, как дождь по стеклу окна в холодную осеннюю ночь. Внутри всё смешалось: страх, горечь, гнев и бессилие — они переплетались, образуя клубок, который сжимал грудь и не давал дышать. Она опустила голову, и её волосы упали на лицо, закрывая от всех, превращая в щит от мира, который вдруг стал чужим и враждебным. Двери с грохотом распахнулись. В воздухе пронзительно запахло металлом и холодом, словно сам мир встрепенулся. Джим влетел в кабинет, быстрый и решительный, а за ним последовал Андреас, растерянный, словно оказавшийся не в том месте и не в то время. Он замер на мгновение, увидев, в каком состоянии находится Холмс, и принял молчаливое решение оставить их наедине. Медленно закрывая дверь, он сделал шаг назад, но взгляд его оставался тревожным, будто следил за каждым дыханием ситуации. Джим опустился перед ней на колено, ощущение земли под ногами стало почти второстепенным — он сосредоточился только на её дрожащем лице. Осторожно, будто боясь причинить ещё боль, он раздвинул прядь волос, открывая горячую щеку. Его пальцы слегка дрожали, но прикосновение было мягким, деликатным. Она вздрогнула, и этот вздрагивание отозвалось в нём эхом гнева и беспокойства. — Что произошло? — его голос был низким, настороженным, словно он пытался удержать себя в рамках разума, но в каждом слове слышался внутренний разрыв. Его глаза не отводили взгляда, ловили каждую эмоцию, дрожь, слёзы. — Он ударил меня, — с трудом, сдерживая рыдание, выдавила Холмс. Руки её сжали его ладони, словно пытаясь остановить бегущую тревогу хотя бы на секунду. Мгновение повисло в воздухе, густое и почти материальное. Джим вспыхнул мгновенно: глаза вспыхнули огнём, мышцы напряглись, дыхание стало резким. Этот спонтанный всплеск гнева напугал Викторию, и он быстро, как бы про себя извиняясь, погасил бурю внутри. Приподнявшись, он осторожно притянул её к себе. Её тело дрожало с новой силой, руки непроизвольно легли на лацканы его пиджака, словно цепляясь за якорь. Он медленно проводил пальцами по её волосам, мысленно проклиная того, кто осмелился причинить ей боль. — Всё хорошо… я здесь… — тихо шептал Джим, слова с трудом пробивались через тишину, но их мягкость была как оазис. На мгновение она остановилась, отстранилась, словно проверяя, что опасность ушла. — Надо… топить эту сволочь, пока он не прислал за нами убийц… как он это любит, — её голос был почти шёпотом, но в нём звучала решимость, дрожь и азарт одновременно. Джим, поражённый её хладнокровием среди дрожи, лишь нахмурился. — Но для начала… — она всхлипнула, сжимая его руки сильнее, — я бы не хотела здесь оставаться… мне небезопасно… Он сжал её руку, обещая защиту: — Мы сейчас же поедем в Лондон. Ко мне. Там будет спокойно. Джим протянул ей из нагрудного кармана аккуратно сложенный платочек. Она вытерла слёзы, и это движение стало почти ритуалом успокоения. Они вместе вышли из кабинета, и воздух снаружи, наполненный лёгкой прохладой, ударил в лицо, словно осязая их новую решимость. Автомобиль уже стоял, готовый к выезду, габаритный свет фар блестел на мокрой от дождя брусчатке. Спустя полчаса они уже находились в апартаментах Джима, высоко над ночным Лондоном. Она стояла после душа, укутавшись в мягкий халат, глядя на море огней, которое мерцало и манило одновременно, словно обещая безопасное укрытие. Джим аккуратно наливал ей чай, каждый звук кружки о стол, каждый аромат трав и специй создавал атмосферу домашнего уюта, в противовес хаосу предыдущих минут. Он думал, как лучше «вколоть кол» Майкрофту, чувствуя, что спокойствие здесь временное, но необходимое для того, чтобы собраться.