Цена

Простите-простите за задержку, но сэр-автор-таки это сделал, по большей части, конечно, потому, что заболел. Вот такие пироги, здесь много сладости и флаффа - вы предупреждены :3. И да, ничерта не бечено. ______________________________________________________________________________ В зал для совещаний Хибари Кёя вошел линейно выверенным шагом, с расслабленно-ледяной аурой и стойким, неперебиваемым запахом Каваллоне Дино. Ни один Хранитель не посмел взглянуть в его сторону более, чем с интересом. Савада Тсунаеши всегда понимал больше, чем следует. *** - Ничего, Кёя, это ничего, – шестимесячная терапия не дала желаемых результатов, динамика была близка к нулю, да и неудивительно – биологические часы тикали. Хибари молча поджал губы, позволив себе откинуться Каваллоне за плечо – душные объятья не заставили себя ждать. - Если ты еще раз скажешь, что «все будет хорошо» - я убью тебя, – устало выдохнул брюнет, задумчиво выводя что-то на широкой ладони Каваллоне. Угроза вышла совсем неубедительной, поэтому Кёя быстро почувствовал влажные губы где-то под ухом. – Прекрати, мы в больнице… - Хибари почувствовал крайнюю неловкость: на них обернулся медбрат-бета, Кёя непреднамеренно потек. Свой альфа это определенные минусы. - С этими лекарствами ты потрясающе чувствителен, – довольно хмыкнул улыбающийся Дино, ведя кончиками пальцев по выпирающей косточке запястья, выше: между родинкой над переплетеньем вен и основанием большого пальца, цепанул жизненную линию, доходя до пальцев, лёгкая ответная дрожь, судорожно сжавшиеся фаланги. Хибари запрокинул голову, смазывая с губ чужое дыхание своим, подался к ямочке на подбородке. Каваллоне втянул воздух, резко ставший раскалено горячим, паучья ладонь брюнета оказалась на колене; запах потекшего Кёи, как и его откровенно восхитительные действия – с тех пор, как на омеге остался его отпечаток, Дино не искал возможностей сдерживать себя. - Хоть бы постыдились.! – Кёя, слизнув поцелуй с чужой нижней губы, резко отстранился и поднялся с места, отворачивая лицо с пылающими ушками, неловко поправляя галстук. Дино не знал, как объяснить, что у них с Хибари не было прикосновенно-целуйного периода в любой точке времени и плоскости, что они еще на стадии семнадцатилетних подростков, еще совсем недавно перешедшие от иголковатой недоверчивой узнаваемости к откровенно-ненасытной поре. - Черт, Каваллоне, сюда.! – Кёя не собирался дожидаться, пока штаны промокнут окончательно, а вот экстримально потрахаться, заедая разочарование от неполученного результата, был совсем не против. В швабренно-ведерную кладовку он был втолкнут, мгновенно окутан убийственным запахом своего альфы, завален на омерзительно и наплевательски пыльный пол. Возбуждение тугими кольцами сковало тело, выгнутое в податливом отклике, руки потянулись к плавленому золоту чужих волос, втягивая в себе сильнее. - Да, да да.! – инстинктивно подаваясь навстречу, зализывая чужим плечом собственные несдерживаемые стоны, впечатываясь друг в друга до синяков, царапин, бешено остервенело трахаясь. Хибари Кёя никогда бы не подумал, что его дети будут зачаты в абсолютной недезинфекции выцветшего пола, с отгоревшей шнурковой лампочки, среди очистительного уборочного интерьера. *** Понеслось Да, таблетки. Да, регуляторы. Да, еженедельные отчеты, ведение таблиц с множественными показателями, разнообразные медицинские приборы, врачи и кабинеты, постоянные обследования. Да, плевать, абсолютно плевать. Потому что тесты не лгут уже в течение недели, Кёе, кажется, впервые мокро глазам, впервые ему так ахуительно прекрасно – еще круче их свадьбы, потому что все не зря, и курс все-таки не зря, и любовь эта, гребная, особенно не зря.! И с этой поры начинается наивеселейший период в жизни Каваллоне. *** Кёя непостоянный. - Апельсиновый? Кёя, ты уверен? – Дино переспрашивает, не потому, что тупой, а потому, что Хибари очень изменчив, а сейчас, в растянутой майке, натянутой на острые на колени, с нервозно разворошенной пачкой печенья – он еще и до ахуения хрупок. - Сколько раз, я буду повторять? – Хибари цедит сквозь зубы, сверкая злыми глазами. – Если. Я. Хочу. Малиновое суфле. Что. Мать. Твою. Непонятно? – он и плечами ведет, и дергает головой, лохматя волосы, и выдыхает судорожно, утыкаясь лбом в колени, – пошел нахер отсюда. Ничего не хочу. Уйди к чертям. И Каваллоне уже рядом, заботливо обхватывает руками, покачивает, вдыхая изменившийся запах: не возбуждающий, нет, теплый, мягкий, и, что самое охренетительное – их, совместный. - Ты…ты…просто не понимаешь, – Хибари отстраняет, а потом сам цепляется за предплечье, сжимая, поднимая глаза – отводит, кусает губу. - Я ненавижу себя за..такую..херню.. – он упирается лбом в родное плечо, дыша чужим ароматом и успокаиваясь. Кёя в руках такой умилительно сонный, сжимающий пальцы на футболке, где еще совсем плоский животик; такой ранимый и доверяющий – Каваллоне прижимает к себе в попытке оградить от потенциальной угрозы, тыкается носом в аккуратное ушко. Неважно, что Хибари так неразборчиво жаден до мелочей и вкусностей, что так прыгуче его настроение: от слезливой трогательности до яркого бешенства – в своих чувствах он остается неизменно любящим. *** Кёя жаждущий. Дино разувается в прихожей, прислушиваясь к тихому дому, время позднее, заполуночное, будить Кёю не хочется, как и не хочется смотреть утром в его обвиняющие глаза. Да, обещал, что будет стараться раньше – Каваллоне кажется, что чем больше он сделает, тем больше будет свободного времени. Закрадывается сомнение, что он ошибается. Мужчина идет по лестнице на второй этаж, принимает душ, переодевается, тихо проходит в спальню, дверь с легким скрипом притворяется. - Каваллоне.! – словно Кёя стоял и ждал за дверью, в комнате темно, Дино чувствует ладони у себя на плечах, теплые влажные губы на шее, брюнет утягивает его в опасно-черное пространство спальни. Круглый живот упирается Каваллоне в пресс, Хибари быстро и лихорадочно стягивает с него футболку, в следующий момент они уже жарко, горячо целуются, Кёя падает на кровать, призывно раскидывая ноги, чтобы Дино опустился. - Черт возьми, я так тебя хочу... – в Кёе с беременностью проснулась какая-то похотливая сущность, Дино не успевает стянуть свою майку – Хибари на его коленях. Обнаженный, белый, с мазками румянца на щеках, глазами, пылающими неподдельным, течным желанием, слегка набухшими розовыми сосками, и расчудесным, круглым животом, к которому Каваллоне с жадностью тянется руками: да, там его сыновья, его мальчики, там бьются маленькие сердца, новые жизни, это вводит в непередаваемый восторг. Так же круто, как когда Кёя скулит, сам насаживаясь на него тугим, влажным нутром, как впускает внутрь каждой клеткой, как выгибается, царапая пальцами грудь, как оба задыхаются от ярких звезд, забивающих легкие. Кея двигается рвано и жадно, быстро, много, безудержно, хотя у него затекают ноги, хотя сбивается дыхание, и просто тяжело из-за большого живота, но до конца все равно нужно, чтобы Каваллоне повалил, перевернул, врываясь так необходимо и сладко. И еще целая чернильно-выглаженная ночь, влажная, съехавшая простынь и свалившееся одеяло – они лежат долго в сцепке, когда Дино его бережно обнимает, целует острые позвонки, вдыхает терпкий запах влажных волос на затылке, поглаживает широкой ладонью гладкий живот. И это так необъяснимо прекрасно. Кёя такой необъяснимо прекрасный, желающий, с обостренными инстинктами и гормонами, настоящий, истинный омега. Каваллоне думает, что к чертям завтра не пойдет на работу. *** Кёя очаровательный. Хибари катит впереди себя тележку одной рукой, вторая уже привычно лежит на круглом животе. Он подходит к полкам с продуктами, берет товар, тщательно вычитывая состав, смотрит несколько марок, сравнивает сроки годности – выбирает лучшее. Для себя, для детей, даже для Каваллоне непутевого. Живот уже большой, седьмой месяц, Кёя походит на уточку, фигура приобретает соответственные очертания, готовясь к родам, он двигается плавно, осторожно – с какой-то неуловимой грацией беременной омеги. Дино Каваллоне ведет себя как последний сталкер, когда выглядывает из-за соседнего стеллажа, следя за своим супругом. Ему нравятся, как сидят черные джинсы на худых ногах, как прекрасно подчеркнуты шикарные бедра, как, переваливаясь, Кёя двигается, слегка оттягивая ворот просторной рубашки – лето, жара, вентиляционные установки не справляются. Еще ему нравятся тонкие руки, что выглядывают из-под рукава: едва-едва тронутые налетом загара, даже тогда, на острове Хибари не позволял ультрафиолету касаться кожи, а здесь вариантов не много, Кёя много гуляет сейчас. И в груди что-то ярко вспыхивает, когда он как-то совсем по-матерински обнимает живот руками, стоит кому-то проехать с тележкой слишком близко в узком проходе. Каваллоне оказывается рядом мгновенно, потому что это его омега, обнимает брюнета за плечи, приветственно целует в висок, и голова на своем плече, рука, обнимающая за пояс, кажется поразительной идиллией посреди бушующего мира. *** Семь лет спустя. Мальчик хрупкий, тонкий, с какой-то болезненной бледностью, блестящими, сероватыми глазами и россыпью светлых волос молча жевал тонкую губку, стараясь не расплакаться. Разбитая коленка больно саднила, ранка была грязная, пыльная, еще и длинная кровоточащая полоса вдоль голени. Детские кулачки сжались, мальчик остервенело повел грязными ладонями по белым, мокрым щечкам. - Лука.! Лука, ты где? – крепкий, румяный мальчишка выбежал на узкую тропинку, шмыгая носом и подбегая к брату. – Ты чего же? Упал? Куда же так торопился? – черноволосый, с яркими карими глазищами, он выглядел и постарше и сильнее, но оно и понятно – альфа. – Ох… - брюнет присел напротив, с завистью рассматривая чужое ранение, – даже шрам, наверняка, останется.! Светловолосый мальчик сильно закусил губу, чувствуя, как его переполняет и гордость, радость, и коленка болит все сильнее; он поднялся, опираясь о чужую руку, что-то тихонько произнося. - Чего? Говори ты громче.! - Я говорю, ты папе не рассказывай.! – чуть громче повторил Лука, неловко опираясь на здоровую ногу и на брата, – он же волноваться будет, – тихо пояснил он. - Отец, отец, отец приехал.! – ор детских голосов, голые босые ноги, распахнувшаяся дверь, Кёя даже не успел напомнить про обувь, дети наперегонки сбегали по лестнице, опережая друг друга (Лука явно проигрывал из-за своего ранения, заботливо перевязанного папой). - Данте, а ты подрос, – Каваллоне легко подхватил сынишку, потрепав по волосам, детские ручки крепко обняли за шею. – Эй-эй, полегче, задушишь.! – мужчина рассмеялся, целуя загорелую детскую щечку, аккуратно опуская сына на землю и присаживаясь на корточки, Лука сразу же оказался в крепких объятьях, в которые не применил подлезть и наглый Данте. А потом детишки коллективно завалили отца под общий смех, наперебой рассказывая об успехах в школах, секциях. - А меня, значит, целовать не нужно? – Хибари стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку, но не в силах сдержать теплой улыбки, с нежностью наблюдал, как Дино сажает Луку на плечи, как крепко сжимает ладошку Данте. Как подходит к нему и, под детское улюлюканье, мягко, неторопливо целует. Разумеется, начнется неделя, начнутся дела, миссии, разъезды, частные пансионаты для детей, мафия не любит пренебрежения. И снова расставания на неопределенные сроки. Но это будет потом, потому что сейчас: и жизнь, и счастье, и теплое лучистое солнце, и запах пирога с кухни, - лучше, чем в любой столовой.! - и неповторимое чувство того, что когда-то сделал все правильно.