Home consolation

Мне было десять, когда я впервые понял, что разлука с близкими мне людьми разрывает меня в клочья.

      Расцветала торговля, возвращавшиеся из дальних странствий суда привозили в порт ценные заморские товары, в поселении начали расширять купеческие дворы, строительство проходило в шумной обстановке уже как месяц.       Внизу, в порту, при помощи специальных кранов, грузы поднимали и складывали ярусами.       У маленькой омеги глаза на мокром месте. Детские губы дрожат, мальчик вздыхает, готовясь вот-вот заплакать, он заблудился — отошёл от Куна из-за своего любопытства — посмотреть на большое оборудование, которое будоражило его своими громадными размерами. А когда понял, что уже не знает, где находится, его охватило внезапное чувство страха, настолько сильное, что он застыл на месте и не понимал куда идти.       Мимо проходящие люди не обращали на него никакого внимания, все очень захвачены и погружены в работу; работники таскают большие ящики, не смотрят по сторонам — предмет в руках не позволяет озираться. Здоровые жилистые ноги с лёгкостью способны раздавить десятилетнего мальчика, что стоит по середине пристани.       — Тэ, ну почему ты такой дотошный, —раздался где-то возмущённый клич.       Тэхён, услышав знакомый голос, начал искать его, озираясь. Нескончаемый поток людей сбивал с толку. Растерянные голубые глаза встретились с его сердитыми. — Куно!       Одно лишь имя, что радостно сорвалось с его уст при виде альфы, разглаживает складку между бровей.       Мальчик несётся к нему, не боится, что его сбьют работники. А у альфы сердце в пятках. Куно пытается его остановить — машет руками, тревожится, что крохотное тело останется под ящиками. Белокурого мальчика ничего не волнует: превратится ли он в следующую секунду в лепёшку или нет, он просто хочет поскорее в крепкие объятия. Испугался очень сильно, ошарашенно думал, что не увидит больше никогда своих родителей и старшего брата, потому что не знает пути домой.       А потом встревоженные глаза Куно бешено расширяются, он взглядом словно пытается остановить работника, что несётся в сторону Тэхёна. В руках деревянный громадный ящик, юноша видит, как жилистые крепкие руки не в силах удержать предмет.       — Нет, нет-нет, куда ты. Стой!       Омега испуганно хлопает мокрыми ресницами, смотрит в такие же испуганные глаза. Они с Куном валяются на земле.       Через секунду его встревоженные очи начали исследовать лицо омеги. Тэхён слышит, как бешено колотится сердце брата. Крепкие руки альфы вцепились в крохотное тельце.       — Слушай Тэхён, — вздыхает он с дрожью, — я, вроде как, за тебя отвечаю.       Тэхён не меньше брата испугался. Когда оставался метр до столкновения, Куно успел повалить обоих на землю.       — Я больше так не буду...

***

Мне было шестнадцать, когда я впервые почувствовал разом дрожь всех людей, которые навострили уши, направив внимание на радиообращение.

      «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами», — выливались чёткие звуки. Обращение для всей страны было озвучено в полдень.       Блу'трод открыл войну.       Я помню, как папа плакал. Это было жуткое зрелище — он бился в истерике.       Отец и брат понимали — их ждёт фронт.       Не знаю, но почему-то я тогда не проронил даже слезы. Возможно, я не понимал всей происходящей ситуации. Возможно , не понимал, через что мне придётся пройти в дальнейшем.       Через восемь дней к нам пришли с военкомата. Папа боялся увидеть именно их на пороге нашего дома. Он надеялся, что они обойдут наш дом стороной.       Происходил призыв.       Повестка гласила немедленно освободить отца от работы. Альфам старше семнадцати лет требовалось становиться в ряды солдат.       Я видел, как с каждой строчкой, отец хмурился: его густые брови сдвигались чёрной тучей воедино, а пальцы сжимались в кулак. По одному его виду было видно, что он серьёзно настроен.       На обороте черным по белому было указание: остричь голову наголо, иметь с собой документы и продукты, громоздких вещей не брать.       В тот вечер я плакал вместе с папой, и мы в отчаянии проводили своих мужчин на поле боя.       Папа в рыданиях велел им прийти живыми. А я стоял как вкопанный на одном месте и ронял слезы, пока ко мне не подошёл Куно и не стиснул своими крепкими руками.       Этот день запомнился мне навечно.

***

Мне было семнадцать, когда я впервые увидел смерть.

Прошёл год.

      От брата и отца уже три месяца нету весточки. Из-за чего не могу долгое время нормально спать. Нас с папой по приказу государства вылили в ряды рабочих на завод.       Я был белоручкой до того, как попал сюда, чего сейчас обо мне не скажешь.       Мои нежные руки через несколько дней покрылись различными мозолями. Они жутко болели: приходилось мазать их всякими кремами, прежде чем пойти лечь спать.       Рабочий день начинался в восемь, поэтому утром вставать приходилось рано, особенно тем, кто жил далеко от завода. Помню, что папа будил меня в пять часов утра. Общественный транспорт не работал — приходилось добираться до завода пешком.       Ещë перед началом работы надо было успеть подготовить своё рабочее место, и ровно в восемь часов начиналась смена.       За опоздание на двадцать минут нас строго наказывали. Надзиратели не жалели никого, колупали даже детей.       Мне пару раз тоже доставалось. Скажу вам, это была лишь малая поверхность менжа — быть побитым.       Через месяц папу перевели в другой завод, он находился в соседнем городе. Не хватало рабочих. Даже приходилось брать детей от восьми лет.       Дом, где год назад царили уют и тепло, окончательно опустел. Это меня не на шутку напрягало. Я скучал по своим родным, каждую ночь, перед сном, давал волю слезам. Разлука меня сильно измотала.       Нравилось ли мне работать? Сначала было интересно, и значимость дела придавала уверенности, но график работы и достаточно тяжёлые условия труда приводили к тому, что я очень сильно уставал. Мне постоянно хотелось спать и есть.       Ежемесячно, без всяких задержек, завод выплачивал заработную плату. Моя зарплата составляла восемьсот монет. Большая сумма зарплаты ещё не означала, что её хватало на жизнь: на восемьсот монет на рынке можно было купить всего два ведра картошки.       Один раз в сутки нас кормили в столовой. Мяса было очень мало. Вход в столовую был «по ложкам»: человек, сидящий у входа в столовую, выдавал пришедшему ложку, а при выходе её забирал. Для меня это до последнего казалось странным.       На первое давали суп, если это можно было назвать супом: пять-шесть горошин, два-три кусочка картофеля и вода — он был слишком пресным даже на чуточку не напоминал бульон, — вот всё, что можно было найти в тарелке. На второе была каша, но крупы не очищались, поэтому попадались мелкие камушки и песок. Приходилось, как никак, есть. Животный голод после тяжёлого труда настигал каждого.       Очень трудно было работать в холодное время года, тогда завод находился в состоянии перманентного строительства, мои руки каменели от жуткого холода, приходилось тёплым паром изо рта дуть в ладоши. После этого они у меня становились сухими, кожа трескалась и осыпалась.       В холодных помещениях работали в своей верхней одежде, на заводе выдавался лишь рабочий комбинезон. Но тёплая одежда была не у всех. Омеги из бедных семей мечтали лишь о телогрейке и постоянно мёрзли.       Жизнь проходила как на повороте, каждый день одна рутина, пока завод не бомбардировали.       Левая часть была полностью развалена. По этой же случайности часть рабочих выжили, и мне хочется от этого вопить. Лучше бы все остались под обломками и умерли.       От взрыва многих колбасило — меня в том числе, из-за чего всё было как в тумане. В какой-то момент дали тревогу, она была, на самом деле, сразу после того, как солдаты Блу'трода захватили завод. Я в беспорядке не услышал — уши были заложены из-за оглушительного взрыва, нам приказали выбираться наружу. Это было самой большой ошибкой.       Надзирателей всех расстреляли, рабочих омег, включая детей, враги взяли в плен.       Дальше происходил тихий ужас.       Перевозили людей в старых крытых повозках, нас было примерно пятьдесят омег. В одну маленькую повозку рассадили пятнадцать пленных. Маленьких омег приходилось ютить на руках.       Все дрожали от неизвестности. Никто не говорил, куда нас везут. Но и без этого было понятно, что не в сказку.       Плакали и рыдали, но нужно было сдерживать себя. Солдаты Блу'трода грозили смертью, если мы тут же не заткнёмся. Сложно было успокоить детей если даже мы со страху не могли пискнуть — их успокоить было в разы тяжелее.       Меня всё ещё трясёт, когда воспоминания всплывают перед глазами. В тот день они всё же безжалостно пустили пулю и не взрослому, что мог отвечать за свои поступки — маленькому ребёнку.       После этого мне трудно было дышать. Весь воздух в один момент будто исчез. Боялся лишний раз шевельнуться: всё время ожидал, что вот-вот смерть настигнет и меня. Она будто дышала мне в затылок.       Дрожь в теле я никак не мог усмирить, это продолжалось долгое время, что в какой-то момент я перестал замечать, как меня трясёт.       На перевале нас пустили сходить по малой нужде. Ну как сходить? — вооружённые солдаты стояли над душой: не пускали и не разрешали отступать от себя даже на метр. Омеги, которые уже не сдерживались, спускали свои комбинезоны и отливали прямо у них на глазах.       Было жутко наблюдать, как они с ехидной, похотливой улыбкой, без зазрения совести внимательно глазели на обнажённые участки тела. Глупо думать, что после этого им станет совестно, если они недавно, без малейшего колебания, с лёгкостью убивали неповинных детей.       Рядом со мной сидел парень примерно моего возраста. Он странно всё время поглядывал на свой комбинезон, то ёрзал то нервно дышал. Я думал его лихорадит от страха, как и нас всех. Знал бы я причину его обеспокоенных вздохов чуть раньше, возможно, уберег бы его от глупого поступка.       А на дне кармана его комбинезона покоился раскладной нож с завода.       Я не успел моргнуть, как юноша рванул к выходу с маленьким ножом — против половины пехотного полка.       Застрелили в ту же секунду, он даже не успел сделать шаг.       Капли крови разлетелись брызгами по округе, одна даже попала мне на лицо — меня чуть не вырвало в тот момент. Живот скрутился в тугой узел, страх перекрыл мне кислород, казалось, что умру я там же.       Мы пленники, мы в клетке, и нам буквально некуда бежать. Солдаты Блу'трода как пробка — не стиснуться даже воздуху.       Я понял, что они никого щадить не собираются, они — исчадье ада. И то, куда нас везут, с этого момента можно уже считать сущим пеклом преисподнии.       И я был прав.