Смотреть и видеть

Сколько Серёжа себя помнил, он всегда был один и никому не нужен. Родители, пока были живы, мало обращали на него внимания, больше занятые ссорами между собой, а уж после… После чего — маленький Разумовский не помнил — он просто знал, что теперь родителей у него нет и он остался один, окончательно. Не нужного никому ребенка, отправили в детдом, но и там Сережа не нашел себе друзей — тихий, застенчивый мальчик, предпочитающий тишину и созерцание детским играм и беготне, не нравился ребятам. Его часто задирали, иногда даже били, пока воспитатель не видит. А он молчал, лишь забивался в укромном местечке, найденном во время очередной погони после того, как его вновь пытались побить, и тихо плакал, уткнувшись носом в колени и обхватив их руками. Он хотел друга, хоть кого-то, кто будет к нему добр… Не так, как воспитатель — по обязанности и общей любви к детям, а как-то иначе и только для него… Детские души — самые чистые и светлые… по крайней мере, так принято считать. Но на самом деле, он как никто это знал, многие из них довольно жестоки, но в этом есть лишь часть их вины. Но есть и другие дети. Дети-огонь, дети-пламя — светлые, чистые, недооценённые, готовые разгореться в итоге в что-то невероятное, стать или бушующим пожаром, или согревающим костром — зависит от мира. Такие дети привлекали внимание. Своей инаковостью, непохожестью на других. Их едва ли принимали свои же. Но… На этот маленький, яркий огонёк очень легко лететь. Уж он точно знал об этом. Но, обычно обходил стороной. Люди странные существа, он никогда их не понимал. Детей слишком легко напугать, а иметь дело с маленькими дрожащими комочками, которые тебя так быстро начинают ненавидеть? Это скучно и неприятно. Поэтому… Поэтому, когда он обнаруживает очередную душу, которая способна к восприятию, он почти проходит мимо. Он не питает особых надежд, даже не думает подойти. А потом слышит чужой плач. Просьбу, почти молитву, и ему становится интересно. «Хоть кто-нибудь»? Что же, любопытно, какое будет выражение лица у этого человеческого детеныша, когда он его увидит, и как скоро тот начнёт его ненавидеть? А маленькому мальчику с яркой рыжей шевелюрой и заплаканными голубыми глазами и правда было все равно — кто будет рядом… Почувствовав чье-то присутствие, Сережа испуганно сжался, решив, что кто-то из ребят нашел его убежище и резко вскинул голову, на всякий случай приподняв руки, чтобы в случае удара прикрыть голову. И замер на половине движения. Тот, кто стоял перед ним явно не был ребенком из их детдома. Высокий, чем-то неуловимо похожий на самого Серёжу, рыжий, с желтыми глазами мужчина стоял перед ним. Но больше всего Разумовского поразило то, что незнакомец был покрыт черными пёрышками и имел большие красивые и мягкие даже на вид крылья. Сережа приоткрыл рот, разглядывая это чудо. Первичная реакция ребёнка на возникшее перед ним существо, нисколько то не удивляло. Чужой страх был привычен для него. Но затем мальчишка довольно быстро взял себя в руки, и вместо страха на его личике замерло озадаченное выражение лица. Тот, на кого смотрел ребёнок, и сам был самую малость растерян от того, что от него не убежали. Впрочем, на его памяти были люди, которые не делали это сразу же, но после понимали свою ошибку и спешили её исправить. Но, раз малыш не испугался, ему можно дать небольшую фору. — Что случилось, дитя? — голос, похожий то ли на птичий клёкот, то ли на карканье вороны. Желтые хищные глаза внимательно следили за человеческим детенышем. Сережа не сразу понял, что у него спросили, но потом все же вежливо ответил, как отвечал всем взрослым, украдкой стерев слезы: — С-спасибо, все хорошо. А взгляд все ещё мечется между когтистыми руками и кажущимися очень теплыми крыльями. Вдруг отчего-то сразу вспомнилось, что почти конец августа, а он в одной футболке и шортах. Сережа невольно поежился. Врёт ведь. Врёт. Ни слова правды, лишь привычка всё держать в себе. Потому что и помочь не помогут, так ещё и осудят. Люди странные. И этот ребёнок тоже. Силится показаться бесстрашным, делает вид, что всё хорошо. Вряд ли он вообще не боится, но во взгляде ребёнка — любопытство, почти исследовательский интерес, и в этом они довольно схожи. Ему тоже достаточно скучно, чтобы проявлять интерес к чужой реакции, проверять, когда же встреченный им очередной человек опомнится и сделает то, что должен — убежит. Он ненавидел иметь дело с трусами. А ребёнок перед ним храбрится. Дрожит, но не от страха будто бы. Воздух прохладный нисколько не вредит существу, но дитя явно чувствует себя не очень комфортно. Не говоря о том, что он только-только плакал. Лицо всё ещё влажное от слёз. Кожу легко обветрить ветром, который обычно так прекрасно дополняет полёт. Он вытягивает крыло в полный рост. Смотрит на ребёнка насмешливо и выжидающе, но тот даже не шелохнулся, пока то не опустилось ему на плечи тёплым коконом. Нет толку в исследовании, если тот, за кем ты наблюдаешь, слишком отвлекается на холод. Сережа замер в изумлении, когда почувствовал на коже и правда очень мягкие перья, и тепло, словно его укрыли очень теплым пуховым одеялом. Руки сами собой потянулись погладить блестящие перья. Моментальное желание отдёрнуть крыло или сказать мальчишке, чтобы он даже не думал трогать крылья и слишком своевольничать, исчезли тут же, когда он почувствовал трепетное, едва ощутимое прикосновение к перьям. Чужой восторг был ощутим, и существо было настолько шокировано, что замерло. Словно почувствовав чужое напряжение, Сережа опасливо покосился на странное существо. По хорошему, надо было убрать руки и не трогать, но… Теплое, мягкое и такое красивое крыло было так близко, а Разумовский всегда был очень любопытный и любил красивое. А ведь всё-таки боится… немного, но всё же. Опасаясь, что дитя резко изменит своё отношение и поведёт себя как и все его предшественники — словно бы этот результат не был бы логичным окончанием его исследования — существо протянуло руку. Стараясь не поранить мальчишку когтями, он погладил его по голове, словно давая разрешение. И заговорил: — Что тебя так расстроило, ребёнок? В первый момент Сережа почти вздрогнул, но… Мягкое прикосновение, тепло накрывшего его крыла, мягкие перья под кончиками пальцев и участие в голосе этого крылатого существа были словно тем, что всю жизнь не хватало рыжему мальчику. — Я всегда буду один…? — тихо и почти без вопросительной интонации отозвался он, закусывая губу и стараясь не плакать. Дети. Открытые, доверчивые, наивные… в большинстве своём. Всегда ищут тепла. Впрочем, взрослые тоже. И не только люди. Он мог даже понять этого ребёнка. Одиночество, как и скука, это яд, прожигающий твой рассудок. Впрочем, дитя нуждалось в ком-то не только общества ради, но и для того, чтобы было кому заботиться и поддерживать. Защищать. В голове у существа возникло одно предложение, которое он не спешил озвучивать. Довериться человеку? Он ведь не настолько отчаялся, проходя от одного воспринимающего к другому, находя только злость, разочарования и ненависть. Даже те, кто не решаются сразу, в итоге сбегают и прогоняют. Отсутствие скуки, чужое общество, общение, возможность чуть сильнее влиять на мир в этом плане бытия, помимо того, на что он и так был способен уже сейчас? Оно того не стоило. Но мальчишка смотрел душераздирающим взглядом. Была ли душа у существа? Тот столько тысячелетий скитался, что уже едва ли осознавал сам. Он не столь часто проявлял сочувствие, тем более к людям. Тем, кто едва ли вообще хотел получить от него что-то подобное. Обычно они хотели силу и власть. Даже дети — причинить другим вред. А те, кто не звал, вообще едва ли были готовы идти на контакт, даже будучи способны воспринять его существование… Это явно станет его ошибкой. Очередным разочарованием. Но прежде, чем произнести вслух то, что вряд ли будет встречено хотя бы с малейшей благодарностью, существо склонило голову набок, прожигая внимательным взглядом рыжеволосого мальчугана, и произнесло: — Может быть да, может быть нет. Всё зависит от тебя. Большие голубые глаза с надеждой посмотрели на него. — От меня? — почти шепотом. Сережа давно перестал верить взрослым — они никогда не могут помочь, но сейчас сердце замирает в глупой надежде, хотя разум и шепчет — зачем ты ему нужен? — От тебя, — повторяет, почти смеётся. Сам не верит в то, что говорит. — Я мог бы стать тебе… другом. Ну как, такой друг тебе подходит? Смотрит с доброй насмешкой и некой снисходительностью — наивный ребёнок откажет или сейчас, или чуть позже, пожалев. Но, что такое немного времени для древнего существа, как он? Главное, не привязываться ни к человеку, ни к возможностям влияния на данный план бытия. — Да! — согласие вырвалось само собой, лишь потом он все же уточнил. — Ты правда…? Он невольно на миг сильнее прижал пальцы к крылу, которого все ещё касался, а потом, осознав, отодвинул и словно извиняясь погладил. — Правда, — коротко, но твёрдо. Чужие надежда, тревога, восторг кружились вокруг него, и существо невольно расслабился, чувствуя себя нужным. Может, и не такая уж и плохая идея. — Только есть две небольшие проблемы. — Какие? — испуганный, но почти обречённый взгляд не по детски взрослого малыша, готового к тому, что сейчас хрустальная надежда будет разбита на остро ранящие сердце осколки. — Ты должен пообещать, что не предашь меня, — с мрачноватой улыбкой произносит крылатое существо. — И, вероятно, тебе придётся дать мне имя, чтобы ты мог обращаться ко мне. Люди придают слишком много значения именам при знакомстве. На словах о предательстве, Сережа помотал готовой, отчего лохматые рыжие волосы растрепались ещё больше. — Клянусь, никогда не предам! Возможно, это могло прозвучать несерьёзно от маленького ребенка, но он был уверен в своих словах. Затем ненадолго замолчал, внимательно осматривая существо перед ним. Хотелось придумать что-то красивое в качестве имени, но… — А имя… Птица? — закусив губу, предложил он. Как по детски. Довольно забавно. Существо усмехнулось и снова погладило по рыжей макушке. Внешняя схожесть между ними была забавным нюансом. Люди, способные к восприятию, часто видят его похожим на самих себя, обычно, ради комфорта или доверия. «Как ты хочешь назвать меня? Каким ты хочешь меня видеть?» — эти вопросы могут легко возникнуть и без создания связи. Позже они станут ещё более схожими. — Хорошо, — произнёс Птица. Имя глупое, наивное, и в этом есть своё очарование. И, похоже, кому-то очень понравились крылья. Он улыбается мягко, ему почти непривычно. — А твоё имя, дитя? — Сережа, — на лице мальчика несмело пока появлялась улыбка. — Сережа Разумовский. Птица кивает, запоминая имя. — Теперь ты не будешь один, — говорит он. — Но помни, ты обещал. Сережа улыбнулся уже смелее и кивнул. — Ты только не уходи. — Не уйду, — в свою очередь пообещал Птица. Уже позже Сережа понял, что кроме него Птицу никто не видит — ни дети ни воспитатели. Но это не мешало крылатому защищать выбранного человека — Сережа не знал как он это сделал, но ребята, которые часто били его, теперь частенько попадали в неприятности, когда какие-то их действия словно бы случайно попадали на глаза воспитателям… Птица на вопросы лишь загадочно улыбался, просто сказав, что это самое малое, что он может сделать пока. И вновь обнял, укрыв крыльями… Любить Разумовского больше после этого в коллективе не стали, но хотя бы синяки и царапины стали появляться на его коже реже.