Титаник

Томас чувствовал крылья за спиной, которую окутывало чужое тепло. Оно опоясывало, вселяло уверенность и веру в совсем уж далёкое будущее. Дилан улыбался уголками губ и аккуратно дышал, чтобы струя воздуха не задевала нежную кожу на красивой шее Сангстера. Они могли бы простоять так целую вечность, пока буйный солёный ветер мечущего океана продувает их и остаётся только один способ согреться. Томас оборачивается и, опаляя горячим дыханием, предлагает то, о чём мечтал, кажется, всё это время. - Не хочешь пройти в мою каюту? – да, это неправильно, такое поведение неподобающе и отталкивающе для любой начинки светского общества, но именно на подобное и хочется идти, когда за плечами человек, доверяющий своё сердце и оборачивающий в свою душу, что толщиной прожитых жизней укрывает замёрзшие плечи. Он кивает без задней мысли, без съедающих изнутри сомнений, поэтому рядом с ним так легко, так ненавязчиво приятно. И как же жаль, что не суждено им было повстречаться раньше, почуять с первого вздоха знакомый запах, заглянуть в блестящие глаза. Томас боится это потерять. Они нехотя отрываются друг от друга и поспешно бегут. Сангстер ведёт мужчину за собой, старательно избегая встреч с кем-либо из даже отдалённо знакомых людей. Два подъёма и спуск, четыре поворота – всего ничего, но так быстро сердце Томаса не колотилось ещё никогда. Дилан проходит в гостиную вторым и почти сразу понимает, что не смог бы прожить здесь дольше суток: столько золота и блеска он видел только на картинах знакомых мастеров, а пафос, разрывающий комнату на отдельные детали, скапливался нервной улыбкой на губах. - Я тебя нарисую, Томми? – Дилан слепнет от света, что отражается золотым блеском от стен и убранства, от камина и подсвечников, и судорожно, словно утопающий, находит спасение в глубоких карих глазах. Они сияют почти также, только не искусственные источники – тому причина – сердце, теплом обтекающее. - Конечно, тебя устраивает свет? – эту тишину было необходимо чем-то заполнить, иначе она заменялась непонятной гущей, место для которой не находилось раньше. Томас выдыхает и старается скрыть это непрошенное смущение, но отголоски румянца на чужих щеках погружают в него только сильнее. - Свет? - Разве для художников не свет – самое важное? - Разумеется, только я не привык работать в таких жутких условиях, – Дилан сдувает невидимую пыль и посмеивается: для него свет не являлся проблемой никогда. В Париже рисунки молодого творца привлекали внимание, однако оно не было достаточным для улучшения условий, даже на приятную жизнь не хватало. О’Брайен, кажется, навсегда запомнит, как заканчивал силуэт девушки, сидя в ободранном чулане под французской забегаловкой, где в то время обитал захудалый публичный дом. Он рисовал истёртым грифелем почти в полной темноте, а она аплодировала и целомудренно целовала его руки, улыбаясь словно бы в последний раз. – Боже мой, это Моне? Дилан касается смазанных линий шершавыми пальцами и улыбается – приятно увидеть творение гения так близко, коснуться его и прочувствовать. - Тебе он нравится? - Конечно, ты посмотри, как он положил тут краски. Великолепно, да? – Томас почти задержал дыхание, глядя на чужое восхищение, так ему приятна была эта связь, так ему нравилась эта точка соприкосновения. Уилл, когда впервые увидел эту картину, сказал, что не видит смысла в пустом рассматривании картин – «уж лучше выпить бренди и испробовать сигару», а Дилан искусством жил. Не имея в кармане лишнего цента, он умудрялся быть счастливым и срывать куш тогда, когда того требует судьба. Томас видел жизнь только в нём и отчаянно желал и в себе разжечь этот огонь. - Да, пойдём, – в сейфе, среди непонятных, но очень важных бумаг, лежал неприметный свёрток. Сангстер ненавидел человека, одарившего его этим, но жаждал, чтобы именно Дилан запечатлел это единение, о котором никто из них никогда не захочет вспомнить. - Ох, красота, что это, сапфир? – украшение в его руках смотрелось слишком хорошо, Томас с упоением наслаждался этим зрелищем и желал сохранить этот момент в памяти навсегда. - Это бриллиант, очень редкий бриллиант, – О Брайен завороженно разглядывает дурманящую синеву камня и с трудом сдерживает судорожный выдох – такая нежная и сильная природная красота не может вызывать спокойную реакцию. – Дилан, я надену только его. И ничего больше. Тишина становится прозрачной, как кристалл, и тяжёлой, неподъёмной настолько, что Томас порывается присесть на софу перед началом собственной сценки. Но интерес и любопытство сдерживают его, а океаническая влажность, заполонившая все внутренности корабля, отзывается вязким желанием сглотнуть. В горле сухо непозволительно. Сангстер громко выдыхает и расстёгивает добротную бляшку ремня. Медленно, едва отдавая себе отчёт, он распускает штаны и отпускает ткань из рук. Звон упавшего ремня отзывается где-то в черепушке, посылает нервные импульсы в сердце и пальцы, заставляя их пульсировать и потеть. Рубашка даётся труднее, но тем желаннее и увереннее Томас расправляется с каждой пуговицей. Он ловит мутный взгляд на себе, чувствует тяжесть и вязкость чужого дыхание. В груди тяжелеет и бренчит. Галстук Сангстер развязывает и тянет, роняя на пол, рубашку снимает осторожно, но решительно. А Дилан подозрительно молчит и даже не пытается начать подготовку к работе. Во взгляде читается абсолютная пустота, а значит – разнообразие собственных намерений. Это завораживает. Томас улыбается и слабо алеет щеками, заворачивается в тонкую шёлковую накидку и выходит. Это слишком для него. О Брайен сглатывает тяжело, до звона в ушах, и, наконец, отмирает. Он двигает софу, поправляет подушки и садится за принадлежности: грифель нужно наточить. В голове вакуумная пустота и влажный шёпот тревоги. Удивительно: он так часто занимался подобным, но только теперь чувствовал трепет и покалывание в кончиках пальцев. Дилан частенько видел тела людей и смотрел на них с исключительно творческим восхищением, от того стирались пол, возраст, степень привлекательности. Ему нравилось, в первую очередь, наблюдать новое, ощупывать неизведанное собственными глазами и отображать через призму ощущений. Ни разу на его памяти перспектива увидеть кого-то в настолько раскрытом виде не спирала дыхание, только дарила приятный интерес. Томас вернулся поспешно и элегантно, остановился возле софы и аккуратно смахнул с себя накидку, лёгкой пушинкой упавшую на пол. Дилан тяжело сглотнул и выдохнул, нужно было просто взять себя в руки. - Так, хорошо, ложись на кровать... на диван, – Сангстер, вопреки нелепости ситуации, даже не улыбнулся, видимо, смутился не меньше. Он расположился на софе, пытаясь принять хоть сколько-нибудь живописную позу. – Так, руку откинь немного назад, вторую приподними так, чтобы твои пальцы касались лица. Хорошо. Теперь ниже голову, не отводи глаз, смотри на меня. И постарайся не шевелиться. Томас выдохнул и приготовился к монотонному течению времени. Именно так он и представлял эту сцену: тяжесть воздуха, томность атмосферы и сосредоточенный взгляд О Брайена, мечущийся между ним и бумагой. Глаза смотрели тепло и нежно, с какой-то непонятной и не знакомой ранее крупицей. Взгляд укрывал и облизывал, как языки пламени едва касаются веток дерева, пока не вспыхнет пожар. Лицо Дилана завораживало безнадёжно, ему так порочно шла эта серьёзность и внимательность. Томас почувствовал, как тяжелеет собственное дыхание. О Брайен писал мягко, с толикой ненавязчивого напора, линии всё равно выводились будто сами собой. Он с трудом прятал взгляд и неуместную красноту, чтобы увидеть желаемое вновь на бумаге и в тысячный раз проклясть своё умение. Томас лежал перед ним и смотрел так же, как копия, нарисованная именно его, Дилана, руками. Это был наилучший дар творцу. И разве за это можно было благодарить кого-то помимо Господа. - Не думаю, что месье Моне краснел, когда писал, – Сангстер лукаво щурился и ждал ответа, так необходимо ему было чувствовать чужую им увлечённость. - Так он же пейзажист, – Дилан улыбнулся, не отрываясь от дела. – Не напрягай мышцы лица, не смейся. - Извини, – Томас мягко выдохнул, внутренне боясь потревожить недвижимый слой, возникший между ними. Эта прозрачная стена будто жила и не давала никому перейти границу художника и музы, только не сейчас. Момент разгонял сердце, заставлял его колотиться с неистовым безумием, казалось, другого такого не будет в жизни – и ради него одного стоило через всё это пройти, пускай даже вновь.

***

Дилан отдал рисунок Томасу, аккуратно смахнув грифельную стружку, и улыбнулся. Его губ тут же коснулись чужие, а приятное тепло стремительно растеклось по телу. И они рассмеялись, поддавшись простоте и невинности момента. А в голове у Сангстера закручивался ураган. Он будто почувствовал, как недостающий пазл устроился во многолетнюю конструкцию, и решение было принято за него. Снова за него, но им самим, в этом сомневаться не приходилось. Сангстер упаковал бриллиант обратно и принялся за скромную записку. Он, впрочем, не надеялся быть понятым, поэтому большое письмо стало бы лишней тратой времени. - Что ты делаешь? - Убери это, пожалуйста, в сейф.

***

Уилл доигрывал партию в компании не сильно приятной, но безумно полезной. Казалось, за этим столом разворачивается не покер, а поединок бесконечной лести, которая так или иначе коснётся всех. Уилл чувствовал клокочущее удовлетворение от этой игры где-то глубоко внутри, ещё ребёнком он поймал себя на мысли, что такое общество отнюдь не раздражает – оно действует исключительно положительно на кошелёк и собственное достоинство. За играми в покер Поултер был готов проводить часы с самой юности, так ему нравился этот дешёвый маскарад. Он помнил, как ещё мальчиком выпрашивал отца обучить его, чтобы тратить деньги и баловаться бренди вместе. Тогда этот мир и отворил для него свои тяжёлые пафосные двери. - Господа, прошу меня извинить, – Уилл заметил собственного лакея, который, должно быть, вернулся с выполненной просьбой, потому и не требовал отлагательств. - Никто из стюардов его не видел. - Что за вздор! Мы же на корабле. Здесь не так просто спрятаться, верно? Уинстон, найдите его.

***

Опустилась густая океаническая ночь, корабль выделялся на фоне тёмно-синей патоки ярким фонариком, рассекающим особенно высокие волны. Люди не были важны в этот момент: только Титаник, величественный и непобедимый, проглядывался в черноте и мраке неба, сливающегося с водой. Такой корабль с лёгкостью смог бы справиться с любой преградой, возникшей на пути, будто той и вовсе не существовало. Он внушал страх и ужас благоговения. Даже капитан чувствовал, как сжимается грудная клетка, мешая дышать на полную, он впервые сталкивался с этим живым притяжением к груде металла. Ночь темнела, а Титаник в её пудровой поволоке в самом деле дышал. Юнги мельтешили, будто скорее пытались сменить друг друга этой холодной ночью. Они совещались и строго выполняли свои обязанности, потому что всё время ощущали незримый контроль капитана – серьёзного почти старика, который повидал бесконечно много трагедий и ко всему, казалось, был готов. - Чисто? – разговор с помощником пусть и не был рабочим, но отдалённо намекал на совместный труд. - Да, никогда не видел океан таким спокойным. - Хм, и не дуновения, – теперь это вызывало профессиональное напряжение, не уж то бог к ним не так милостив. - Айсберг заметить сейчас не так легко, не видно вспениваний у подножия, – капитан задумчиво помешивал чай, будто пытался растворить уже растаявший сахар. И в этой его едва заметной заминке читался возраст и усталость, которые, наверное, и правили мыслями в эту секунду. - Я, пожалуй, пойду. Следите за курсом и скоростью, мистер Лайтоллер. - Есть, сэр, – капитан удалился, оставляя помощника с кораблём наедине. Любому моряку такие моменты были особенно дороги. А в окно кают первого класса задумчиво высовывался молодой человек. Его руки замёрзли, зато мысли освежились и стали чёткими, такими понятными, что даже человек с поистине гениальным умом смог бы позавидовать. «Кажется, что-то происходит, Дил».