Задолго до последнего дня Помпеи

Клавдий не сошел с места. Не сошел и тогда, когда всей душой почувствовал, что идти надо, что надо догнать Аурелиуса и… Что-то сделать? Что ему сказать? В голове не было ответов, одни лишь вопросы, а вопросы Аурелиусу точно не помогут. Да и самому Клавдию они никак не помогали. Его любят? И любит никто иной как один из известнейших людей Рима? Чем он это заслужил? Что такого сделал? Что в нем такого особенного? Слова любви, говоря честно, знакомы Клавдию смутно. Кажется, последний раз он слышал это от матери, очень давно, еще до того, как вырос. От Пелагеи ничего подобного в жизни не услышать, об этом и думать — абсурд. — Да что мне с этим делать?! Крик в пустоту. Конечно же, ни море, ни ветер, ни корабли на горизонте, отправляющиеся не то на Корсику, не то в Новый Карфаген, не ответили ему. Волны шумели о своем, разбиваясь о песчаный берег, ветер — о своем, раскидывая волосы Клавдия по плечам. И боги молчали, оглушительно молчали именно тогда, когда в них больше всего нуждались. Сотни, тысячи, мириады мыслей, но ни одной правильной, ни одной подходящей. Такой, чтобы не ставила в тупик, не раздражала несодержательностью. «Ты тоже это чувствуешь?» Клавдий успел позабыть об этом вопросе. Он все это время — все эти месяцы — сидел где-то на самом краю, на самом обрыве его сознания, подавал признаки жизни, отчаянно заявлял о себе, но Клавдий его не слышал. Всё это время игнорировал, наслаждаясь чужим отношением. Буквально нагло питаясь чужой — как оказалось — любовью, не давая взамен абсолютно ничего. Так что же ты чувствуешь, Клавдий? Клавдий не ответил. Оставил позади песчаный берег и на ватных ногах ушел домой.

***

Казалось, время утопало в меду. Минута равнялась часу, час — целому дню. Клавдий не помнил, как вернулся домой. Погруженный в свои мысли, он вслепую прошел через улицы, зашел внутрь, проигнорировав Идея, и уселся на кровать. И там, сгорбленный в три погибели, он запустил руки в волосы и уставился на свою обувь. Если бы боги пожелали, чтобы он просидел в этой позе до конца жизни, точно каменная статуя, он бы не стал им противиться. До того мучительным было это непонятное состояние. И на самом деле его голова была пуста. Он и его мысли разошлись в разны стороны, и Клавдию оставалось только не моргая смотреть на носки сандалий и у самых корней тянуть волосы до болей. И хотелось сжать их еще сильнее, чтобы из глаз брызнули слезы, чтобы вскрикнуть, проверить не стал ли он уже подобен камню. От стука в дверь Клавдий вздрогнул, но головы не повернул. — Исчезни, — грубо кинул он, и с другой стороны послышались удаляющиеся шаги. Ему стоило быть с собой откровенным. Хотя бы извиниться перед Аурелиусом за это недоразумение. За все недоразумения. Месяц недоразумений. В конце концов, он же виноват? В чем-то. В том, что не прекратил это сразу, наверно. Или в чем-то ещё. Он вообще перед многими виноват, но извиниться стоило бы в первую очередь перед Аурелиусом. Клавдий решился на это. Мысленно. Почти морально, но даже не встал. Чувствовал, что порывается, но все никак. Он смог заставить себя только утром. В какой час — не знал, за временем не следил, но солнце уже во всю слепило. Клавдий проигнорировал всех домочадцев и вышел из инсулы. За столько времени его ноги запомнили эту дорогу. Он бы и с закрытыми глазами дошёл, будь в этом необходимость. Он постучал в дверь три раза, три привычных раза. Он ожидал увидеть довольное лицо Аурелиуса, ну или, возможно, все же грустное, но лицо, знакомое, ожидал услышать приветствие. Но никто не открыл. И после шести, и после девяти стуков. Открыла женщина. Её полное живое лицо он запомнил за «столько» времени. Она часто ходила туда-сюда, живенько так, при её-то формах. Она тоже узнала его. Возможно, к ужасу Клавдия, она догадывалась о реальной причине визитов, но виду не показывала — Мастер Аурифий уехал, — сказала она, выйдя на крыльцо. — Ранним утром. — Он не оставлял ничего? — с надеждой спросил Клавдий — Нет, — женщина пожала плечами. — Вы знаете, когда он вернется? — Нет. Отвечала она с неохотой, явно занятая своим бытом. Это стало понятно, когда из-за её спины раздался детский голос. Клавдий поспешил распрощаться с ней и ушел. Наверно, он даже не удивился, что опоздал. Наверно, он даже чувствовал облегчение, что ему не пришлось с позором распинаться перед Аурелиусом, объяснять ему все. И главное — смотреть в глаза. Он бы не смог смотреть в эти солнечные глаза после того, как заставил их плакать. Клавдий снова не знал, что конкретно чувствовал в тот момент. В тот момент, когда ни с чем возвращался домой. Все будто вернулось на несколько месяцев назад. Все это был сон. Хороший сон. Но он закончился — Клавдий проснулся. Аурелиус сказал, что вернётся, но его возвращение может затянуться надолго. И все это время Клавдию оставалось либо ждать, либо жить дальше. И он не знал, что из этого выбрать.

***

Какой-то частью сознания Клавдий понимал, что так и не сделал выбор. В один момент он заметил, что любой его путь пролегал через дом Аурелиуса, даже если идти надо было в совсем другую сторону. Он невольно поглядывал на дверь каждый раз проходя мимо и каждый же раз здоровался с той самой соседкой. Та смотрела на него равнодушно, но чувствовалось, что она устала наблюдать за его прогулками. В конце концов, она перестала отвечать. Но и спустя несколько недель Клавдий не перестал самыми разными способами перестраивать свой маршрут. Просто так к дому не подходил, об этом даже мысли не возникало. Наверно вся Остия — если ей есть до этого дела — считала его сумасшедшим. Странным человеком, петляющим по улицам с безумно сосредоточенным лицом, так еще и заглядывающимся на чужие двери с особым интересом. По правде говоря, Клавдий тоже уже начинал считать себя не в своем уме. Его жизнь вдруг оказалась на перепутье, и если одна дорога была прямой и открытой, то вторая мало того, что петляла, так еще и преграждалась глухой стеной. И стену эту ни обойти, ни перелезть — или ждать, что разрушится сама либо хотя бы появится дверь, или… забыть про нее вообще. Клавдий не определился. А еще через несколько недель, после всех попыток углядеть, не вернулся ли Аурелиус, он смирился. Кажется, в инсулу кто-то заселился, и уже не хотелось досаждать новым жильцам своими проверками. Он перестал петлять, сошел на старые маршруты, а затем и вовсе вернулся к прошлому образу жизни — редким выходам из дома. Еще одним неприятным открытием стало то, что у Аурелиус не оставил никаких личных вещей. Ничего, что напоминало бы о нем, даже самой крохотной безделушки. Единственным подтверждением существования этого человека были серьги, подаренные Пелагее. Но, с другой стороны, кто сейчас не носил украшений Аурифиев? Возможно, Аурелиус намеренно не оставил ничего после себя, чтобы Клавдий не привязывался к нему. Возможно, он даже не задумывался о том, чтобы что-то после себя оставить. Кроме, конечно, воспоминаний, самого образа, который из головы всё никак не выветривался. Этого образа солнца, умудрившегося ослепнуть от собственного света. Обыденность вернулась внезапно. Тем самым утром, когда Клавдий проснулся и понял, что ему некуда идти и не о чем думать. Вернулись размеренные дни, ленивые вечера, погруженная в хозяйство отрешенная Пелагея и молчаливый снующий туда-сюда по поручениям Идей. Они вернулись к нему, даже не предполагая, что куда-то исчезали. Постоянным было только чувство вины — уж оно никогда не покидало, только причина менялась. Клавдий позволил будням поглотить себя с голову и направить в самое привычное русло, в то, с которого он свернул, кажется, месяц-два-три назад или больше. Но Клавдий так и не определился — ему просто не дали выбора.

***

Клавдий равнодушно уставился в мозаичную стену. Гладкий камень холодил спину, и рисунок перед глазами расплывался. От тепла он почти засыпал, но еще пара минут прогрева, и можно будет идти к бассейну или кальдарий, в комнату погорячее. Знакомых лиц было достаточно, но знакомых условно: с одними он здоровался, а других взаимно игнорировал. Большую часть времени он просидел у бассейна, опустив ноги в воду и вглядываясь в безоблачное небо. И за почти час бездельного плескания так и не нашел собеседника. — Какое знакомое лицо. Голос тут же вытянул из размышлений, и Клавдий, разлепив веки, снизу вверх уставился на незнакомца. Тот стоял до того в упор, что перекрывал весь свет. При всем желании трудно было бы вспомнить его внешность через пару дней или неделю. Ничего примечательного в нем не было, кроме натянутой ехидной улыбки. Он был полностью обнажен, сложенная одежда висела на локте. — Что? — переспросил Клавдий. — Вы меня знаете? — Друг Аурелиуса, — спокойно ответил незнакомец, подняв плечо. — Из борделя. Клавдий оцепенел от удивления. Все тепло печей перешло к его макушке по ногам, и голова загудела от напряжения. Глаза сами собой забегали, и он начал озираться по сторонам — не хватало, чтобы чьи-то лишние уши услышали. Он готов был поклясться, что кто-то обернулся в их сторону. — Не озирайся, я не выдам вашей тайны, — засмеялся незнакомец. — Я просто хотел поздороваться. — Я вас не… — в смеси ужаса и растерянности залепетал Клавдий, но договорить ему не дали. — Даже так? — очередное ехидство, но удивление было искренним. — Обычно я разглашаю свое имя, но для вас сделаю маленькое исключение. Он приветственно склонил голову. — Ацилий Фауст. Привратник. Аурелиус протащил вас мимо меня, заняв комнату Гутты. Клавдий эту «маленькую щедрость» по достоинству не оценил, но второе упоминание Аурелиуса сразу же отозвалось в сердце больным уколом. Он не слышал этого имени столько времени, и его звучание казалось уже непривычным уху. Слишком звонкое, с переливами жидкого золота. А неожиданные подробности заставили стушеваться. Честное слово, Клавдий много что мог бы вспомнить о своем первом и последнем дне в лупанарии, но людей — нет. Даже если бы кто-то стоял в упор или дышал в спину, он бы не вспомнил, при всем желании. Кроме Аурелиуса, никого. — Марий Клавдий, — Клавдий нерешительно протянул руку. Что бы ни знал, ни говорил этот человек, о вежливости забывать нельзя. Может, эта пущенная в глаза горстка пыли отвлечет его от чужой тайны. — Не думаю, что нас стоит обмениваться рукопожатиями, — Ацилий Фауст с явной брезгливостью выпрямился и отступил. — Не сказать, что вы мне нравитесь. Аурелиус отказался от моего мальчика, едва вас заметил. А мне пришлось его буквально вытягивать для него. Я все ещё в обиде. На вас обоих. Клавдий нахмурился. Ситуация становилась все более нелепой и неловкой. Он осмотрелся — никто не проявил интереса к разговору — и вкрадчиво спросил: — Вы ждёте извинений? На самом деле извиняться он бы не стал. — Нет, — холодно ответил Ацилий Фауст, только больше вводя в заблуждение. — Где Аурелиус? Я с тех пор его не видел. Неужели так расстроился, что я заставил его платить за Гутту? — Он покинул город какое-то время назад, — Клавдий попытался состроить отстраненность, но он так давно не слышал никаких новостей, что это давалось с трудом. — Вот как? — привратник вскинул брови, на его лице читалось разочарование. — Тогда мы долго не встретимся. — Долго? — без раздумий выпалил Клавдий. — Я знаю Аурелиуса достаточно давно, — последовал ответ. — Он не умеет долго сидеть на месте. Это Клавдий прекрасно помнил, все эти разговоры о путешествиях, людях, городах и местах таких далеких, что даже не верилось в их существование. В пределах города его тоже тянуло от места к месту, и частенько после таких прогулок ноги болели так, что после возвращения хотелось только завалиться на кровать и уснуть. Слабая улыбка появилась сама собой, но Клавдий тут же убрал ее. — До этого мы не виделись почти три года, — продолжал Ацилий Фауст, или игнорируя, или вовсе не замечая чужой реакции. — Думаю, однажды он и вовсе не вернётся. Волнение нарастало с бешеной силой, пот градом катился по холодной спине, и сердце билось в неистовстве. Всё тепло снова перешло к голове, даже пальцы ног ощутимо похолодели. По-детски наивные вопросы возникали сами собой, и Клавдий едва успевал их осознавать, не то что произносить. — Так долго? Он не вернётся? — Боги, что это за лицо? — засмеялся Ацилий Фауст, мерзкий и издевательский смех. Чистая насмешка. — Что за волнение? Неужели он не говорил? Такой охотник до рассказов о себе и даже не сказал? Клавдий промолчал. — Может и не вернётся, — со скучающим видом сказал привратник. — Может вернётся завтра, а может — через несколько месяцев. Аурелиус очень ветренный. Не даром он так быстро перешёл к вам в ту ночь. Его сложно чем-то увлечь. Клавдий посмотрел ему в глаза и твердым нетерпящим возражений тоном произнес: — Вы ошибаетесь. — Я знаю его много лет, — возразил Ацилий Фауст. — Думаете, вы знаете больше меня? Он не воспринимал Клавдия всерьез — сразу понятно. И это пренебрежение искренне раздражало. Неловкость и волнение сменились холодной яростью, гул в голове прекратился, и лицо Клавдия разгладилось. — Если вы узнали все, что нужно, оставьте меня, — он выпрямился. Совсем крохотное преимущество в росте прибавило уверенности. Голос был ровным. — Я не намерен тратить время на того, кто не может оказать мне элементарное уважение. Возникла короткая пауза, и в эту паузу терма напомнила, что ее залы полны людей. Но все всплески, разговоры и шепот пара доходили до ушей как через пелену. Ацилий Фауст в примирительном жесте поднял ладони. Почти правдоподобно, не будь этот жест настолько ленивым. — Но-но, никакого неуважения, Марий Клавдий. Клавдий выдохнул, демонстративно пропустив все мимо ушей, и повторил: — Если вам больше ничего от меня не нужно, уходите. Я не хочу говорить ни об Аурелиусе, ни о вас, ни о Гутте. Привратник тут же переменился, будто что-то в этой бритой голове щелкнуло — идея. Появилась ухмылка, непонятная — Клавдий посчитал ее недоброй — и взгляд стал таким ясным, точно глубоко в разуме засияло солнце. — Знаете, я почти решил уйти, — он кивнул будто бы сам себе, для большей убедительности, и почесал подбородок. — Почти. Но теперь я хочу пригласить вас, Марий Клавдий, на небольшой прием, вечеринку. — С чего бы? — Клавдий опешил. Такие резкие перемены он просто терпеть не мог, хотя бы потому что не умел их правильно читать. Он в принципе никогда не был хорош в понимании людей. — Я обычно приглашаю самых близких друзей, — Ацилий Фауст приложил ладонь к узкой груди, — Аурелиус один из них, а его друзья — и мои друзья тоже. В каждом слове чувствовался подвох. Он самого начала не вызывал и капли доверия, весь: от манеры речи до ровной осанки и неестественной улыбки. С чего он вообще взял, что этой улыбкой можно легко обмануть? Клавдий всегда честно признавал, что в нем не было и грамма смелости и воинственности, одна трусость, но он никогда не был идиотом. — Вы бредите, — Клавдий выставил указательный палец и только из приличия он не ткнул в грудь привратника. — Или блефуете. Выражение Ацилия Фауста тронула досада, но он быстро обуздал ее и снова придал чертам бесстрастный вид. Но глаза… глаза блестели. — Я уверен, что вы не откажетесь от моего предложения, — он сделал ощутимую паузу, прежде чем добавить: — Аурелиус никогда не отказывался от шумного общества. Клавдий поджал дрогнувшие губы. От этой никчемной манипуляции уверенность покинула его тело и оставила ту пустоту, с которой он жил последние месяцы. То было не место и не время для долгих раздумий, но Клавдий не мог ничего с собой поделать. Ничего в голове, кроме противоречивых мыслей, борющихся желаний: сдаться и согласиться мгновенно или настоять на своем. И то, и то проигрывало. Его отвлек чужой разговор. Несколько мужчин, расположившихся у колонны, увлеклись каким-то обсуждением, и за остальным шумом трудно было сосредоточиться хотя бы на одной внятной фразе. Но, видно, с проделки Фортуны, Клавдий умудрился зацепиться за слово «Рим», и это скосило его окончательно. Ацилий Фауст терпеливо ждал. — С чего вы так уверены? — Клавдий устало вздохнул и сложил руки на груди. Расставил локти, чтобы казаться больше. Привратник непринужденно пожал плечами — никакие угрожающие позы на него не действовали. И эта непринужденность вновь заставила напрячься. На следующих словах он развернулся и бросил на Клавдия последний таинственный взгляд. — С того, что вам интересно, что вас там может ждать.