Per aspera ad astra

– Таким образом, в одна тысяча семьсот восемьдесят третьем году, война за независимость Соединённых Штатов окончилась Версальским миром, согласно которому., — и тут, обрывая лекцию на полуслове, прозвенел звонок. Класс зашумел, засобирался на выход, но Марк прокашлялся, поднимая руку: — Не понимаю, ребят, куда вы все так торопитесь, если у нас впереди ещё один урок, — он кивком указал на расписание занятий, висевшее у грифельной доски, — я вам больше скажу, к следующему уроку должна подойти новенькая ученица.  — Вы что-ли серьезно думаете, что нас это приведет в восторг и благоговение? — подал откуда-то с «камчатки» голос завсегдатай кабинета директора, главный двоечник школы и в принципе хороший человек с весьма заурядным именем — Саша Иванов. — Действительно, вы же у меня почтенные десятиклассники, которые так много повидали на своем веку, — фыркнул преподаватель. Вот уже три года, как Маркус Ляхтич, в недалёком своем прошлом любимый ученик Елены Мортиновой, фаворит духа Астрагора и влажная мечта всех девочек от девяти до девяноста девяти, преподавал историю старшим классом в обычном московском лицее. После зачасования, вместо небытья, которым грозились учителя школы Темночас, его помотало-покрутило и выбросило — куда бы вы думали — на Красную Площадь. Оправившись от первичного шока (что это вообще такое и почему ему так «повезло») он огляделся и сперва даже растерялся, что для Ляхтича, будем честны, несвойственно. И вот (поверьте, Марк сам не понимает как), спустя больше десяти лет, мужчина смог устроиться на работу, снять лофтовую однушку почти в самом центре и на самом деле, уже почти забыл о событиях, этому предшествующим. Но глубоко в сердце так и оставалась злость. На «друзей», на женщину, которую он любил, а по итогу получил от нее нож в спину. Постепенно, колючее чувство обиды сменилось проживающей насквозь жаждой мести. Сделать больно тем, кто сломал жизнь ему. Из воспоминаний о былом, мужчину вывело деликатное покашливание за спиной. Оглянувшись он увидел девушку, невысокую и до ужаса худую. Светло-рыжие волосы до лопаток, серые глаза, неестественно бледная кожа — ну поганка, что с нее взять. — Девочка, — максимально деликатно уточнил Марк, — ты кто? Ты здесь зачем? — Я Чара. Чара Огнева. Новенькая, к вам в класс сказали идти. Фамилия резанула где-то в районе бедер, подлою змеёю скрутившись внизу живота. — Ну проходи садись, Чара Огнева, раз пришла, — попытавшись взять себя в руки, перейдя на привычный ещё с юности издевательский тон, ответил Ляхтич, — вон там свободное место, а то негоже Чаре Огневой, — он намеренно выделил ее имя, зло выплюнув его в пол, — сидеть с кем-то. Все таки, ещё жива была в памяти почти полная тезка девочки — тоже рыжая (только оттенок темнее), наглая и глаза огромные. Не родственница же, право слово. — Я вам не нравлюсь, да? — едва слышно спросила девушка, переминаясь с ноги на ногу. — Иди уже, чучело, — тяжело вздохнул Марк, — ну давай-давай, тетрадь доставай, и все внимательно законспектируй. Каждый четверг мне тетрадь на стол, проверять буду. Привыкай, у меня не забалуешь. Диктуя материал, Ляхтич, сам того не осознавая, поглядывал на новенькую. Чара сидела, положив ногу на ногу и откровенно считала ворон. Рисовала что-то в тетради, кусала ногти, будто бы зачарованная. — Эй ты, — с конца класса в нее прилетел пожеванный бумажный катышек. Огнева обернулась, склонив голову. — Меня Саша зовут, а ты почему такая странная? — раздался голос, уже до тошноты знакомый. Но Чара не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Повернувшись обратно к своим рисункам, она целиком и полностью в них углубилась. Начертав оставшийся материал на доске и позволив детям оттуда списать, Марк подошёл к Огневой со спины, вглядевшись в ее рисунки. Часы. Циферблаты, часовой механизм. И цифры, цифры, цифры. — А ты только это и рисуешь, да? — мужчина счёл, что появился у нее за спиной также неожиданно, как и она у него, но Чара будто бы знала, что он придёт. — Ну да. Я так чувствую. Это — правильно. Марк усмехнулся: — Знаешь, в твоём возрасте мне казалось точно также. Он наклонился поближе, чтобы рассмотреть рисунки — где это видано, чтобы девушка в шестнадцать вместо огромных глаз с пушистыми ресницами и бабочек, справочник юного часовщика срисовывала? — У вас татуировка, — осторожным шепотом произнесли у него над ухом, — на шее. У моего дедушки, дяди и тети такие же. Вы их знали? Ляхтич дернулся, как ошпаренный, поблагодарив Бога (за десятилетие жизни на Остале он приобщился к православной культуре), что это не увидел никто из учеников — позора было бы не избежать. Конечно, девочка имела ввиду знак Ордена Непростых. Летучая мышь осталась у него даже после смерти (если конечно то, что с ним случилось можно так назвать), но конечно, уже давно не давала знать о себе. — Не думаю, — мужчина покачал головой, — это знак одного, ммм, общества, к которому твои дядя с тетей и дедушка точно принадлежать не могут. — Ку-клукс-клана что-ли? Я точно помню, они говорили, Орден кого-то там, — вскинулась Чара. Прозвенел звонок, а Маркус Ляхтич впервые в жизни не знал, что ответить ребенку. Когда девятиклассница забеременела, когда одиннадцатиклассника привлекли за наркотики, когда бывшую ученицу и любимицу в пьяной драке сделали инвалидом собственные родители, он всегда знал, что сделать, как сделать. Чем подсказать и помочь. А сейчас нет. Слова новой ученицы напугали его, но ровно настолько, насколько могут напугать слова десятиклассницы, неважно о чем. Если уж и быть откровенным, ему в глубине души хотелось, чтобы она действительно была не просто однофамильцей Василисы. — Останься после уроков — расскажу тебе, что мы проходили на предыдущих уроках, — именно это, как ему показалось, было сейчас самым правильным решением.