Home consolation

      Он бредит. Голубые потухшие глаза смотрят в никуда. Нету прежних пенистых волн, пропали звёзды, будто вытекли из сосуда вместе со слезами — больше не переливаются, не мерцают.       — Но если ты любил меня?       Мёртвая тишина не способна ответить на его мучения. Она его сильнее убивает.       — Почему оставил?       Сквозь дремоту я слышал жалобные визги, звуки бились в моём разуме, словно только начинающий оркестр штудировал инструменты. Меня разбудил пропитанный ядом рёв.       — Подъём, сучки!       Короткие чёткие два слова, заставляют позорно вздрогнуть.       Мои заспанные глаза не поддаются контролю. Капилляры лопнули и растеклись кровавой паутинкой. На ресницах красуются полузасохшие комочки слизи, даже не пытаюсь их убрать. Внешний вид — самое последнее, что меня волнует на данный момент. Хочется спать, организм просит покоя.       Может быть, поэтому в какой-то момент я просто валюсь на бок, мне хватает две секунды, чтобы провалиться в сон.       Измученный мозг принимает крепкую хватку на щиколотках за игру воображения — пробуждаюсь от мысли, что на ногах у меня обжигающие кандалы. С губ невольно скрывается испуганный писк.       Неизвестный мне жар исчезает, будто его и не было.       Не успеваю осознать происходящее.       Чужие движения резки, страшны. Солдат хватает за шиворот и по грубой земле волочит. Даже не брыкаюсь, ощущаю себя тряпичной куклой. Тело будто не моё. Меня хватает только крепко жмурить глаза.       Годовалым ребёнком — вот кем я себя чувствую.       Ребёнком, который играет в прятки и нелепо прячется за своими ладонями. Таким беспомощным и уязвимым я ощущал себя впервые.       Думаю, темнота скроет меня от всех бед, только вот от солдата, что ослеп ожесточённой лютостью, не в силах упрятать.       Хватка пропадает, инстинктивно принимаю сидячие положение. Глаза всё так же сжаты до чёрных пятен       Стою в ступоре, не могу решиться. Боюсь открыть глаза.       Громкие звуки страшны, но куда больше меня пугала неизвестность.       Страшит до чёртиков, заставляет покрыться льдом каждую клеточку моего тела. Побуждает во мне мышку, велит затихнуть и остолбенеть.       Для того, чтобы, глубоко вдохнув, открыть глаза, я трачу все свои нервы.       И жалею.       Взглядом прохожусь по окрестности. Судорожно глотаю слюну, мои зрачки словно звезды перед вспышкой дрожат. Но мне кажется, они с минуты на минуту попросту взорвутся.       Неясно, что меня заставило обомлеть от страха. Их вычищенные до бликов берцы, рубашка из сукна, которая сидела на солдатах, как влитая, или же погоны, что были пришиты строго на определённом месте. Может, темные солдатские лица. Или взгляды их глаз, что резки: радужки сверкали каким-то особенным блеском, который придавал им голодную жестокость.       Лучше бы я навеки ослеп, стал глухим.       Не видеть и не слышать бы этот ужас.       Эти строгие приказы, громкие шаги. Чужие крики о пощаде и мольбы.       К горлу подкатил ком, навернулись слезы пеленой, невидимые тиски сдавили грудь.       Я хочу обнять себя, укрыть, пока страшные тени не поглотила меня.       Очень много звуков сливаются воедино — в оглушительный гул. Вокруг стоит полумрак, трудно распознать окрестность, ясно одно, что всё ещё нахожусь в родных краях. Только это место тьма захватила, кругом, как клубящийся чёрный туман, вышагивают солдаты Блутрода.       Оборачиваюсь на нервное чужое дыхание. Рядом, сжавшись рыдая в взахлёб, сидит омега из наших, а когда поднимаю голову, то натыкаюсь на десятки таких же до смерти напуганных омег.       — Встали в ряд!       Нездешний рёв во всю глотку исхлестал мои уши.       Всё тёплое и нежное теперь лишь в моих воспоминаниях. Дом, в котором вырастили, сдувая с меня каждую пылинку, уже в прошлом.       Мы построились в один ряд под цепким взглядом дьяволов.       Внутри расползался противный липкий страх.       Альфа в отличающихся погонах, от природы награждённый широкими плечами, расхаживал перед нами, скрестив руки назад, это был офицер.       Он изучал нас — оценивающим взглядом проходил снизу вверх. То хмурил брови. То задумчиво подмечал что-то для себя.       Эти действия — как разряд для моего разума, я вспомнил былые времена: Папа так выбирал яблоки на рынке, подбирал самые румянистые, точно так же со всей серьёзностью хмурил брови.       А потом офицер после долгих упорных разглядываний наконец-то подал голос.       — Этого, — он остановился перед темноволосым миловидным омегой, у которого были смольные густые ресницы, что распахнулись веером, когда указали на него.       Офицер делает большие два шага, останавливается.       Перед глазами чужая грудь, мне приходится задрать подбородок, чтобы взглянуть в офицерские глаза — они у него безумные.       Смотрю исподлобья, нервно дышу, но не отвожу глаз. Передо мной — враг моего народа, убийца моих близких, один из монстров, что превратил спокойную жизнь в страшный сон.       Почему я должен кинуть свою гордость под его ноги? Слезы хотят хлынуть рекой, кусаю щеки изнутри, не дам узреть своей слабости.       Лицо, что за всё время не дёрнулось ни единым мускулом, кривится в гадкой усмешке — по спине пробежались мурашки. — Этого.       — Двоих утром на осмотр, остальных разместить в лагеря прямо сейчас.       Озвученный приказ падает на меня, как ядерная бомба. Ноги мои прирастали к земле и деревенели, а сердце бешено билось.       Прикусываю губы до алых бусин, в груди щемит. Омег везут в лагерь, от туда выход всего лишь один: смерть их выведет наружу, взяв за ручку.       Офицер уходит под жалобные крики омег.       Тотчас же, вслед за этим жалобным криком, раздались другие крики — ругательства, возня.       Люди разбежались в разные стороны — в надежде убежать от будущих пыток, но всё тщетно, пришедшие солдаты грубо сворачивают им руки, хватают за волосы и тащат в фургон.       Стою как вкопанный, хочу закрыть уши руками, не слышать эти ясные звонкие отчётливые удары ладони по лицу, а взор прикован к чужим худым ногам, спрятанным под плотным рабочим комбинезоном: ноги-спички отчаянно болтались в воздухе, пока омегу тащили два амбала Блутрода.       Пока море бушует и рвёт паруса, волны плещутся и бьются о борта. Смерть смотрит со стороны на хрустальные чужие слёзы.       А там, на дне, в темноте, в затишье, с замиранием сердца слышится первый треск.