Цена

Это было несложно. Для Хибари Кёи – элементарно. Превышение должностных полномочий возможно, когда ты сам определяешь их границы. Учительская, медкабинет, личные дела, база данных, архивы – Хибари Кёя имеет доступ ко всему, что считает необходимым для выполнения обязанностей. И сохранения собственного авторитета. Не составило труда проникнуть – применение грубой силы всегда оказывалось более действенным, чем глупо-гуманное использование ключа. Это для других. Изменение слова в нужной графе – только начало, первая ступень, призрачная возможность уберечь от самого себя. Выжженное глубоко на гордости, противно-липкое, с гадким сладким привкусом – «омега». Насмешка парня сверху, когда ничтожный Савада – трахнутая бета. Хибари Кёе исполнилось тринадцать, нужно было начинать. Выгнутая иглами наружу личность, не позволяющая подойти ближе, у Кёи не было сомнений, что он альфа, это было бы правильно, лучше всего. А теперь – проклятие, исковерканное будущее. Семья, да, возможно, в перспективе, потому что у всех – на генном, - продолжение рода. Но не теперь. Раздвигая ноги под кем-то – тошнота и отвращение, мороз по плечам, невозможность. Даже телесный контакт – обжигающая, растерзывающая ненависть. Книги, интернет, нужно было быть готовым подавлять как можно дольше – всю жизнь, например. То, о чем писали, было омерзительно и абсолютно ему не свойственно. Желание быть выебанным, сметающий шлагбаумы разума запах, кожное восприятие партнера и гиперчувствительность – Хибари Кёя отвращала сама возможность близости. Лишенный любой романтической наклонности он оценивал ситуацию четко и рационально. Подготовка омежьего организма к деторождению проходила через бесконтрольную еблю с абсолютно любым партнером, в неограниченном количестве. Нет возможности забеременеть, оправдать себя и быть помеченным. Это первый этап. С четырнадцати до восемнадцати лет. Он характеризуется, также, для омег: неразборчивостью в запахах, невменяемостью в период течки и формированием собственного аромата. Дальше от восемнадцати – непосредственное созревание. Выработка собственного секрета, выровненный цикл течки, обостренное, «разборчивое» обоняние для одной цели – поиска альфы. Своего. Кёя просто не верил. Особенности их физиологии, отклонение по эволюции, неощутимые феромоны, переросшие в поразительной силы возможность вырабатывать собственный запах для привлечения самца, дергающие за ниточки рецепторов и бегущие по ниткам электрические импульсы, стимулирующие желание. Вот и все. «Жаркая страсть» - газетная утка, думал Кёя, «вечная любовь и верность одному запаху» - тем более. Это был не его путь, не его расклад. Еще множество проштудированной литературы, и к первой течке он был готов. Изолированное помещение с душевой кабиной, но без окна, кровать, ледяные стены. Он начал принимать препарат полгода назад - уменьшает запах; постоянное использование гелей для душа, средств гигиены, специализированных на маскировку собственного аромата; завершение – выплескивание бушевавших гормонов через ледяную, безжалостную ярость. Самое болезненное, режущее и отвратительное, по-мазохистски сладкое – размазывать по стенам\полам\потолкам ничтожных, слабых альф. Позор. Ненависть. Разочарование. За три дня до течки все обострилось. Ненависть и злоба не знали предела, школа была практически пуста, Кёя как с цепи сорвался. Его вело от каждого терпкого запаха, волновало нервы и сверхчувствительную кожу – впервые раздражала педантично выглаженная и застегнутая одежда, голову мутило так, что достаточно было лишь качнуться не в ту сторону, поддаться. Железный стержень и сумасшедшая выдержка позволили дойти до дома – в штанах было мокро, противно текло по бедрам, и трясло, трясло, как в лихорадке, он почти дополз до крыльца. Спасли препараты – смазка не выделяла запаха. И уже там, в подвале, запершись, Хибари Кёя понял, как сильно его наебали статьи в интернете. Это было не похоже вообще ни на что. Зудело, трясло от жара, телу требовался альфа – сильный и мощный, с запахом, выворачивающим сознание наизнанку; мутный, растерзанный и пожираемый похотью Кёя метался по кровати, дрожа, трахая себя пальцами, толкаясь в ладонь, скуля, как течная сука. Раз за разом, почти до слез кусая ладони, руки, колени, наталкиваясь на 4 пальца хлюпающей, течной дыркой, представляя собой жалкое, недисциплинированное зрелище. Три дня дикой, снедающей агонии, прерываемые лишь ледяным душем и какими-то полуфабрикатами; измазанные, мокрые простыни и липкое, омерзительное осознание собственного бессилия. Организм был на пределе, почти обезвожен, Кёя потерял килограмма два. Он набирал ванну, теплую, с морской солью, вслушивался в равномерно взбивающийся поток воды, с отвращением разглядывал себя в зеркало. Впалые щеки, блестящий, голодный взгляд, узкие, по-блядски узкие, абсолютно омежьи плечи, сухие руки с углами локтей, торчащие ребра – сейчас слишком рано, нельзя, чтобы так, тело не готово, - выпирающие косточки. И, самое мерзейшее, - бедра, еще острые, но уже принимающие эту чертову полноту. Безысходность. Просто жесть. Кёя продолжал скрывать, хотя ни у кого даже не возникало вопросов и подозрений. И неудивительно. Желающих присмотреться или принюхаться не находилось благодаря безупречной репутации ледяного альфа-самца. Гели для душа, шампуни, зубная паста, мыло, одеколон. Из-за редкой, мягкой растительности на лице – пена для бритья раз в две недели. Кожа на лице мягкая, чувствительная, легко раздражается. Тьфу ты, блять, омежское дерьмо. С появлением Шамала стало проще. Он был первым, он был в мафии – он будет молчать и помогать. На условии обязательного женского медосмотра раз в два месяца. Теперь у него был постоянный врач, таблетки для снижения запаха, капсулы для подавления гормонов, препараты для нормализации течки и более мягкого ее проявления. По взглядам лечащего беты было понятно, что лучший способ – ебля. Но произнести он так и не решился. Течка раз в три месяца проходила не в пример лучше с тем, что было. От Хибари пахло синтетикой и химией, единственное, в течку он чувствовал других альф. Это раздражало, потому что нравилось и раздражало. Даже от бейсболиста несло чем-то терпким и горьким, оседая на языке. Вело страшно, какая-то сука внутри скулила раздеться и лечь, отдаться. Но не всему этому мусору, ничтожно жующему траву, нет. Нужен был свой альфа. Чтобы сильный, чтобы взглядом трахал, заставляя плавиться. Кёя убил бы его в тот же миг. Он просто не мог позволить существовать такому созданию, которое будет иметь такую страшную власть. К которому он будет так преданно, так болезненно привязан. *** Он начал готовиться к встрече со своим альфой. Шамал качал головой, досадливо кусал губы. - Не то ты, Хибари-сан, делаешь, ой не то, – помешивает пробирки, до белого едкого пуха, держит подальше от лица. – Еще раз тебе говорю, подумай, это экспериментально, может и… - Хватит, я сказал, – чеканит пятнадцатилетний Кёя. В голове есть мысль страшнее, но что-то еще останавливает, а принятие внутривенного стероида с целью понижения сексуальной активности – только начало. Нужно дождаться. - Раз в два месяца, за два дня до течки, утром, ничего не есть днем, – сверкает врач, передавая Кёе ампулу, напряженно сдвинув брови к переносице. – Подумай, время есть. Облако Вонголы молча, ледяным движением прячет свое спасение в нагрудный карман, проворачиваясь на пятках. Стальной хлопок двери заглушает вырвавшееся «Спасибо». *** Пальцы сгибались в кулак, Хибари знал, сколько это стоит, знал последствия, знал, что обратно дороги не будет. Шаг вперед, в стеклянные двери клиники, обналиченный банковский счет и все: абсолютная сила, безграничные возможности, омертвевший, пустой организм. Кёя качнулся вперед. - Он скоро будет, - замерев, брюнет резанул взглядом низкий забор, держащий кукольного малыша с глазами беспощадного убийцы. – Просто подожди, успеешь. – Леон лениво махнул хвостом, а Реборн уже растворился. Хибари задумался. Внутри фальшиво и не в такт дрогнула завибрировавшая струнка, мгновенно замолчавшая под напором стального медиатора. Сила подождет. Тщеславие можно притупить ради сладкого, самого сладчайшего убийства. *** И он пришел. Солнечной, слепящей копной медовых волос; светом небесно-теплых, всепонимающих глаз, с задорной и лучистой искринкой в самой блестящей глубине; разрезом белозубой улыбки – он материализовался на крыше, словно сплетенный солнечными лучами, разрывающими хмурые, низкие облака. Пахнуло таким запахом, таким шквалом, что Кёю отшатнуло назад, он судорожно хлебнул кислорода, а он уже сделал шаг вперед. - Ахаха, привет, Хибари Кёя, – с голосом, таким, что внутри все сладко задрожало, а слушать дальше было невозможно, Хибари просто понял, как, к.а.к, черт подери, он сейчас попал. Как повело от одного присутствия, как запах, который он, казалось, ждал\знал с рождения, впитывался в каждую клетку. Его альфа. Его, блять, альфа. - ..Ты в порядке? Протянутая рука, от которой Кёя отшатывается как от огня, выхватывая тонфа, молниеносный выпад, ответ, черная кожаная полоска – впервые, впервые в жизни его атаку блокировали так быстро. - А Реборн хоть и говорил, что с тобой непросто, я все не верил, – какого черта он смеется так лучисто и звонко, это не смешно, это ненавистно и плохо. – Я Дино Каваллоне, твой новый репетитор. – Какой бред, разве он может драться? Недавний захват не в счет, Кёя просто растерян. Нет, нет, это смешно, это создание должно быть мертво, сейчас же. - Умри, – столько сквозящей ненависти, что разбавленные светом глаза прищуриваются, это уже не отшутить, приходится отклоняться назад, потому что Хибари бьет яростно, на поражение, с одной лишь целью: убить. Столько отчаянного, сквозного желания обрезать нитку чужой жизни, что Каваллоне пропускает удар в челюсть, завороженный безжалостной сталью чужого взгляда. И это последнее, потому что сразу, начинается: воздух дрожит от напряжения, Дино не нападает, но ему приходится выкладываться серьезно, чтобы не подпускать Хибари ближе, и этому нет конца. Кёя тратит слишком много энергии, совершает много лишних движений, тупой силой добьешься не всегда, и Дино старается уворачиваться так, чтобы направлять энергию парнишки по нужному ему вектору. А Кёя понимает, неизбежно понимает, что ему не победить. Каваллоне старше, опытнее, и – больнее всего признавать, задыхаясь от пыли, почти на пределе сил, - сильнее. - Ты себя растрачиваешь, – Каваллоне ставит точку, одним ловким движением выбивая тонфа и неподвижно скрепляя руки. – Мне нравится твой энтузиазм, Кёя, продолжим завтра. И Хибари этого уже не слышит, он уходит, быстро и стремительно, почти сбегает, лишь бы не попадаться в капкан мыслевыбиваемого запаха. Спасли ампулы, блокирующие собственный секрет, и регулярный прием таблеток. *** Дино влезал в его жизнь нагло и смешно. Хибари не понимал, как э.т.о – вечные падения, неуклюже разбитые чашки, лестницы, развязанные шнурки, - может быть его альфой. Гадкая ирония, Кёя пил таблетки горстями, Каваллоне никак на него не реагировал. Он просто был. Постоянно. Рядом. Почти всегда преследовал, напрашивался на чай, шутил – абсолютно не смешно, провоцировал каждой нотой голоса, каждым реснитчатым взглядом. Кёя реагировал неизменно яростным выпадом. Самое страшное в драке – позволить коснуться себя: тело от препаратов стало не просто чувствительным, иногда раздражала даже одежда, особенно зудели запястья и шея, натираемые манжетами и воротником. - Аахаха, Кёя такой недотрога! – стягивает кнут, вытирая грязным рукавом пот со лба, тяжело дышит, поднимаясь с одного колена. Кёя почти не держится на ногах, плечи напряжены сухими мышцами, дышит часто и рвано, но смотрит так же: зло и затравленно. Уходит, даже не позволяя спросить о помощи. *** Дино ловит его в кабинете Комитета, даже не ловит, нет: срастается с солнечными пылинками, болтает ногами, сидя на подоконнике, что сердце колет – упадет же, чертов идиот! – машет рукой, на что Хибари злится. - Это незаконное проникновение на частную территорию, – холодно чеканит он, держась на приличном расстоянии. У двери. Такое обилие света раздражает, и глазам неприятно, еще более неприятно – от присутствия Каваллоне, все пропитывается его запахом. Это даже не описать, это под кожей, в венах, уже в каждой клетке и на генном уровне. Это в самом Хибари. – Пошёл вон отсюда. Конечно. Дино улыбается. Всегда улыбается, что хочется выбить зубы, но в этот раз что-то не так: он не запинается за ковер, не задевает угол стола, удачно минует ножку кресла, нависает слишком быстро, касается губ – еще быстрее. Трудно сделать вдох, когда он прижимает ладонями руки к стене, давит губами на чужие, уверенно, как никогда бы не сделал «Дино-сан», ведет языком и кусается, так сладко, что кто-то ведет перышком по позвоночнику, Хибари вдыхает чужой вкус, ощущая влажный язык и чужие губы, видя два простреливающих зрачка напротив. Каваллоне, как и Хибари, тогда ничего не сказал, даже когда Кёя отшвырнул от себя ногой. Лишь усмехнулся, облизываясь (в горле сохнет, в животе тянет), совсем не так, как привыкла семья и Савада Тсунаеши. Ничего не было сказано, но Хибари понял по глазам, слова были излишни. Это был первый раз. *** Реборн не ошибся. Дино Каваллоне лишь приоткрыл на себя небольшую завесу, показывая истинное лицо, истинного внутреннего альфу, от которого Хибари дурел до сумасшествия. Он решил не делать операцию по вырезанию матки. Гадкая омежья сущность больше не собиралась подавляться. Течка была мучительной, зато фантазии приобрели осмысленность, пахли солью, солнцем, карими глазами и первым поцелуем. *** Дино уехал на следующий день, внутри зияла пропасть, словно вырвали кусок, Хибари бы никогда не подумал, что это может быть так невыносимо больно – скучать по кому-то. С приходом Каваллоне все изменилось. Сместился цикл; во время смены препаратов Кёя почувствовал свой запах – изменившийся, - с примешивающейся горьковатой-соленой ноткой; брюки стали слегка тесноваты в бедрах; гормоны плясали; он, блять, кексы испек зачем-то. Потом, правда, расхерачил противень, вместе со скалкой и тарелочками, утыкаясь головой в колени, сцепляя ледяные, белые пальцы в волосах. Хотелось выть – что было исполнимо, что страшно – попробовать, позволить, сдаться. В своей манере, разумеется. *** Потребовалось около двух месяцев, чтобы вернуть запах, благо – лето, Кёя оставил все на Кусакабе, заставить железы работать нормально, выделяя естественный аромат, выровнять гормональный фон, Кёе уже 16, собственный запах приобрел слегка химическую нотку, а Шамал говорил, что это пройдет. Как и предупреждали, бесконечный прием препаратов и отсутствие альфы во время течки дало неутешительные результаты, Хибари приходилось довольствоваться простыми маскировочными средствами, чтобы не усугубить положение, которое пророчил врач, если Кёя не прекратит. О его планах знал, собственно, только Шамал, Реборн и сам Хибари. Каваллоне еще предстояло. *** - Ты мой альфа, – резная, форменная дверь бьется о стену под напором чужого ботинка. – И ты будешь трахать меня каждую течку. Я пришлю тебе точные сроки, продолжительность, обсудим место…- спокойно вещает Хибари, даже не дрожа голосом, это не как омежка внутри. Он все решил, он взрослый, он не путает сопли с простой физиологией, идти против – глупо, потому что так заложено природой. Он не жертва, Хибари Кёя навсегда остается хищником, который диктует свои правила, для которого с приходом Каваллоне все становится предельно просто и ясно. Он смотрит и молчит, бессловно клянясь в вечной верности, обрекая себя на невозможную половую зависимость, не замутненную гадким чувственным восприятием. Дино голливудским жестом перемахивает через стол, оказываясь рядом за пару шагов, толкает к стене – доминирует, - и мягкая бархатность добрых глаз сменяется черным кофе со стальной стружкой. Запахи пьянят, они жадно тянут ароматы друг друга, Каваллоне утыкается носом в макушку, ведя кончиком носа до ушной раковины, ныряет в черный деготь волос, вдыхает за мочкой. Сильные пальцы сжимают плечо, пока Дино впитывает в себя новую, недостающую частичку. - Кёя. Мой Кёя, – твердо, как Босс, пока брюнет судорожно цепляется за рубашку, съезжая с намеченных пуговиц, ловит губами край воротника, по-животному потянув зубами, зло разрывая, нетерпеливо. Это неловко быть неопытным, даже ему (особенно ему!), Хибари излишне напорист, когда чувствует, что страшно, и Дино сжимает ладонями его задницу – бьет крупная дрожь, он тыкается носом в ключицы, только сейчас понимая, как это кошмарно, как здорово принять решение и как чертовски трудно его исполнить. - Кёя, Кёечка, ну же... – говорить нельзя, да и сдерживаться тоже, в Дино говорит самец, нашедший свою самку, он подается к губам, слыша, как судорожно дышит подросток под ним, цепляя пальцами затылок, шею, подается целовать: рвано, мокро, сталкиваясь зубами, скользя по чужому рту, беспрерывно касаясь юношеского тела жадными ладонями. И Кёя жмется доверчиво и замкнуто одновременно, задыхаясь от пьянящего запаха альфы, словно врастающего в каждую клеточку; неосознанно окидывает шею – инстинктивный, жадный жест, бессознательное животное желание быть помеченным: Дино звереет, десны больно, садняще зудят над обнажившимся клыками, но он понимает, пометит сейчас – Кёя не простит. - Каваллоне…- Хибари трясет от внутреннего жара, а пальцы в волосах блондина обжигающе холодные, и, к своему позору, он подается бедрами к мужчине, чувствуя, как безбожно промокают собственные штаны, как каждое прикосновение обращается в болезненное, тяжелое испытание, как туго и жарко в тесных штанах, так мерзко раздражающих чувствительную кожу. Дино смотрит мутными глазами в абсолютно неконтролируемого Кёю, подхватывая под бедра, ощущая влажную ткань ладонями, острый, выносной запах, от которого просыпается сумасшедший голод и желание засадить по самые гланды. Кёя слишком неподготовлен, слишком невинен – он не может справиться с собственным возбуждением, долго подавляемые инстинкты делают свое дело – по бедрам литрами течет густая, сладкая смазка, реагируя на желанного, необходимого альфу рядом с собой. Снова сталкиваются зубами, когда валятся на ковер у стола, сбивая высокую лампу, разрывая друг на друге одежду: Кёя тянет за чужую рубашку, раздирая полы в сторону, когда Каваллоне снова подминает под себя, сбрасывая с колен, вжимает в жесткий пол, чувствуя ледяные, дрожащие пальцы на плечах и острые коленки, упирающиеся в бока – брюки и белье сожжены за ненадобностью. - Дино, Дино, Дино… - охрипший, обезумевший Хибари гнется в позвоночнике, когда губы прихватывают сосок, из горла рвется почти скулеж, он сильнее прижимает к себе голову мужчины, сжимая в ладонях шелковые, медовые пряди. – Пожалуйста...пожалуйста… Запах, кажется, усиливается, мешается, заполняя каждый кубический сантиметр комнаты, Каваллоне вылизывает подтянутый живот, чувствуя, как его самого трясет. - Не тяни! – брыкается Кёя, не даваясь под влажные поцелуи на бедрах, сводит ноги, расставляя снова, мечется, когда Каваллоне грубо, резко берет его языком, задыхаясь от течного, сладкого запаха своего омеги. Обводит кончиком горячее, сжатое колечко, втягивая нежные складочки, лижет всей поверхностью языка, а после с желанием толкается в горячее нутро, касается пальцами головки, ощущая сумасшедший выгиб Хибари, раскатистый, долгий стон и горячее семя на пальцах. Кёя собирает себя по крупицам, возбуждение не сходит, наоборот, анус жжет сумасшедшее, когда Каваллоне, облизываясь, отстраняется, он разочаровано скулит, захлебываясь, призывно разводит ноги, цепляясь ногтями за покатые плечи. - Трахни меня, Каваллоне, – если бы не дрожащий голос – сквозил бы металл, и альфа позволяет себе качнуться, перенеся вес на руки и потерять еще две секунды, смотря абсолютно пустой Вселенной зрачков на Кёю, заставляя того подавиться воздухом от того, что он видит. Тьма, бесконечная внутренняя тьма, животный и страшный голод, Кёя замирает с откинутой шеей, не дыша, чувствуя, как Дино заполняет его, чувствует тугими влажными мышцами, толкается навстречу, прогибаясь от волны нестерпимого болезненного кайфа, жгущего пульсирующий анус. Резким, несдержанным толчком Каваллоне забивается в него, и Хибари не может осознать всей абсурдной правильности, заполнившего его, члена; такой ахуенной, желанной гармонии с выбранным мужчиной. Дино хрипит, Кёя ведет ладонями по жилистой шее, широкой груди, прикрывает ресницы, выгибаясь на члене внутри, тянет замершего альфу к себе – резко, с силой возбужденной до предела омеги. - Сильнее, мать твою, Каваллоне, сильнее же… И Дино что-то утробно, низко рычит, отчего Хибари прошибает, а потом окончательно срывает тормоза, он сминает пальцами белые, полноватые бедра, начиная грубо, с силой трахать, подаваясь вперед, раздвигая собой неподатливые, тесные стенки, ведет обратно, снова врываясь в мокрое горячее нутро, меняет угол, чтобы Кёя изломлено выгнулся, сжимаясь до белых точек перед глазами, тянулся сам, скрещивая острые лодыжки на пояснице. И Каваллоне перестает думать, он просто подается вперед, снова и снова, оставляя зудящими клыками яркие кровоподтеки: под ключицами, у соска, на плече, предплечье, у ребер – подписывая собственность. Они теряются во времени, быстро, рвано хватаясь друг за друга, сминая Млечный Путь в водовороте чужих глаз, долго, мокро лижутся, двигаясь в одном неравномерном, разрозненном ритме. Измученные и мокрые, когда Кёя, срываясь, выкрикивает проклятья, изгибается, обхватывая разбухший узел, сжимается, втягивая в себя и кончая, чувствуя, как Каваллоне выходит, пачкая его живот горячим семенем. Обоюдный разочарованный выдох, Дино горько оттого, что так и не позволил себе пометить, Кёе просто ахуительно плевать – откат слишком тяжелый, выматывающий. Он закрывает глаза почти сразу же, когда мужчина его бережно вытирает, привлекая к себе. Вдыхает не замутненный течкой, чистый и вкусный запах своей омеги, тянет губы в легкую улыбку. Касается виска. Хибари льнет к нему во сне. Он наклоняется к аккуратному ушку, откидывая слипшиеся прядки, тихо с улыбкой шепчет. Хибари Кёя морщится во сне, ворочается, быстро проваливается в сон. И это уже второй раз. *** Утро встречает сетью солнечных лучей на подушке и лице, затекшей спиной – Каваллоне держит крепко, - ломящей головой и легким возбуждением. Кёя поднимается, со странной тяжестью откидывая чужую руку с себя, встает, накидывая на плечи испорченную рубашку, идет в ванную. Встав под прохладные струи, расслабленно выдыхает, когда кожа покрывается мурашками, дышать теперь сравнительно легче, смазка еще не течет, но в заднице уже покалывающе влажно, он ведет по шее, ключицам пальцами – везде метки. Хибари Кёе неопределенно – природа блядовато пошутила, сделав омегой и сделав его альфой Дино Каваллоне. Омежская сущность торжествует. Он думает, что из-за Каваллоне у него сбился цикл на два дня, но и с ним же он нормализуется. Это удобно. Руки обнимают сзади, касаются талии, Хибари удерживает себя на месте, а ноздри уже втягивают терпкий, горьковатый запах – это инстинкты, только инстинкты, твердит себе Кёя, - подается назад, ощущая липкие капли на бедрах, невольно прогибается, с накатывающим возбуждением чувствуя горячий, твердый член, что упирается в ягодицу, легко подается навстречу, ненавидя себя за ярое, неконтролируемое желание насадиться до основания. Трахаясь сутками напролет, с редкими перерывами на сон, еду и, иногда, душ, заканчивающийся ожидаемой еблей. Все заканчивается через неделю – Кёя довольный, очень довольный и удовлетворенный. Он умиротворенно хорош, когда бесстрастно застегивает пуговицы на новой рубашке дрожащими пальцами, тонко улыбается отражению в зеркале, легко и вымерено завязывая галстук, слегка подтягивает узел, думая, что секс – действительно прекрасно, более чем удовлетворительно и, главное, ожидаемо просто. Теперь «омежья» проблема решена, жизнь стала немного легче; он старательно убеждает себя в отсутствии любых привязанностей. Неприятно раздражает взгляд Каваллоне, сидящего в кресле с легкой, теплой улыбкой, от которой хочется улыбнуться самому. Трахаться круто и просто, не нужно думать, все на своих местах, Кёя отводит взгляд. Поджимает губы. Поводит плечами, что-то скидывая. Он считает нужным пояснить. - Это не мой выбор, Каваллоне. И не твой, – легкий выдох, взгляд через зеркало, Дино странно напрягается, для Кёи все отвратительно элементарно. – То, что так вышло – уже не исправить. Мне плевать, кто бы это ни был. Но так удобно. Он поворачивается, застегивая манжеты педантично-четким движением. - Ты ведь согласен? С первого раза не может застегнуть пуговицы на левой. Повисает странная, снедающая тишина, в которой хлопает вентилятор, в которой Дино поднимается с места, сухо кивает и поджимает губы. - Я провожу тебя. - Не стоит. *** Уже по возвращении Хибари посещает Шамала, покупает новые гели – он не хочет пахнуть альфой, хоть Каваллоне и не посмел его пометить. Долго стоит перед зеркалом, уткнувшись носом в сгиб локтя. Здесь запах какой-то чертовски сильный, пленительный, горький, мешающийся с запахом самого Хибари; он словно до конца испивает лихорадочный, жаркий коктейль прошедшей недели – член реагирует мгновенно. Холодный душ и гель, еще пара таблеток для профилактики – ему ничего не нужно кроме себя. Жизнь входит в привычное русло. После 127 проигнорированных сообщений, 253 неотвеченных звонков и 6 смененных сим-карт, Каваллоне перестает лезть – это не может не радовать. Это не может радовать. Хибари гордится своей рассудительностью. Он рад, что разграничивает секс и чувства, старательно убеждая себя, что только первое и присутствует. Абсолютно ничего – только сладкое, тягучее, глубоко внутреннее спокойствие, подкрепленное горькой тоскливой ноткой. *** Хибари Кёе девятнадцать, он ненавидит карнавальную шелуху приемов, вычурно благодушные лица. Его причины и цели не касаются подобных сфер и обществ, но Савада научился убеждать с поразительной мягкой настойчивостью. Проявление упрямства – бессмысленно, Хибари понимает, поэтому сейчас он отстраненно потягивает сок, наблюдая за широкой, шумной залой: все в лучших традициях лицемерно сшитых лиц и дорогих костюмов, сверкающих белозубых улыбок и многокаратных украшений, горящими деньгами глазами. Взгляд легко выцепляет фигуру своего альфы – в белом костюме, с мягкой, искристой улыбкой и игристым вином в руке, Каваллоне что-то вещает, утонченно жестикулируя. Кёя лишь сухо кивнул, останавливая Дино взглядом и не позволяя подойти. Реакция тела всегда слишком однозначная, стоит ощутить горький запах – организм будет вырабатывать свой собственный. А то, что Кёя ежемесячно течет, так и оставалось тайной для большинства. Теперь он просто наблюдает, пьет сок и раздражается. Почему он смеется? Почему раздаривает свою улыбку всему этому сброду? Почему сверкает так ярко, что можно захлебнуться горячими лучами? Бокал трещит, Хибари впервые ловит себя на мысли, что Каваллоне может нравиться. Он свободный, немеченый альфа, он перспективный преуспевающий Босс, он божественно красив и обаятелен. Мысль о том, что Каваллоне изменяет – приводит в крайнее, граничащее с безумием бешенство. Музыка слегка смолкает, повисает тяжелое напряжение, Кёя смаргивает, замечая широкий круг вокруг себя, гостей, жмущихся по радиусу; внутри пробегают электрические импульсы, Хибари концентрирует не пламя – энергию, чистую и убийственную, яростную, с тяжелым фиолетовым оттенком. Его железы модифицированы, возможность преобразования собственных феромонов в чистую, незамутненную силу, абсолютный контроль. Одна проблема – Каваллоне Дино. Он мог бы спалить дернувшегося Гокудеру одним ударом – волны такой мощности и скорости не выдержит ни одно пламя, Хибари Кёя первый и единственный, кто владеет такой техникой. Мог бы сравнять с землей резиденцию Вонголы миллионной эпохи, превратить в пыль каждый камешек, нет, меньше, – расщепить до атомов. Он мог бы оставить их с Каваллоне одних в целой Вселенной. *** Дино понимает, что что-то не так, когда Кёя остается после течки. Вычерченный, такой же сладкий, но без бессмысленной поволоки в глазах, просто стоит на кухне, разбираясь с завтраком. Движения четкие, быстрые, но с какой-то странной грацией, Дино наблюдает за ним, прислонившись к столу, думая, что Хибари здорово повзрослел. Или просто Дино никогда его таким не видел – с розовой складкой ото сна на голой спине от лопатки до поясницы; с легким растрепанным ёжиком на голове, спутанные, слегка влажные пряди на затылке; и шлейфом его запаха. Это затопляет разум настолько, что Каваллоне подается вперед, смыкая руки вокруг красивой, тонкой талии, тычется носом в шею – метки нет, но запах, запах!.. - Сцепка, Кёя, – да, вчера было особенно жарко, просто невыносимо. Кёя впервые так самозабвенно, нежно отдавался. – Ты принимаешь противозачаточные? – Каваллоне и сам не знает, что хочет услышать. - Разумеется. – Кёя едва подается назад, Дино думает, что это неправильный ответ. – Хоть кто-то же должен об этом думать, – хмыкает брюнет. Он лжет. Он решился на сцепку. Хибари Кёя хочет от Дино Каваллоне ребенка. *** Месяц проходит слишком нереальной амфетаминной дымкой, бьет рассыпчатыми рассветами по глазам, выжигает бездумным эфемерным счастьем – Дино не верит и правильно делает, потому что в какое-то миллионно-сладкое утро не чувствует Кёю рядом: за прошедшую вечность они прознали самую глубокую пропасть обладания друг другом. Но кровать пуста, внутри жжется, и совсем мерзко становится – он не чувствует Хибари. *** - И что это значит? - Тц. Ты же помнишь… - досадливо поджатые губы, сквозная вина в быстро брошенном взгляде. – Я предупреждал. Антибиотики, гормональные, стимулирующие, подавляющие… - Пальцы смыкаются на переносице, с усилием надавливая на закрытые веки. – Экспериментальные добавки, последние модификационные операции. – Сухой комок в горле, безнадежно кривленные губы. – Пламя и…ты… - Я понял, – Хибари лишь вздергивает подбородок, подхватывает свой плащ, стализириуя грязноватые окна, отчаянная, тугая волна энергии рвется из-под пальцев, но он держится. – Спасибо. Выходит. Он заплатил за силу так дорого, что абсолют обесценивает его дальнейшее существование. *** Времени прошло так много, что Дино Каваллоне стал успешным, преуспевающим Боссом, прекрасным дипломатом, обворожительно-терпким мужчиной. У него дорогие часы, хотя время удобнее сверять по дисплею телефона; он носит дорогие, сшитые на заказ в маленьких ательешках, костюмы, хотя по-прежнему любит свободные «пожеванные» джинсы и хлопковые рубашки; он светится в шикарных ресторанах с многострочными названиями блюд, дорогими, элитными официантами и интимным, глубоко-опошленным освещением, хотя до дрожи обожает малюсенькие, вклеенные в мостовые кафешки, где готовят самые вкусную пасту и потрясающий эспрессо. И он совсем взрослый, и лет уже достаточно, а непоколебимой точкой в пространстве и времени остается лишь Хибари Кёя. Отстраненно-далекий, ледяной, до безумия сильный, словно выточенный из железа; лишь горячая, нежнейшая кожа, терпко-винный запах и безграничная, редкая нежность в глазах, которую он быстро смаргивает нефтяными ресницами, - выдают в нем человека. Омегу. Чужую, близкую – всегда хотелось пометить, сдавить в руках, запереть, уничтожить и выломать, лишь бы оставить себе, не в инстинктах дело совсем. А сейчас ему просто жаль, что он тогда, через два месяца не спросил, почему Кёя уехал, да и вообще, был ли тот месяц? Все выцветает, Каваллоне пахнет усталостью, когда потягивает чай из красивой, с фирменной эмблемой ресторана, кружки, когда ведет по волосам назад, когда улыбается слегка рассеянно и кивает. - Ты хотел поговорить, – Хибари вытирает руки салфеткой, в Венеции сегодня дождь. Смотрит прямо и нетерпеливо, Дино просто до безумия хочется уйти отсюда, спрятать Хибари в какой-нибудь вкусной, дубовой кондитерской – какие-то несвойственные, давно изжитые мечты, - просто задержаться чуть подольше, но он лишь выдыхает, кивая в ответ. Наваливается многовековая усталость, Каваллоне выкладывает на стол коробочку, приоткрывает. Все очень ожидаемо. - Не перебивай, – Дино умеет делать голосом, чтобы его слушали. – Мне 26, Кёя, уже 26. Я хочу семью. – Поднимает взгляд. – Я хочу с тобой семью, хочу от тебя детей, хочу, чтобы на тебе стояла моя метка. Мы вместе, - Его самого передергивает от того, как неестественно и совершенно им неподходяще это звучит, - почти 10 лет. Видишь ли, Кёя… - Нет, Каваллоне, – Ответ ошеломляюще быстрый, Дино замирает, чувствуя, как подрагивают пальцы, быстро сцепляет их в замок. – Я не могу иметь детей. Я бесплоден. Тишина вытанцовывает вычурной стервой в ажурных чулках. Кёя готов прорвать себе грудину, растормошить в лоскуты мешки легких, схватить ладонью убийственно громыхающее сердце и заставить заткнуться. Руки дрожат – он сидит на антидепрессантах, успокоительных и снотворных, внезапно, словно вспышкой фотоаппарата, на ладонях - теплое касание, унимающее дрожь. Кёя поднимает глаза, врезаясь, вталкиваясь в теплую, обволакивающую бездну. Ледяная, умерщвляющая пустота внутри отливает. Земля под ногами ошеломительно мягкая, кажется, он всегда недооценивал Каваллоне. Между ними повисает что-то настолько определенное, настолько трепетное и поражающее своей бетоновидной прочностью, что обличение в слова кажется до отвращения пошлым. *** Полгода спустя Для Хибари Кёи все элементарно просто – сейчас. Стакан апельсинового сока, скрывающая тень зонта, шляпа Каваллоне на столике. Густой, раскатывающий волны бриз, вопиюще стильные черные очки, безымянная географическая координата его местоположения. Просторная рубашка, застегнутая на одну пуговицу, узкая полоска кольца на пальце, непозволительно счастливое выражение лица. Ему плевать, потому что они здесь одни. Потому что Каваллоне в зоне досягаемости. Потому что даже просторная одежда не скрывает округлившегося живота. ___________________________________________________________________________________________________________ Если у автора будет хорошее настроение, он напишет какой-нибудь сладкий бонус о беременном Кёеньке и мелком Каваллоне ^^