Титаник

– Становится холодно, – Дилан потёр руки, согревая их плотно сомкнутый замок собственным дыханием. Эта ночь будто благоговела к нему, улыбалась обманчиво и сердито хмурила брови на излишние сомнения. Чернота и холодность её напрягали, сковывали движение, заставляли отчаянно кутаться в тёплое пальто какого-то господина. О’Брайен нутром чувствовал заряд особого вдохновения, которое навевает истинно творческий порыв. – Ты чудно выглядишь. Томас преобразился: кровь и воспитание мешали ему облачиться в прошлый наряд, да и планы к тому не располагали. Вместо пёстрых жакетов и жилетов стан молодого человека украшал едва ли не самый обычный костюм – в таком мог щеголять и сам Дилан после особенно удачных картин. Образ, лёгкий и плавный, восхищал до глубины души. О’Брайен мог любоваться святой простотой часами и ни на секунду не отрёкся бы от подобного мнения, однако за дверью раздались копошения и знакомый голос пожелал быть услышанным. Сангстер среагировал намного резче и секундой позже тащил Дилана в сторону спальни силком. Дверь удачно вела в сторону общих коридоров, и лакей остался ни с чем на какое-то время. Они шли неспешно и вяло, хотя сердце желало пуститься в пляс и ускорить потяжелевшие ноги. Томас никогда не вёл себя подобным образом и потому чувствовал порочное повиновение истинно юношескому азарту. О’Брайен же к таким шалостям привык, но влюблённость колотилась в нём поспешно и вдохновлённо, горячила щёки и туманила разум. Коридор спасал их от лакея недолго – всего через десять шагов он показался за дверью и поторопился за парой. Томас чувствовал, как громыхает напуганное сердце, потому и решился бежать. Он ухватился за знакомую, тёплую и нежную, ладонь и помчался, находя её самым цепким якорем, щитом. Лакей не отставал – нависал тяжёлым обстоятельством. Дилан впихнул их обоих в лифт и впервые взмолился богам о чуде. Погоня казалась ему чем-то жутко несерьёзным, даже глупым, но ноги сотрясали прочное дерево, а тело колыхало воздух. Томас смотрел мягко и уверенно, будто всё для себя решил, и рука его смело показывала наглому лакею непотребный знак, пытаясь, наверное, заверить глупцов в собственной серьёзности. За дверями лифта их ждали дешёвые каюты третьего класса и коридоры, наполненные официантами в крахмальных рубашках. Дилан едва не уронил одного из таких и плотно залился краской, хотя безудержное шальное веселье клокотало в его сердце и вздувалось пузырьками испуганного психоза. Они хохотали и слёзно старались отдышаться. – Крепкий у него лакей, смахивает на полицейского. – Он был им раньше, – мужчина заметил их неловкую слежку и поспешил к скрывающей молодых людей двери. Дилан, опомнившись, сцепил свободные ладони и потянул Томаса в неизвестность. Они бежали наугад и по наитию, а холод чужого настораживающего дыхания следовал по пятам. Дверь завела их в предбанник. Громкость работы, творящейся на этаж ниже, поразила уши, приходилось кричать. О’Брайен потянул парня за руку, намереваясь спустится в дышащую жаром преисподнюю. – Вам нельзя здесь находится, стойте, – они не слышали, лишь убегали, смеясь для этого места неслышно. Клокот и тяжёлый звон инструментов, запах огня, пота, работы и сажи били в уши и нос. Люди оборачивались на них и удивлённо ловили измождёнными глазами. Зрачки их сужались от мимолётной передышки, а души наверняка завидовали юношескому легкомыслию и свободе. Жар печей сменился тяжёлым дыханием и пыхтением, а потная, грязная толпа – кучей разномастных коробок, наполненных в самом деле тысячами личных, ценных для кого-то вещей. Дилан осматривался с непринуждённым любопытством и вдруг заметил сияющую собственной новизной и чистотой машину. Рено восхищал и увлекал. О’Брайен оглядывал чарующую его красоту, и отвлёкся лишь на учтивый кашель Томаса, который всем видом намекал на сцену. Дилан подал ему руку, лишённую, к сожалению, крахмальной перчатки, и пригласил пройти в салон. Сам он уселся на место шофёра и потрудился войти в роль, пусть и совсем играючи. – Куда прикажите? – К звёздам, – Томас прошептал эту фразу томно и аккуратно, едва касаясь губами уха. Он затащил Дилана на соседнее место и улёгся в его приглашающие объятия. Момент длился вечность: только тишина единого дыхания, звон сердец в ушах и раскатистый шёпот. – Тебе страшно? – впервые ответ был настолько понятен. Сангстер прошептал его тихо, будто не в серьёз, и замер, ощущая важность протекающих мимо секунд. Непонятно, соизволит ли жизнь подарить его истерзанной душе подобный момент единения и чистоты мыслей, кристального потока фраз и терпкости чужой близости, которые, однако, не тревожат, наоборот, вселяют недвижимое спокойствие. И благодарностью хотелось одарить, поделиться этим светлейшим и неприкасаемым. Томас коснулся губами кончиков пальцев Дилана и мягко расцеловал каждый, с нежностью глядя в глаза напротив. – Поцелуй меня, Дилан, – спусковой крючок, стартовый сигнал, свист судейского свистка. О’Брайен сопротивляться и не думал, наоборот, казалось, только этого он и ждал. Губы их, мягкие и неуверенные, соприкасались осторожно, словно боялись чего-то невидимого, но вечно следующего, стоящего за спиной. Томас совсем не боролся, но сдался и лёг, невесомо касаясь ладонями нависшего над ним тела. Салон напитывался их любовью сполна, горел в ней и терпел, а ночь окрашивалась приятными глазу красками, гласящими о чём-то неизвестном и таинственном.

***

Ночь опустилась на океан поволокой, не внушающей совершенно ничего хорошего. Это спокойствие будоражило любого бывалого моряка, заставляло задуматься и присмотреться, только вот – ни зги не видать. Неспешные матросы не были настроены так скептично и скорее радовались мимолётному отдыху, однако и их неотёсанное сердце зудело, не давало упиться возникшей свободой. Только гости сидели не смирно, а веселились и пили, плавно вальсируя под громкую музыку. Третий класс давно разошёлся по комнатам – для них светских занятий как правило не находилось, лишь некоторые неспешно покуривали или прогуливались, обдуваемые резвым океаническим ветром. Титаник рассекал воду умело, как молодой подхалим до скверности в себе уверенный. Он резвился в гуще, танцевал с волнами, пусть и был так тяжёл и неповоротлив, что едва ли попадал в установленный ритм. – Я чую лёд носом, когда он близко, – вперёдсмотрящие зябко ёжились на мачте. Ветер касался их особенно сурово, кажется, старался сбить, изничтожить. – Да чепуха. – Правда чую, – и повёл носом, будто старался доказать свой довод. Надеяться, взаправду, оставалось лишь на его способности. В кромешной тьме ночного океана айсберг был неуловим и неизбежен для простого человеческого глаза. Бинокли остались внизу, спрятанные бодро сбежавшим сменщиком, матросы были слепы, как новорожденные котята, и немощны, как дети, только взглянувшие на мир. Лейтенант Мёрдок смотрел на гладь взволнованно, будто она угрожала ему чудовищной расправой и норовила убить с минуты на минуту. Воздух вокруг тяжелел и сгущался, а дежурные барахтались щукой в песке и слепо надеялись на лучшее.

***

                       «Теперь ты сможешь держать нас обоих взаперти в своём сейфе.

Томас».

Уилл сжал письмо в напряжённый кулак и глубоко вздохнул, ноздри его гневно раздулись. Рука нащупала твёрдую кожаную папку с единственным листком внутри. С рисунка красовался Томас, абсолютно голый Томас и совершенно ни о чём не сожалеющий. Поултера скривила животная ярость, она пробила судорогой и без того напряжённые мышцы и разом одолела, подчинила. – Ну мы ещё посмотрим, – отец учил юного Уилла действовать жёстко и не думать, останавливаться только перед своими желаниями, не смотреть чужим страхам и просьбам в лицо. Он воспитывал серьёзного и сурового мужчину, которого ежедневно наблюдал в зеркале, чьим жестам незримо вторил. И Поултер младший вырос настоящим саженцем отца, потому и не мог отпустить так просто, принять выбор и остаться с глухим одиночеством, но не подмятой репутацией. Его ноги не позволяли ступать на соседнюю дорожку и призывали бороться за прежнюю. Томас. Он всегда был другим, воспитывался иначе. Уилл долгие годы посматривал на мальчонку и ждал, когда отец примет, одобрит, возьмёт его выбор на себя. Не свершилось – старик Поултер скончался и оставил с чем было вершить великие дела. Уилл не следил и крепчал, воспитывал в себе стержень и продолжал взращивать холодную жестокость. Томас не смог бы его полюбить – и дураку понятно, но обстоятельства были куда благосклоннее. Поултер младший явился на порог почти разорённого дома пару месяцев спустя, чем несказанно осчастливил мать юного Сангстера. Кровожадным пауком он вцепился в несмелые плечи и принялся напитываться, наивно полагая, что счёт в банке и холёная щедрость сделает невозможное. И Томас правдиво играл до поры до времени, пока на пути не возник этот художник. Пример человека, к которому униженная творческая натура Сангстера лежала, готова была открыться. Уилл кривил губы каждый раз, когда взгляд падал на сие грязное пятно, но предпочитал слежку открытым действиям. И теперь Томас пытался сбежать. На поиски отправили персонал. Мужчины в кристально-белых кителях схватились за громоздкие фонари и отправились в отсек с багажом. Внимание группы тут же привлёк Рено с показательно запотевшими стёклами. Однако пара давно скрылась. Томас не помнил, когда его грудь сотрясалась таким правдивым смехом в последний раз. Он бежал и спотыкался, крепко держась за руку Дилана. Открытая палуба охладила их пыл и пристудила. Сангстер вцепился в разомлевшее лицо напротив и открыто припал взглядом к чужим глазам. Ничего особенного в тёмно-коричневой радужке не было, но теперь она влекла неистово, не давала оторваться ни на миг. – Я поеду с тобой, когда мы причалим к берегу, – обрекает себя на неизвестные скитания в полном безденежье, на холодные ночи под открытым звёздным небом, на туманную судьбу; на счастье, на любовь, на радость от пробуждения по утрам, на сон и жизнь рядом с ним, на его бесконечную улыбку. – Ты с ума сошёл. – Знаю, это всё похоже на сказку, но я верю в неё, – Томас почувствовал трепетное касание к собственным губам и увлёкся им, ничего не тревожило его теперь, не сводило с ума, долгожданная свобода казалась такой близкой и счастливой, что сбивала с ног и роняла на истерзанные колени. Матросы смотрели на них с юношеским благоговением и прытью, словно отдали бы всё за подобное увеселение. Смешки их были громки и заливисты, пусть губы и свело давно от холода. Вдруг взгляд упал на океаническую гладь, и страх овладел их промозглыми телами. Прямо по курсу был айсберг. Он сиял своей пугающей прохладой и спокойствием, и ничего страшнее этой картины в мире было не отыскать.