Последнее дело Ат-Гиада

      Старшая сестра снова устроила истерику: на этот раз Иная разбушевалась из-за забытого в разрушенном доме волчка. Что мама, что папа, уставшие после работы, пытались успокоить девочку почти до самой полуночи. Она уже смирилась, что «представление» не даст поспать — в маленькой квартирке, которую выделили их семье, спрятаться от рева было некуда. Сестра была старше всего на год, и частенько ей казалось, что она куда взрослей капризной Инаи. Истерика была прекращена тяжелым папиным подзатыльником, а потом мама долго шепотом выговаривала ему на кухне. Иная посопела, да уснула, а ей не спалось, она ждала утра.       Когда назавтра за мамой закрылась дверь, Иная здорово поколотила ее — за то, что не поддержала. К возвращению родителей дома был подготовлено новое «представление»: Иная, не стесняясь соплей, выводила рулады, а она тихонько подвывала, забившись в угол, больше от стыда и страха. И опять просьбы, уговоры и объяснения не подействовали. Она уже предчувствовала, как получит за компанию, но папа, устало махнув рукой, уже натягивал куртку. Довольная собой сестрица собиралась возглавить поиски, мама побоялась отпускать отца одного, а она сама уцепилась за мамину юбку. Лучше она пойдет с ними и поможет искать — если игрушку не вернут, Иная завтра устроит чего похуже.       На улице было холодно и темно. И страшно отпустить мамину руку. Все время ей казалось, что в темных углах и подворотнях что-то шевелится. Когда дошли до их улицы, она и вовсе попыталась упереться: фонарей тут не было, черные остовы разрушенных домов пугали ее до икоты; правда, когда папа зажег новенький фонарик, стало поспокойней. Но возле дома она встала, как вкопанная, и до боли сжала мамину ладонь.       — Может, не пойдем?       Мама зашептала что-то успокаивающее, взяла ее на руки. Папа пробормотал что-то про «покончить» и перешагнул порог. Иная опасливо последовала за ним, а они с мамой остались снаружи.       Некоторое время она видела через пустое окно, как скачет луч по стенам в боковой комнате — там у Инаи был тайник с игрушками, куда ей доступа не было. Она слышала, как командует быстро освоившаяся сестра, как ворчит папа. Да, тайник был устроен хорошо: в старой бельевой нише, куда оказалось непросто подобраться не то что мелкой и щуплой младшей сестре, но и высокому отцу.       Потом исчез луч фонарика. Вскрикнула Иная. Громко выругался папа. А она увидела, будто сама была там, как растет одна из теней: гадкая, густая, похожая на черный кисель.       Мама опустила ее на землю, наказав никуда не уходить, а она «просто проверит».       Даже если бы ее не попросили, она не двинулась бы с места, скованная страхом. Она могла только наблюдать, как что-то шевельнулось, как моргнул фонарик, попытавшись рассеять тьму. Как, под истошные мамины крики странная тень облепляет Инаю, а потом выплевывает странно изогнутое тело. Как папа, бросившийся к сестре, влипает в этот кисель, и его выворачивает, выкручивает, как мама белье по субботам. Она видела, как волной захлестнуло маму, попытавшуюся выскочить из дома. Темнота, будто красуясь, переломала ее прямо на пороге, в нескольких шагах.       Она все видела. Она слышала визг сестры и крик отца. Слышала последнее мамино «Господи!», перед тем, как она закричала.       Она стояла перед домом, который изнутри заполняла жуткая дрянь, и смотрела на нелепую кучу, которую эта дрянь выплюнула едва не ей под ноги. Потом, правда, «дрянь» облепила кучу, утаскивая ее внутрь. А она так и не двигалась с места, словно ее приколотили гвоздями. Сердце колотилось так, что тряслись колени.       — Ма? — сглотнув, попробовала позвать она. — Па?       В доме что-то заворчало, но она почему-то знала, что это не родители. Да и Иная так ворчать не умела.       Откуда-то сбоку донесся звук шагов; она не понимала, сколько времени прошло с тех пор, как последний раз позвала маму. Ее затормошили, задергали чьи-то руки:       — Малыш? Слушай меня, слушай. Погляди на меня, ну? Где мама и папа? Там? Что случилось?       Она перевела, наконец, взгляд на того, кто схватил ее ладошки — он показался ей похожим на папу, — и снова вернулась к черному проему.       — Так, — сказал незнакомый, — я быстренько проверю, куда они пошли. Подожди меня тут.       И тут с ней случилось то, за чем раньше она могла только наблюдать. Та самая истерика, с криками, слезами и соплями. Мужчина, в брючину которого она вцепилась мертвой хваткой, ошалело застыл на мгновение, а потом подхватил на руки, забормотал-зашептал.       — Тише, тише… Ши, ши, я понял, я тебя не оставлю. Все, малыш, тише-ше. Сейчас мы пойдем домой, ши, ши.       Она ревела, как никогда прежде, ухватившись за чужую куртку; она помнила, что чужих дяденек надо остерегаться, но разжать пальцы не могла. Чужой дядя казался куда менее страшным, чем то, что осталось в доме. А он быстро шагал куда-то, что-то нашептывая. Она зажмурилась, уткнулась в чужую куртку и подвывала, глотая слезы.       Незнакомец вдруг остановился.       — Мэй!       Когда другие руки попытались отнять ее у чужака, она завопила так громко, как могла. Она готова была драться и кусаться, но снова открывать глаза и отпускать промокшую куртку не хотела.       — Видишь, — чужак обращался к кому-то, — у нас есть что-то готовое? Я пробовал зашептать, но…       — Да, тут не шептать надо, — согласилась женщина. — Садитесь, я сейчас. Сейда, — позвала она кого-то, — идем, без тебя не обойтись!       Сквозь собственный рев она услышала сначала какое-то поскрипывание, а потом тихую песню без слов. Отрывать ее от незнакомца ее больше не пытались, она согрелась. Песня словно смывала что-то; она уже не могла кричать, только шмыгала носом и икала, прижавшись к теплу.       Чужак что-то нашептывал, кто-то пел. Ей очень захотелось спать. Чьи-то руки снимали ее пальто, закутывали в теплое, как будто подогретое одеяло. Она вспомнила, что когда-то так делала мама, стало уютно и спокойно.       — Все, маленькая, все, — прошептал кто-то перед тем, как она уснула.       Сны ей не снились, только когда становилось холодно и страшно, она снова и снова слышала песню — не ту, что в первый раз, но она все равно согревалась.       Потом стало светлей, и сменилась песня. Стало очень спокойно, но спать больше не хотелось.       Возле постели сидела незнакомая ей женщина; она закончила песню и протянула ладонь.       — Здравствуй. Я Мэйв. Как тебя зовут?       Она молчала. Страшной незнакомка не казалась, но ответить она не могла. Просто не могла.       — Хорошо, представишься, когда захочешь. Перекусишь что-нибудь?       Она кивнула, женщина протянула глубокую миску, завернутую в полотенце.       Суп оказался в самый раз горячим и вкусным. После еды снова потянуло в сон. Мэйв подоткнула одеяло, присаживаясь рядом, и снова запела.       Когда она проснулась, женщина оказалась тут же, но теперь она, поджав ноги, читала какую-то книгу и напевала — совсем тихо. Ей стало любопытно, но и чуточку боязно.       — Привет, — Мэйв заметила, что она проснулась. — Завтрак?       Она помотала головой, но задумалась, увидев тарелку с булочками.       — Бери. Я тоже перекушу, пожалуй.       Стало странно: имя женщины она помнила очень хорошо, а вот чем закончились поиски волчка — как-то смутно. Вроде бы они дошли до старого дома… Или нет? Вместо «похода» вспомнилась тихая песня.       — Я бы хотела с тобой поговорить, — протягивая ей еще одну булку, сказала Мэйв. — Хорошо? Вчера произошло кое-что нехорошее с тобой и твоими родными, помнишь?       Она вроде бы помнила.       — Поэтому мой муж принес тебя сюда. У тебя есть взрослые родственники, кроме мамы и папы? Ясно, — Мэйв задумалась. — Можешь, если хочешь, остаться пока тут.       Она снова кивнула.       — Показать тебе дом, или еще отдохнешь?       Отдыхать не хотелось.       Дом показался ей громадным после квартирки, и просто — бо́льшим в сравнении с их старым домом. Но тут были рисунки на стенах, много — больше, чем у папы — книг, и странная женщина, через которую было видно те самые рисунки. Ей вспомнились страшилки, которые иногда рассказывала мама, и то, как потом они вместе смеялись над историями. Этот призрак тоже был веселым, особенно, когда обернулся сначала кошкой, потом лисой, а потом наполовину прозрачным толстым медвежонком.       — Это Сейда, — рассмеялась Мэйв, — хранитель этого дома. У вас был такой?       Она мотнула головой, пытаясь поймать скачущую вокруг ног лису.       — Ясно. Познакомить тебя с моими детьми? Они немножко старше тебя. Последнее заявление ей не очень понравилось, но вежливым было бы познакомиться со всеми обитателями. Самый старший мальчик попытался с ней заговорить, но она спряталась за спину Мэйв. Мальчишка отстал, увлекая в игру еще одного мальчика и девочку. Стало поспокойнее. Незнакомца, который принес ее сюда, она увидела чуть позже. Его все — даже дети — называли Финном, и она на всякий случай постаралась получше запомнить имя.       Засыпала она под колыбельную Мэйв, днем старалась держаться поближе к Сейде или Финну, но сторонилась остальных детей, хотя девочка и предлагала ей то игрушки, то книги.       Странное случилось через два дня, когда вечером Финн попрощался, уходя, как объяснил старший Дивейн, на работу. Да, она слышала, что некоторые работают по ночам, но видела такое впервые. Ей стало не по себе. Неожиданно для всех и для себя она схватила его за край куртки, попыталась объяснить… Но не смогла произнести ни слова. Финн, сжав ее ладонь, серьезно пообещал вернуться, а Сейда отвлекла, обернувшись ласкучей кошкой.       Утром Финна не оказалось дома. И Мэйв тоже. Дивейн переглядывался с Сейдой, то и дело выскакивая на крыльцо под разными предлогами. Ей стало страшно. Кое-как она высидела весь день в ближайшем к двери кресле, а вечером Сейда долго пела ей, но сон не шел. Даже под теплым одеялом было холодно. И страшно. Финн так и не вернулся, Мэйв она увидела только на следующий день, и то мельком, а к обеду ушли все, кроме хранительницы, которая только смотрела в окно и тихо пела без слов.       К вечеру стало совсем плохо, ее знобило и трясло. Ни горячий бульон, ни одеяло не помогли. Сейда пыталась спеть колыбельную и развлечь ее сказкой, но то и дело исчезала, когда доносился тихий плач. Плакала, кажется, Дара, которая была на год старше, и это отчего-то злило ее сильнее всего. За злостью пришел страх. За страхом — темнота. Она впилась взглядом в ночник, стараясь не моргать и не отворачиваться, даже когда слезы потекли на подушку.       И тогда пришла Мэйв. Очень грустная и строгая. За ее спиной мелькнула Сейда, но в комнату не вошла.       — Прости, что меня долго не было, малыш, — Мэйв привычно присела на край кровати. — Мне надо с тобой поговорить. Обещай, что не будешь сердиться?       Она кивнула. Страх, отступивший было с появлением Мэйв, навалился с прежней силой.       — Ох, господи… — Она дернулась, что-то в этих словах показалось знакомым. И жутким. — Ладно. С Финном случилась беда. И, чтобы избежать еще больших неприятностей, нам с тобой придется кое-куда сходить. Согласна?       К концу маленькой речи, ее трясло так сильно, что постукивали зубы. Мэйв вдруг пристально посмотрела на нее, и она отчего-то разозлилась. И испугалась еще сильней, но не могла отвести взгляда от золотистых, как тот ночник, глаз, пока образ женщины не начал куда-то уплывать.       Снова послышалось пение Сейды, накатила теплая волна, прогоняя противную трясучку.       — Это не она, — хрипло произнесла Мэйв, отворачиваясь. — Надо было проверить… Господи, Сейда, что я творю?!       Хлопнула дверь. На место Мэйв присела невесомая хранительница, обняла ее вместе с одеялом, прижала к себе, убаюкивая, навевая спокойный сон песней.       … а она и не знала, что приведения умеют шмыгать носом.