Сын Аполлона
5 августа 2021 г., 14:10
Аурелиус прикрыл глаза и на мгновение задержал дыхание. И вместе с дыханием попытался задержать глубоко в себе навязчивые мысли.
Он умел с собой справляться, за годы научился, и даже чрезмерную чувствительность умудрялся контролировать. Ему нравилось быть открытым, весёлым и вечно молодым и беззаботным в чужих глазах, и особенно нравилось, как на него смотрели — подпитывали обожанием его самовлюбленность, всю его природную эгоцентричность.
И теперь среди этих восхищенных взглядов появился взгляд Клавдия. Больше рассеянный, потерянный, точно он не понимал вообще, кто перед ним стоял. Иногда в глубине этих странного цвета глаз — что-то между темно-темно-синим или даже фиолетовым — мелькала совсем незнакомая эмоция. Странное подобие благоговейного страха, с каким смотрят на богов, а не людей вроде Аурелиуса.
Клавдий, с его острым подбородком, морщиной между бровями (постоянно хмурится) и подрагивающими уголками губ, видно сам не понимал, что Аурелиус прекрасно чувствовал — всегда видел — на себе его взгляд, сколько бы тот его ни отводил. Аурелиусу откровенно нравилось это внимание, и потому он каждое раздевание превращал в представление — просто чтобы впечатлить человека, которому не нужно много, и наслаждаться его восхищением.
Клавдий, с его грустными глазами-иолитами и слегка тормозными движениями, вопреки возрасту на самом деле не знал ни ласк, ни приятных слов, от чего и терялся от любого мягкого прикосновения. Он своих желаний не озвучил, но все и так было понятно. Искреннее любопытство написано было на лице и легко читалось в его действиях. Для него все в новинку, и Аурелиус нагло соврет, если скажет, что его не возбуждает эта неопытность.
И снова Клавдий, с его нежными руками, доверчивостью и черт-бы-их-побрал домашними сандалиями, не покидал головы Аурелиуса уже долгое-долгое время. Как бы он не хотел, в пробел между мыслями влезет он, человек, который просто согласился провести с ним ночь.
Неужели ты и правда не знал любви, Марий Клавдий? Настолько, что умудрился своим незнанием довести взрослого человека до слез.
Переступив порог инсулы, Аурелиус привалился к стене и еще долго стоял с мокрым лицом. Отчего-то вытирать слезы не было сил, а они все катились и катились по щекам и падали грудь и раздражали соленым привкусом на губах. Признание не принесло облегчения, только опустошение, казавшееся тяжелее любого груза. И еще больше тяготело непонимание, что его расстроило: ответ Клавдия или собственная минутная уверенность, что тремя словами можно решить абсолютно всё.
Он действительно устал.
На сбор вещей ушел весь оставшийся день, и все это время Аурелиус надеялся, что Клавдий все же объявится. Снова растерянный, неуверенный, но появится на пороге и наконец что-то да ответит. Устроило бы любое решение, лишь бы в груди перестало щемить от неопределенности. Прямой отказ все же принес бы меньше разочарования.
Но Клавдий не объявился, и ранним-ранним утром Луций Аурифий Аурелий покинул Остию.
***
Дорога выдалась длинной, длиннее обычного, и казалось, что пейзаж и вовсе не менялся, и все это время Аурелиус лишь стоял по направлению к Риму. Но Вечному городу не было дела до терзаний человеческой души, и наконец на горизонте показались его стены. Аурелиус выдохнул, тяжело и глубоко, понадеявшись, что это очистит и мысли. Действительно, стало чуть-чуть легче, хотя бы от того, что он наконец увидит семью. Он не сталкивался с Аурифиями уже довольно долго и точно за это время что-то пропустил. Сначала его никто не встретил. У его семьи была абсолютно странный тип гостеприимства. Иной раз они долго не замечали гостя, но при этом стол всегда накрывался на лишнюю персону и комнаты содержались в порядке. Удивительно, что до сих пор наивным дружелюбием они не привлекли недоброжелателей. Богатство не может не вызывать зависть, но отчего-то именно к ним боги удачи благосклонны уже долгие годы. Аурифии жили не только в Риме, но подобная особенность явно распространялась на всю семью. По крайней мере, за собой Аурелиус точно замечал, что иногда он специально не запирал двери. А вдруг он кому-то понадобится? — Луций? — из внутреннего сада вышла мать. — Мама! — Аурелиус бросился к ней и сжал в объятиях, ткнувшись носом в седые волосы. Годы ее не щадили, но Аурелиус все равно с детской любовью рассматривал ее морщинистое лицо и гладил маленькие, но мягкие руки. Последний раз, когда он ее видел, она была едва ли моложе, но седины точно было поменьше. На мгновение в голову закралась неожиданная и неприятная мысль, спряталась очень далеко в сознании, и Аурелиус всеми силами старался не вытаскивать её на свет. — Ты совсем не изменился, — мать положила руки ему на грудь и улыбнулась одними уголками губ. Она погладила сына по щеке, и тот блаженно прикрыл глаза. — Такой же красивый… Она не договорила, неожиданно отряхнув руки и скривившись. Лицо расчертили еще больше морщин, похожих на тонкие трещинки-паутинки. Она пощупала его щеку и скривилась еще сильнее. — Боги, да ты весь пыльный. Ты сюда пешком из самых Помпей шел? Снимай хитон, я не позволю разносить по дому грязь. Аурелиус на секунду опешил от ее слов, а его рот сам собой расплылся в улыбке. В сердце кольнуло от приятного — и недавнего — воспоминания: ему точно приходилось уже слышать подобную фразу. — Туника, — поправил он мать, и она наградила его недовольным взглядом. Несмотря на долгий брак с Аурифием Старшим, она, урожденная гречанка, так и не смогла стать римлянкой, а потому все еще разговаривала на греческий манер, и многие вещи называла греческими именами. Платья драпировала по-своему и игнорировала римскую моду. Римских богов она тоже не признавала. Было какое-то странное упрямство в ее характере, не дававшее ей полностью уйти в чужую культуру. И все это — потому что Аурифий Старший из слепой любви позволял ей абсолютно все, чем она без зазрения совести пользовалась. Единственная вещь, которая пришлась ей по нраву — свобода. Римская женщина была намного свободнее греческой, которая не могла даже на улицу выходить без сопровождения рабыни. Однако привыкнуть к новому отношению было тяжело, и первое время она не покидала дом и сидела в одной комнате. — Сардоник! — прокричала мать имя раба, но никто не отозвался. Она обернулась и недовольно уставилась в сад. Листва покачивалась от легкого ветра, но за всем этим шелестом никого не было. — Мама, лучше скажите, где отец? — Аурелиус перехватил ее руки и поцеловал тыльные стороны, как можно более уважительно. — Я не видела тебя несколько лет, а ты хочешь снова посвятить время отцу? — она повернулась к сыну и обиженно одернула руки. Одна эмоция не успела смениться другой, и потому она смотрела на него со смесью злости и обиды. — Он в мастерской, как и Фортуна. — Мама… — виновато проговорил Аурелиус и обворожительно улыбнулся, искренне надеясь, что это растопит сердце матери. Он прижал ее ладонь к щеке и продолжил: — Я проведу с тобой столько времени, сколько захочешь. Мать закатила глаза и вздохнула: — Боги воплотили все мои слабости в тебе, — она погладила его большим пальцем и задела средним серьгу. Та звякнула не менее виновато. — Ты, сын Аполлона… Иди. Она резко развернулась и, страшно стуча подошвой по полу, вернулась в сад. Даже из глубины еще слышались ее недовольные крики: — Сардоник, где тебя носит?! Аурелиус мысленно поблагодарил каждого бога поименно, что мать не обладала даром проницательности и не заметила никаких странностей в сыне. Отец и сестра точно не пропустят ничего, и это была проблема. Как бы сильно ни контролировал себя Аурелиус, его семья все же умудрялась вытаскивать из него душу и выводить на настоящие эмоции. На самом деле он скучал по размаху, который могли себе позволить Аурифии. Его дом хоть и был роскошнее многих знатных имений Помпей, но все же во многом уступал имению в Риме. Дом, словно дышал, как живое существо, из-за свисающих с потолка и стелющимся на стенах растениям. Стены почти такие же древние, как сам Рим, и потому проросшие зеленью трещины не удивляли никого. Их не заделывали специально, чтобы похвастаться историей жилья, это придавало ему еще больше роскоши, какой не всегда добивались искусные фрески и скульптуры. Прислушавшись, можно было уловить журчание фонтанов в перистиле. Аурифии могли позволить себе всё, что угодно благодаря лишь чисто врожденной самоуверенности и умению ковать из металла и сверкающих камней искусство. Если они захотят золотые капители на колоннах, значит так и будет; если они захотят получить величайшее из творений искусства, они найдут нужного мастера, и он исполнит любое их желание; если возникнет потребность разбить сады по всему дому, то им позавидует даже Семирамида. Сверкающие и сияющие золотых дел мастера имели все, и в таких количествах, что даже для богов этого слишком много: слава, богатство, любовь и даже люди. Аурифии умело распоряжались всем, что давала им фамилия и умения, и докапывались до таких тайн, какие не может вообразить себе ни один из смертных людей. Только по каким-то совсем удивительным причинам они не уходили дальше своего ремесла, и не было до сих пор ни одного Аурифия ни в политике, ни военном деле. Каприз это или что-то большее — знали только они и самые далекие из их предков. Аурелиус тоже это знал, но никогда и никому не рассказывал.***
Для мастерской выделили, наверно, самое удачное место над таблинумом — хозяйским кабинетом — между атриумом и перистилем. Так, чтобы через окна можно было видеть главные части дома и следить за делами домашних и гостей. Сюда можно попасть двумя путями: через коридор на втором этаже или кузницу на первом, имеющую выход только во внутренний сад и соединенную с мастерской лестницей. Отец и сестра встретили Аурелиуса почти одновременным возгласом, но назвав разными именами: — Луций! — Аурелий! Первым именем его звали только родители — для них оно привычнее, а вот прозвище среди родственников успеха не имело, и только братья и сестры — особенно младшие — использовали его. Рыжая часть семейства, видно, просто-напросто игнорировала такое понятие как «возраст» и едва ли обзавелась хотя бы парой седых волос. Аурифий Старший мог похвастаться разве что морщинами на гладко выбритом лице и шее. Рядом с женой он смотрелся особенно контрастно, и не каждый человек мог бы подумать, что он, в общем-то, намного ее старше. А Фортуна… Она точно поставила цель вечно пребывать на рубеже 30-35 лет и не стареть вообще. Она все еще вплетала в волосы жемчуг и цветы и редко убирала их в прически, если только перед работой. Аурифий Старший протянул руку для рукопожатия, но стоило обхватить его запястье, как он привлек Аурелиуса в крепкие объятия. — Рад видеть тебя, сын, — проговорил он, и Аурелиус почувствовал в его голосе привычную родительскую усталость. — Кажется, ты обещал приехать намного раньше, — Фортуна больно сжала кисть брата, успевшего позабыть, какая она на самом деле сильная. Аурелиус со своей юношеской фигурой смотрелся рядом с ней не так уж внушительно даже при преимуществе в росте. — Что тебя задержало? — Остия, — произнес Аурелиус на выдохе и поймал на себе подозрительный взгляд сестры. Она явно почуяла не ту интонацию в его голосе. — Я привез много чудесных вещиц. Тебе понравится, отец. Удивительное место! Надеюсь, однажды ты посетишь его. Аурифий Старший кивнул. Он был из тех редких представителей рода, которые мало путешествовали. Это несвойственно для них, в общем-то, род славился врожденной любознательностью, но были и такие, кто не так часто выбирался за пределы родных городских стен. Аурифий Старший пожертвовал жаждой приключений ради жены, не любившей и не переносившей дорог. Потому его дети делали все, чтобы отец не терял связи с миром, и привозили ему драгоценности и практики со всех концов ойкумены. Фортуна подошла ближе Аурелиусу и пристально уставилась на него. В ее оранжевых глазах плескалось тотальное недоверие, отчего становилось неловко. — Что такого случилось в Остии, что ты почти месяц добирался до Рима? — сестра склонила голову набок и сощурила глаза. Длинные увесистые серьги в ее ушах коснулись плеча. Губы Аурелиуса тронула легкая улыбка. Он поправил ее едва заметно дрогнувшим голосом: — Кто. Он почти мгновенно пожалел об этом — отец и сестра загорелись таким искренним интересом, что будто даже солнце за окном передумало клониться к закату. На фоне уходящих за горизонт лучей их волосы казались еще пушистее, и тонкие кудрявые пряди торчали во все стороны. Они сами солнце, как и Аурелиус. — Кто же умудрился заинтересовать тебя настолько, что ты забыл даже с семьей связаться? — в голосе отца промелькнуло ехидство. Он подпер голову кулаком, развалившись на стуле и положив ногу на ногу. Аурелиус выдержал паузу — просто чтобы подумать. Семья перекопает его голову от начала до конца, и просто нет смысла недоговаривать им, раз уж начал. Но Аурелиус чувствовал неуверенность — редкое чувство для него. — Марий Клавдий, — наконец сказал он и ощутил, как от пяток к голове поднимается жар, а за ним –неприятная и сосущая пустота. — Квинт Марий Клавдий. Услышав мужское имя, никто не удивился. В семье относились к понятию любви проще, возможно, даже проще греков. Хотя из уважения к обществу не сильно распространялись об этом. — Какое интересное имя… — задумчиво пробормотала Фортуна. — Ты слышал такое, отец? — Марий Клавдий… — Аурифий Старший потер подбородок указательным пальцем. А затем покачал головой. — Никогда такого неё слышал. Я знал людей из Клавдиев и из Мариев, но чтобы вместе… — Марии — плебеи-полководцы, разве нет? — вставила Фортуна, щелкнув пальцами. Ее тон зазвучал презрительно: — Не такой уж старый род. Аурифии были достаточно древними, чтобы меряться родословной с другими семьями, и иногда, как и многие, позволяли себе снисходительный смешок в сторону совсем молодых фамилий. — Клавдий, которого я знаю, был императором, — сказал Аурифий Старший и решил уточнить: — Клавдий Первый. Клавдий Первый, он же Тиберий Клавдий, был первым, кто звался по имени рода. В последнее время многие из знатных игрались с именами, лишь бы оставить в истории себя, а не отца или братьев. С личными именами в Риме всегда было сложно, и нужно было действительно выкручиваться, чтобы не затеряться в обширной родне. — Как он получил такое прозвище? — спросил отец. Аурелиус замялся. Впервые он понял, что ни разу не обращал внимания на имя Клавдия и воспринял его как данное. — Не знаю, — признался он. — Честно сказать, я не задавался таким вопросом. Его семья обнищала, и только недавно они смогли подняться. Последний факт вспомнился очень удачно. Клавдий рассказал о себе чертовски мало, и на какую-то долю секунды в рыжей голове промелькнула мысль, что он его вообще не знает. — Дай угадаю: ты не давал ему и слова вставить, — откровенно засмеялась Фортуна и сложила руки на груди. Ее рот скривился в ехидной улыбке. — Ты же оратор хуже Цезаря! — Цезарю люди внемли, — обиженно пробубнил Аурелиус, по-ребячески надув губы. — И чем это для него кончилось? — Фортуна подняла бровь и вопросительно глянула на него, и так прекрасно зная ответ на вопрос. Аурелиус всем своим видом показал, что как минимум морально он уже получил свои двадцать ударов в спину. Аурифий Старший вовсе выпал из разговора и продолжал бормотать себе под нос что-то невнятное о Мариях, о Клавдиях и их именах. — Как интересно… Возможно кто-то из предков был связан с Клавдиями, — отстраненно рассуждал он. Подняв наконец глаза на детей, он обратился к сыну: — Я бы хотел увидеть этого человека. Ты привёз его? Он с тобой? Аурелиус покачал головой: — Нет, он не поехал со мной. В глазах семьи появилось недоумение. Аурелиус вновь ответил не сразу, выдержал паузу, чтобы голос звучал достаточно спокойно, но чрезмерная сухость его выдала: — Он женат. Фортуна разочарованно выдохнула. Лицо Аурифия Старшего не изменилось, и было абсолютно непонятно, что он по этому поводу чувствует. — И он… — продолжил Аурелиус, подбирая правильные слова. Ни одна из приходящих в голову характеристик для Клавдия не подходила: он вдруг показался совсем сложным человеком. — Он вряд ли смог бы с вами заговорить. Клавдий не очень решительный и слегка… Пугливый. В первую встречу он испугался нашей фамилии. — С чего ему нас бояться? — отец нахмурил брови, а затем воскликнул: — В его роду сплошные полководцы! Аурелиус сдержанно улыбнулся, решив не упоминать подробностей их первой встречи. Как, впрочем, и последующих. Почти каждая из них превращалась в подобие комедии, и Аурелиус мог точно сказать, что Клавдий от своих предков-полководцев взял не так много. — На ком он женат? — вопрос вырвал его из воспоминаний. — Дочь Пелагиев, — Аурелиус задумался. Он встречал так много людей и имен, что начал их подзабывать. Особенно тех, кто много от него хотел. — Возможно, ты слышал про Тита Пелагея. Странный человек. Аурифий Старший широко раскрыл глаза и поддался вперед, почти в настоящем ужасе выдав: — Неужели тот самый старик, что известные имена коллекционирует? О, боги, твой Клавдий точно из-за своих предков к нему попал. Он любит таких. Аурелиус и Фортуна переглянулись, решив не вмешиваться в рассуждения отца. Когда его голос становился настолько возбужденным, не было смысла его перебивать — не услышит. У многих его детей имелась такая черта, пусть и выражалась в разной степени. — С одной стороны я рад, что не нацелился на нас, — не унимался Аурифий Старший. С каждым словом он распалялся все сильнее, и его настроения в комнате будто потеплело. — Еще не хватало женить своих детей на ком попало! — А с другой? — встряла неожиданно искренне заинтересовавшаяся Фортуна. — С другой… — он вобрал побольше воздуха в легкие, на секунду затихнув, — …как он посмел посчитать нас недостойными?! Я прожил в два раза больше Пелагея, и он будет утверждать, что я!.. Задыхаясь от возмущения, отец потряс кистями в воздухе и сжал губы. Он устремил взгляд в окно и подумал о чем-то, о чем его дети никогда не догадаются. Спокойствие пришло почти моментально, буря утихла. — Пелагеи — хорошие покровители, но стоит потерять их покровительство — и жизнь превратится в долговую яму, — закончив свою недолгую тираду, Аурифий Старший вновь откинулся на стуле. В комнате повисла неприятная атмосфера — точно странное напряжение. Аурелиус впервые чувствовал себя неловко в центре внимания и уже пожалел, что начал эту тему. Все же он успел привыкнуть к немного другому отношению. Общество видело в нем воплощение золота, самое божественное сияние, а дома и без него светло. — А где Евриклея? — неожиданно вспомнил Аурифий Старший. — Еще недавно искала Сардоника, — при упоминании матери Аурелиус оживился, и выражение лица отца ему сразу не понравилось — чистая-чистая паника. Аурифий Старший, в который раз вскочив со стула, в скрипе которого уже начали слышаться усталые нотки, почти театрально схватился за голову. — Я же отправил его… Ох, она же достанет его! Буквально в полшага он преодолел комнату и под ошеломленные взгляды детей исчез в коридоре, выкрикивая имя жены. Кто-то с первого этажа ответил ему. — Он сбежал, — со вздохом заключила Фортуна, когда взволнованные голоса по ту сторону пола переместились во внутренний сад и смешались с шелестом. Аурелиус только кивнул. Отца он ни в чем не винил, даже, наверно, отлично понимал. Аурифий Старший был женат три раза, и о людских отношениях — и о браке, в частности — он знал одновременно больше и меньше всех. Он из тех, кто искренне любил всех своих пассий, но любил чересчур отчаянно и слепо, и что-то подсказывало Аурелиусу, что нынешний брак — последний. Каждая из трех возлюбленных подарила ему ребенка: Фортуну родила первая жена, а Аурелиуса — Евриклея, третья. — Так что я пропустил? — жизнерадостно поинтересовался Аурелиус, очень сильно намереваясь сменить тему. Однако Фортуна его идей не разделяла. Она ответила сухо: — Рождение внуков. — Что? Уже? — ужаснулся Аурелиус. — Кто? — Мои старшие, — неопределенно кинула Фортуна. — Я вас обязательно познакомлю. Позже. Когда разберусь с тобой. Аурелиус поднял ладони в знак поражения, и сестра в ответ лишь подняла бровь, ясно давая понять, что она ждет объяснений. — Я… Не хотел, чтобы это случилось, — начал он, не опуская рук и на самом деле опасаясь, что Фортуна своим требовательным взглядом прожжет в нем дыру. — Вернее, я не ожидал. Клавдий хороший слушатель, очень внимательный человек, несмотря не нерешительность. — Так вот в чем… — Он будто только-только начал пробовать жизнь! — оборвал ее Аурелиус, он начинал говорить все быстрее. — У него очень проницательный взгляд, но всегда такой печальный. И иногда мне казалось, что он… Что он смотрит на меня как бога. От последних слов взгляд Фортуны смягчился, она понимающе кивнула: ей ли не знать, что это такое. — Но он отказал тебе? — прямо спросила Фортуна. — Он не дал внятного ответа, — Аурелиус старался не показывать разочарования, но голос снова его выдал: — Кажется, он разозлился. Возможно, мне не стоило так прямо… Все-таки в этот день он был не в духе, но он… Фортуна приставила палец к его губам и сказала: — Хватит. Аурелиус повиновался ей, мгновенно умолкнув. — Мне не нравится твое поведение, Аурелий, — строго проговорила сестра. — Ты опоздал почти на месяц и приехал до того печальный, что смотреть жалко. Это на тебя не похоже. — Возможно… — Аурелиус сощурился, — что-то поменялось. Фортуна загадочно сверкнула золотыми глазами и положила руки ему на плечи, легонько сжав. Аурелиус внутренне напрягся. Она заговорила, но медленно, очень вкрадчиво, чтобы каждое слово глубоко отпечатывалось в сознании: — Ты знаешь, у меня есть цель. Мои потомки будут великими. О них будут знать даже боги, и не будет силы, способной остановить их стремление к познанию мира. А весь мир — он будет для них как на ладони, — она обвела комнату ладонью. — У меня нет в этом сомнений. Но ты, Аурелий, какое ты хочешь будущее? А, может, тебя что-то удерживает? Может стоит лучше присмотреться к тому, что придаёт тебе сил? Действительно ли с тобой те люди, которые нужны тебе? Аурелиус потупил взгляд, приоткрыв рот. Сердце застучало в несколько раз быстрее, а слова сестры раздавались многократным эхом голове и будто бы разносились ветром за пределы мастерской. И странное чувство, какое-то новое, поселилось в душе. — Ты права, — он прикоснулся к груди, нащупав пальцами кольцо, свисающее с шеи на тонкой нитке и спрятанное под туникой. С силой смял ткань и почувствовал очертания маленьких слонов между тонкими обручами. — Мне стоит… Приглядеться к некоторым вещам. Фортуна удовлетворенно кивнула, не изобразив на лице больше ни одной эмоции. Комната успела погрузиться в сумрак: солнце наконец зашло.
