Слезы в жемчугах

      У Сережи утро началось сегодня с переживаний насчет презентации новых глобальных обновлений для «Vmeste», и Олег это волнение старался снять, то касаясь его плеч в расслабляющем жесте, то в безлюдном месте прижимаясь сзади и скользя пальцами под заправленную в брюки рубашку, то выдыхая на ухо со словами, что все пройдет великолепно. Но Разумовский все равно оставался напряженной струной, мерил комнату шагами, разглядывал очки и снова пихал их в передний карман, вздохнув и запустив руку в волосы.       Олег поначалу молча наблюдал за его мельтешением с дивана, забросив ногу на ногу и сложив руки, соединенные в замок, на колене, но в конце концов не выдержал и поднялся, перехватывая за запястье мимо идущего Сережу, который, видимо, так был увлечен своими мыслями и переживаниями, что аж вздрогнул и туманным взглядом глянул на него.       — Тебе нужно отвлечься, — Волков обхватывает второй рукой его талию, притягивает ближе и жмется губами к уху, глухо выдыхая и чувствуя через ткань рубашки, как его кожа покрывается мурашками. — И, знаешь, мое утреннее предложение все еще актуально, — язык обводит ушную раковину, оставляя влажный след, и Олег успокаивающе гладит лопатки Сережи поднявшейся выше по телу ладонью. — И не пытайся отказаться, я знаю, что ты хочешь.       — Олег, мне через, — он проверяет на наручных часах время, облизывает нервно губы и сам себе кивает, устраивая подбородок на крепком плече, — сорок минут нужно быть уже внизу.       — Нам нужно быть внизу, поэтому я ручаюсь, что мы успеем, — усмехнувшись коротко, Олег проводит линию поцелуев по скуле, добирается медлительно до губ и целует Сережу.       Изначально ласковый и нежный поцелуй переходит в более грубый, мокрый, с языком. Волков опускает ладонь еще ниже и сжимает ей ягодицу, напирая и чуть ли не вылизывая ему рот. И Разумовский успевает лишь подумать, почему Олег настолько изголодавшийся сейчас, перед тем, как ощутить вторую руку, бесстыдно скользнувшую на пояс брюк. Но он не противоречит, только сильнее жмурится, чтобы не видеть этого разврата — ему здесь еще работать — и полностью отдаться ощущениям.       — Мальчик мой, — хрипит Олег, царапая шею колючей щетиной и носом елозя по линии подбородка.       Нельзя будет идти рассказывать об обновлениях с расцарапанной и зацелованной шеей, поэтому Волков цепляет одну пуговицу за другой, вытягивая торопливо и быстро их из петель, чтобы не размениваться на долгую прелюдию — времени чертовски мало, им еще приводить друг друга в порядок. У Сережи от того, насколько по-блядски звучит низкий голос Олега, затягивается узел в паху, но он все еще надеется, что дальше они не зайдут — боится не успеть, но от того, что сейчас творит Волков отказаться невозможно. Пускай он чаще всего и был таким в постели — сводящим с ума своими пошлыми словечками, почти доводящим до оргазма, но останавливающимся перед самым концом, чтобы заставить дрожать и просить — и это не ново, у Разумовского каждый раз сносило голову, и он отказаться мог разве что по глупости.       У Олега руки цепкие, сильные, и каждое касание обжигает, Сережа никогда не боится, что они причинят боли — он знает, насколько хорошо и приятно они умеют делать, заставляя хныкать и упрашивать продолжать, потому растворяется в ощущениях, уже не думая ни о чем, кроме Волкова. Тот просто великолепно умеет отвлекать Разумовского от уничтожающих размышлений — лижет языком плашмя грудь, царапаясь щетиной, мнет бледноватые бока, щекой трется о живот, оставляя небольшие царапины в знак того, что Сережа только его. Ему приходится мертвой хваткой вцепиться в плечи опустившегося на колени Олега, чтобы не упасть следом — бесконечно хорошо от поцелуев, оставляющих за собой то покраснение перед будущим засосом, то раздражение.       — Тш-ш-ш.. — Волков голову задирает, смотрит на прикрытые глаза, трепещущие ресницы, и сам невольно облизывается, пересчитывая подушечками пальцев ребра и дожидаясь, пока Сережа посмеет глянуть на него.       Ширинка с привычным звуком расстегивается, Олег спускает брюки до колен, вылизывает тазовые косточки, оттянув резинку трусов, и наконец-то ловит осоловелый взгляд Разумовского, тут же подмигивая и прижимаясь губами к небольшому пятнышку смазки на ткани.       — Блять, Олег... — Сережа обратно зажмуривается — это же натуральное блядство, как смотреть на него? — и машинально опускает ладонь на затылок, вплетаясь в темные пряди и путая в них пальцы. Лучше чувствовать, что тот вытворяет, чем вместе с этим еще и видеть — он не вынесет и пары минут, кончит как подросток, а Олег же не остановится.       — Посмотришь на меня еще раз? — массируя двумя пальцами головку сквозь боксеры, Волков поднимает руку к груди, минует расстегнутую рубашку и ее складки, чтобы пальцами второй ладони пробежаться по вздернувшимся соскам — очередному чувствительному месту у его парня.       И Сережа все-таки слушается, приоткрывает заслезившиеся глаза и, тяжело дыша, смотрит вниз, стараясь не отводить взгляда — хочется безумно, чтобы Олег, так легко его заведший, сделал хоть что-нибудь, но пока рано — он только гладит оголенные бедра, оставляет на них поцелуи и слюну, одним пальцем скользит то вниз, то вверх по вставшему члену сквозь ткань и смотрит на подрагивающего Разумовского, контролируя, чтобы тот не закрыл глаза.       — Молодец, — шепчет хрипло Волков, спуская наконец его трусы к брюкам и слизывая выступившую на головке каплю смазки. — Будь все-таки потише, не хочу делить тебя с кем-то еще.       Не спрашивая и взглядом, Олег, обхватив его бедра рукой, разворачивается и роняет Сережу на софу, слыша сдавленный глухой стон. Когда тот располагается удобнее, откидывая голову назад, Волков всего на мгновение поднимается — подложить подушку ему под затылок, чтобы не стукнулся — и, разглядывая поплывшим взглядом Сережу, сбрасывает пиджак на пол, чуть не разрывая рукава по швам. Колени приятно ноют, когда он опускается на пол и разводит руками бедра, чтобы уместиться между них. Брюки и нижнее белье Олег все-таки стягивает окончательно, перед этим разув Разумовского и отодвинув кроссовки в сторону. Полами рубашки Сережа еще пытается прикрыться — непривычно заниматься сексом на рабочем месте в таком виде — но Волков смотрит с прищуром, словно через взгляд говорит ему: «Будешь так делать — я ее разорву, и ты пойдешь прямо так на свою презентацию» — и тот сдается, но рубашку не снимает — пальцы дрожат так, будто он уже кончил не раз и не два.       — Постарайся не кончить слишком быстро, мальчик мой, — пошлепывая бедра ладонью, чтобы Сережа их не сводил так сильно, Олег языком обводит головку, собирая капли смазки, придерживает член у основания и скользит мелкими поцелуями сверху вниз. — Ты услышал меня? — бросив короткий взгляд на его лицо, он вылизывает член языком, размазывая по своему лицу слюну и естественную смазку, которой чересчур много.       Разумовский сдавленно кивает, жмурясь и громко сглатывая от ожидания.       — Я не услышал тебя, — серьезно заявляет Олег, приподнимая голову и смотря на него властным, тяжелым взглядом.       — Да... — на выдохе шепчет Сережа, запрокидывая голову и натыкаясь затылком на мягкую подушку — удобно все-таки.       — Умница.       Незамедлительно Волков награждает его звонким поцелуем чуть выше бедра и, вылизывая кожу, возвращается к налитому кровью члену, который тут же дергается, ощущая ласки языком. Олег берет в рот постепенно, но глубоко, старается задеть каждую венку и не оставить без внимания потяжелевшие яички, руками оглаживает торс и грудь, то пощипывая соски, то подушечками пальцев щекоча ребра, то проходясь с нажимом по косым мышцам живота. И от этого у Сережи в голове звенящая пустота, он только бедрами подмахивает, жмурится до белых пятен, ноги разводит шире, не чувствуя стеснения одеждой, и постоянно растирает ладонью свое лицо с покрасневшими от возбуждения и смущения одновременно щеками и едва заметно опухшими губами — он их неистово искусал, а теперь старается не касаться, чтобы не причинить себе лишней боли.       — Олеж... — срывающимся голосом произносит Сережа, когда Волков пропускает член в глотку, упираясь рукой в бедро, и стонет сам, пуская приятные вибрации по члену. — Блять... — он зажмуривается, думая, что вот-вот сейчас, сейчас сможет забыться в оргазме, но Олег явно иного мнения — пережимает член у основания, сплевывает на головку и пихает ее за щеку, смотря развратным тягучим взглядом вверх. — Ну, пожалуйста, — опустив на него глаза, в уголках которых скопились слезинки наслаждения, Сережа стонет протяжно, встретившись с ухмыляющимся взглядом и увидев, как тот намеренно сейчас втягивает щеки с пошлым хлюпом смазки вперемешку со слюной. — Олег...       Он уже не надеется, что сможет стоять сегодня на дрожащих ногах — у Волкова слишком наглый взгляд и юркий язык, вылизывающий чувствительную щелку. Разумовский все еще не жалеет, что позволил ему начать творить с собой такое в рабочем кабинете — веселье только начинается.       Огладив бедра ладонями, Олег сдвигается немного назад — не хочется получить коленом по лицу — и, призывая перевернуться, шлепает по внутренней их части. Не понимая, чего тот хочет, Сережа только с его помощью оказывается на животе и трется членом об обивку софы, размазывая по ней смазку и утыкаясь лицом в подушку. Тюбик смазки всегда в кармане — как удобно — брюк, потому Волков щелкает прозрачной крышечкой и льет, не жалея, на пальцы больше, чем обычно. И Разумовский думает — скоро ему дадут кончить, но как же он ошибается. Один палец скользит между ровных упругих половинок, бегло смазывая колечко мышц, и Олег оставляет на светлой коже алеть засос. Как же приятно будет смотреть со стороны на презентацию и представлять, что под одеждой у Сережи столько следов по всему телу, которые Волков излюбленно ставит почти что везде.       — Хочешь, чтобы я тебя вылизал? — не интересуется, а скорее предупреждает, чтобы Разумовский знал, чего ожидать в ближайшие секунды.       Олег ведь ему даже ответить не дает, разводит пальцами ягодицы в стороны, большим размазывает оставшуюся смазку для своего удобства и ввинчивается языком внутрь, растягивая тугие стенки и вылизывая их от сладковатой жидкости. Так и придерживая половинки пальцами, он дразнит кончиком языка колечко мышц, заставляя Сережу тихо захныкать в подушку, и обводит вход по кругу, добавляя слюны и уже не обращая привычно внимания на то, что у самого испачкано лицо.       — Олеж-Олеж, можно..? — что-то в голове у Сережи щелкает, и он решает спросить, перед тем как кончить, потому что знает, что Олег ему запретит.       — Мальчик мой, еще рано, — успокаивающим голосом шепчет Волков, дуя с осторожностью на колечко мышц, и ощущает, как Разумовский от этого сжимается, видимо, сдерживаясь от того, чтобы испачкать окончательно софу. — Поднимайся.       Сережа от удивления аж вскидывает брови, поворачивается через плечо, чтобы переспросить, не послышалось ли ему, и срывается на звонкий всхлип, когда снова видит, как Олег ему хитро подмигивает, ласково целуя наливающийся кровью засос на ягодице, и, подпихнув руку под живот, требовательно пережимает его член у основания.       — Поднимайся, я тебе говорю, — уже строже просит Волков, сам встает на ноги и выворачивается из бадлона, одновременно с тем разуваясь.       Ждать не хочется, поэтому он торопливо отбрасывает ненужный элемент одежды на кофейный столик и, подхватив подрагивающего Сережу за запястье, помогает ему подняться с софы на негнущихся ногах. По горящему слезливому взгляду видно, как тому хочется поскорее кончить, поэтому Олег на выдохе притягивает его к себе и обхватывает член пальцами, голодным поцелуем врезаясь в губы напротив. У Разумовского дыхание сбивается окончательно, он едва успевает вдыхать, когда Волков ему размашисто дрочит, заставляя податливо выгибаться и выпрашивать тихим скулежом возможность кончить.       — Олег! — он не сдерживается, срывается на крик, изливаясь в горячую мокрую ладонь, и жмется лбом к родному плечу, слыша только тяжелое дыхание Волкова и звон в ушах.       Тот гладит взмокшие волосы чистой рукой, лениво додрачивает ему и целует развязно в губы, зализывая ранки. Сережа ластится как уставший кот, обхватив его шею для устойчивости рукой, и прикрывает устало глаза. Но сейчас самое интересное только начинается, Волков же не оставит его с одним лишь оргазмом на сегодня. Он, выпустив внезапно его из объятий, склоняется и подхватывает под бедрами, поднимая на руки, и Разумовский думает — уложит на диван, чтобы отдохнул — и понимает, что ошибся в догадках, когда Олег несет его к столу.       — Думаю, мой мальчик не будет против, если я его хорошенечко трахну? — у Сережи перед глазами одна рябь, а в ушах звон, но он слышит и кивает судорожно, облизывая сухие покусанные губы. — А потом ты будешь стоять перед всеми, миллионер и филантроп, мечта всех подряд, и я буду знать, что серьезный ты только при них, а со мной готов просить разрешения кончить и чуть не плачешь, когда я тебе все же разрешу это сделать.       Разумовский сидит на своем же столе, ногами его пояс обхватывает, ощущая щедро смазанные пальцы возле входа и целуя мелко Олегову влажную шею. Его непередаваемо ведет, когда пальцев внутри оказывается сразу два, и он стонет глухо ему в шею, всхлипывает и крепче хватается ладонями за плечи, оставляя едва заметные синячки. Волков растягивает его с чувством, вслушивается в вздохи и стоны, массирует парой пальцев поясницу, в шею целует, не оставляя ни следа — знает же, что Сереже нельзя показываться с ними на важном мероприятии, до которого, кстати, уже точно не больше двадцати пяти минут. Он сам ловит кайф, когда его пальцы раздвигают узкие стеночки, а звуки то и дело становятся громче, заводя только сильнее. Собственный член уже давит на молнию брюк, но отстраняться сейчас от податливого Сережи — самоубийство.       — Поможешь мне? — двигая двумя пальцами, разведенными на манер ножниц, Олег вылизывает словно начисто его шею, оставляя дорожки от слюны, и смотрит с вызовом в затянутые пеленой возбуждения глаза.       Превозмогая себя, Сережа дрожащими пальцами вытягивает пуговицу из петли, тянет молнию вниз и с осторожностью пытается стянуть брюки бедрами, что, естественно, не получается, и Волкову приходится отодвинуться, лишая его приятного ощущения наполненности, и стянуть брюки, с шорохом ткани упавшие на пол. Плевать — не так уж грязно, чтобы думать о том, что нужно штаны поднять. У него вообще-то возбужденный и горячий Сережа, которому совсем скоро нужно выходить к людям, а он явно не в том состоянии. Третий палец скользит внутрь, ударяясь о простату и вышибая из часто вздымающейся груди Разумовского очередной стон.       — Как думаешь, ты уже достаточно растянут, чтобы я трахнул тебя? — горячим шепотом на ухо. И Сережа плывет, судорожно качает головой как болванчик, подмахивает по возможности, облизывает губы часто, надеясь, что зрители не заметят того, насколько они искусаны.       Волкову больше и не нужно. Он, достав пальцы, опрокидывает Разумовского сначала на спину, а затем рывком укладывает грудью на гладкую поверхность, где отражается все происходящее, и Сережа с непривычки бьется подбородком, шипит сдавленно и морщится, но Олег игнорирует это, мнет ягодицу длинными пальцами, целует острые лопатки и свободной рукой спускает белье до колен, звучно выдыхая, когда член с характерным звуком шлепается о живот.       Сбросив боксеры на пол — к брюкам — и подхватив смазку, выпавшую из кармана, Волков распрямляется и размашисто шлепает Сережу по заднице, оставляя от пальцев алеющий след и прослеживая внимательно, как его спина выгибается под протяжный стон.       Еще один звонкий шлепок, и Олег склоняется к его уху, прикусывая мочку:       — Проси.       — Олеж... — пытаясь поймать хотя бы короткий поцелуй, Сережа оборачивается через плечо, но снова чувствует растекающуюся приятную боль, только уже на другой ягодице, и стонет, уже и думать забыв, что вообще-то нужно попереживать насчет выхода к людям. — Олеж, пожалуйста... — опять шлепок, значит, не то. — Олег, прошу, пожалуйста, — и бедрами покачивает, языком тела прося коснуться себя и уже, наконец, трахнуть. — Трахни меня... — вот оно, нашел, нащупал, понял, куда бить, но почему-то на ягодицы все равно прилетает еще несколько ударов, и он вскрикивает, зажимая рот рукой — боль намного сильнее ощущается из-за раздражения на коже после Олеговой щетины.       — Сергей, все в порядке? — механический голос Марго заставляет вздрогнуть Разумовского, а Олег в свою очередь не отвлекается, подтягивается к его уху и целует, оставляя мокрый след.       — Отвечай, — надевая на член презерватив и смазывая его дополнительно смазкой, цедит Волков и скользит языком ниже по задней части шеи, собирая капельки пота.       — Да, — голос звучит даже чуть-чуть твердо, и Сережа, только выдохнув после сказанного слова — далось тяжело — и подпихнув под щеку ладонь, чтобы во время процесса не удариться ей, ощущает, как внутрь него погружается горячий, набухший от желания член, распирая изнутри. — Да! — интонация значительно меняется, а Разумовский хватается за край стола пальцами, выпячивая задницу сильнее, и запрокидывает голову.       Немедля Олег, крепко сжав его бедра, толкается резче и глубже, сам хрипло стонет, смазано целуя покрывшуюся мурашками спину, и наращивает темп секунда за секундой, старается не сбиваться, но все равно то замедляется, то наоборот, ускоряется, оставляя на бледноватой коже следы своих пальцев — он всего Сережу уже пометил. Разумовский не рассчитывает, бьется лбом о стол, встречаясь взглядом с самим собой — смотрит по-сумасшедши и довольно. У Волкова в голове перекати-поле, он самозабвенно оставляет укус за укусом на его спине, очень надеясь на то, что не перебарщивает, насаживает его за бедра сильнее, вышибая из груди стоны.       — Сереж-Сереж, повернись ко мне, — для удобства Олег даже замедляется, но бедра сжимает так же крепко и вбивается точно так же глубоко.       Как только Разумовский исполняет просьбу, он врезается жадным поцелуем в опухшие, красные губы и втрахивает его в стол, заставляя ножки покачиваться под их весом. Сережа стонет прямо в губы, сжимает край стола руками сильнее и отцепляется, не выдерживая и падая щекой на стол под таким напором своего мужчины.       — Еще, Олеж, быстрее, пожалуйста, — жмурясь на особо грубых толчках, он готов умолять его не останавливаться сейчас, да это не нужно, у Волкова и так срывает все тормоза — ускоряется до предела, хрипло дышит, чуть ли не рычит, вбиваясь рваными толчками и слушая вырывающие последние мысли из головы стоны. — Блять, Олег, еще, — замучено шепчет Сережа и вторит ему стоном, когда его желание исполняют.       На бедрах — синяки от пальцев, на ягодицах — раздражение после щетины и алеющие следы ладоней, на спине — засосы, наливающиеся цветом, а по лицу текут слезы от удовольствия, когда Волков доводит его до оргазма, надрачивая для пущего эффекта перед окончанием, и сам кончает в презерватив, зарычав и толкнувшись намного глубже, надавив прямиком на простату.       Олег разворачивает его и наваливается сверху, прижимаясь своими губами к его, но не целуя. Оба дышат тяжело, жмутся друг к другу, не желая разъединяться и продолжать работу, пускай люди и ждут выхода Разумовского. Опаздывать не комильфо, поэтому Волков, коротко и ласково поцеловав Сережу в губы, поднимается с глубоким вздохом и обходит стол, чтобы взять салфетки и помочь привести его в порядок — куда он пойдет растрепанный как воробушек, красный как рак и с широченной довольной улыбкой, потому что только что великолепно — до слез — потрахался.       — Надо повторить, — едва слышно подмечает Олег, когда Сережа стоит перед ним как с иголочки одетый, и тянется поправить пиджак, поднятый с пола и кое-где пыльный, но не успевает — Разумовский быстрее.       — Обязательно, — расправляя ему лацканы на пиджаке и звонко целуя в губы с очаровательной улыбкой, Сережа подмигивает в Олеговой манере и, глянув на наручные часы, кивает на дверь. — Нам пора.       — Помни, что ты у меня самый лучший, — уже в лифте шепчет Волков, напоследок касаясь той части спины, что между лопаток, и рассматривая едва заметный даже под воротником рубашки засос за задней части шеи. Благо, янтарные волосы скрывают следы их уединения, пускай и мало-мальски.       И перед тем, как выйти, Сережа несколько минут стоит с ним в зоне, куда ни одна камера с зрительских мест бы не дотянулась, и чувствует, как Олег для начала просто держит руку на его плече, а затем спускает ее на талию и незаметно притягивает взволнованного и еще взмыленного Разумовского поближе — чтобы поддержать, ничего более. Да и, тем более, времени у них достаточно будет вечером, когда никаких чужих зорких глаз нет, и можно позволить себе все, что угодно — лишь бы было хорошо.