Как полюбить художника

Холодный, серый Питер больше не встречает Тодороки своими ночными огнями. Любимая Япония стоит поперёк горла ещё с того момента, когда Шото уехал обратно, и ничего не способно сгладить это чувство, перекрыть или заменить чем-то тёплым, хотя бы приемлемым. Работать продуктивно не получается, в глазах парня уже давно нет того огня, которого в нём ищут заказчики, но имя и репутация уже давно работают на Тодороки лучше, чем его фотосессии, поэтому излишние старания не нужны. Мидория больше не рисует. Гордость не позволила написать Шото первым, но это не означает, что он ждал извинений. Они мало что изменят, ведь Изуку изначально понимал, что проблема не в том, что сказал Шото, не в этой дурацкой картине, а в нём самом. Иногда бывают моменты, когда Мидория сначала делает, а потом думает, и многие привычные ему повадки после долгих размышлений над собой оказываются причиной для самобичевания. Это касается его ранимости, вспыльчивости, когда он слышит хоть какую-то критику в сторону своих работ. Вот только люди разные, как и их вкусы, это стоит принимать и ограждать себя от критики, если она в принципе неприятна, но иногда для Мидории критикой будет даже неправильно интерпретированный комплимент. Он прекрасно знает, что в этом есть и его доля вины, вот только осознание пришло слишком поздно. Изуку бросился писать Шото спустя несколько дней, но всё слишком сильно изменилось, даже по ответам это было понятно. Тодороки только пытался узнать, как тот себя чувствует и не вредил ли он себе, но не более. Шото целый день не говорил, что больше не в городе, даже не в стране, пока Изуку не попросил его приехать, и тогда Мидория разбился окончательно. Только в тот момент он осознал, что слишком погорячился, ведь тот самый день был и последним перед разлукой, а он этого даже не осознавал. Как бы парень не уверял Изуку в том, что он очень скучает, Изуку не верил, ведь если бы так было, ему бы сказали об отъезде сразу. По крайней мере, так Мидория и считал, он не хотел предполагать другие варианты, а поэтому поступок Шото для него не лучше предательства. Да, это оно и есть — его предали и молча уехали, просто Шото ждал удобного момента. Но две недели с этой мыслью сказались на Изуку слишком негативно. Прокурив лёгкие, Мидория потерял тягу к продолжению чего либо, и пускай ему понятно, что не стоит так убиваться из-за какого-то парня, ведь будут ещё, с Шото всё иначе. В груди неспокойно, словно вся эта история должна была закончиться иначе, если бы не его глупая ошибка, эта бесполезная черта характера, как обидчивость на такие мелочи, неспособность принимать другое мнение. Шото считает точно также, даже спустя месяц всё никак не может вклиниться в свою ранее привычную жизнь, всё родное кажется чужим. Нет мягких кудряшек и милых веснушек рядом, ничто не способно заменить Изуку, а то, как всё закончилось, делает только хуже. Поговорить в переписке больше не получается потому, что их общение стало неловким и глупым — может, это знак всё закончить? Их расставание произошло на крайне неоднозначной ноте, стоило бы обсудить это, просто, чёрт возьми, поговорить, но и Мидория, и Шото ведут себя, как дети. В итоге оба утонули в своей повседневности и решили молча принять, глотнуть этот ком и спрятать поглубже, нежели распутать клубок из запутанных ниток и всё друг для друга расставить по полкам. Не все истории заканчиваются счастливым финалом, иногда остаётся только пустота и ничего более. Пустота, которая со временем поглощает всю историю целиком. Шото никогда не мирился с этим фактом. Временами ему казалось, что проще отпустить, но это никак не помогает, чувство такое, словно всё должно быть совсем не так. С его большим количеством работы у парня просто нет шанса снова приехать к Мидории и увидеться, как его не ищи. Отец бы этого просто не понял, а потому всегда оставался только Бакуго — лучший менеджер и верный друг, который всегда давал Шото хороших пенделей, когда они были нужны. Он как раз и был тем, кто советовал Тодороки поскорее забыть эту историю, продолжить жить дальше, а не зацикливаться на первой своей влюблённости, как ребёнок. Мир ведь так огромен, в нём столько возможностей и разных людей, которые всегда будут приходить и уходить, но Шото отказывается это понимать. Опять же, точно маленький мальчик, который всё ещё наивно верит в идеальную жизнь. Кацуки же реалист и всегда бил Тодороки в самое больное, рубил с плеча обидной правдой, в которой парень нуждался, и даже он удивляется, почему его слова перестали работать так, как это было раньше. Шото просто молча соглашается и говорит, что обязательно позабудет это, но даже спустя три месяца ничего не меняется. Ухудшилось настолько, что теперь Тодороки не узнать, ведь из-за его состояния у него срывалось уже немало съёмок, провоцируя конфликты с отцом, за которым Бакуго мог только молча наблюдать со стороны. Как ещё они могут объяснить Энджи то, что Шото просто последний идиот, который потерял своё сердце в Питере ещё много месяцев назад? Кацуки верно хранит этот секрет и только смотрит, как это влияет на обстановку. Изуку всё также не написал ни одной картины, даже наброски удаются с огромным трудом, а жить приходится только на накопленные сбережения, пока парень страдает в творческом кризисе. Рано или поздно, но с этим сталкиваются все творческие личности, и так Изуку старается оправдывать свой период, чтобы не считать, что это из-за Шото. Мидории даже стыдно признаваться себе в том, что его так накрыло из-за столь короткого романа, но он привязался, причём так сильно, как сам этого не ожидал. Почему человеческие отношения такие сложные и почему требуют так много работы над собой? Хочется отбросить всё в сторону, выдохнуть резко и сильно, открыть глаза и начать новую главу своей жизни. Но Изуку не может. Не может также и Шото. — Эй. — Бакуго недовольно смотрит на Тодороки, который слишком долго пялится в окно. В этом кафе они отдыхают достаточно часто, пьют кофе и едят любимые десерты, но Шото даже не притронулся к своему чизкейку в тарелке, в то время как Бакуго уже доел десерт и опустошил кружку чая. Наконец-то на него обращают внимание. — Прости, — опустив взгляд, Шото подтягивает к себе кофе поближе, — Задумался. — оправдывается он. — Да ты уже три месяца как задумался, — фыркает Кацуки, но всё равно смотрит на Тодороки с сочувствием. Нет, он не понимает его, но отчаянно пытается, и, к слову, это та причина, по которой менеджер и позвал его с собой в кафе. — Можешь посмотреть на меня? Тодороки поднимает взгляд и молча смотрит на Бакуго. По глазам легко считывается, что ему заранее всё равно на ту работу, которую ему предложат, он согласен, потому что выбора просто нет. Тем более, нужны деньги, и отец будет не рад, если Шото начнёт ещё перебирать заказчиков по своему вкусу. Но после недолгого молчания Бакуго кидает на стол конверт с синеватыми узорами, и взгляд Шото становится более заинтересованным. Он подтягивает его к себе пальцами, открывает и достаёт плотную бумагу — билет, на нём дата и время отправления в Санкт-Петербург. — Я отменил твои съёмки на месяц и договорился с Энджи, никаких проблем не будет, — спокойно добавляет Бакуго, — Вылет сегодня ночью, будешь рано утром, номер в отеле я уже забронировал. И я клянусь всеми, блядь, богами этой ебучей вселенной, я лично тебе убью самым жестоким образом и закопаю в блядском лесу, если ты не поговоришь с ним. Ты достал меня за эти три месяца так невероятно сильно, — вскипает Бакуго, пока Шото молча смотрит на него, округлив глаза, — Обещаю, я тебя грохну лично этими руками, ты усёк? У тебя месяц есть, только в этот раз вернись довольный и давай уже… налаживай там свои отношения с этим художником и будь счастлив. Заебал. — махнув рукой, Кацуки отворачивается к окну. Шото даже не моргает, а смотрит внимательно в глаза Бакуго. Это первый раз, когда в его взгляде наконец-то появляется искра. Он пытался всё забыть, но не сумел с этим справиться, вот только теперь всё становится невероятно легко. Он поедет к Мидории и всё объяснит, неважно, сколько времени это займёт и захотят ли его слушать. Важно то, что он снова его увидит. Встав с места и потянувшись через стол, Шото крепко обнимает менеджера, заставляя того выпустить иголки. — Спасибо, Бакуго. — негромко, почти шепчет Тодороки. — Иди в жопу. — Правда спасибо, ты лучший. — Я знаю. Отвали, половинчатый, едь собирать вещи. Полёт выдался самым лёгким из всех, что был в жизни Тодороки, потому что он никогда так сильно не ждал конечного результата. Он переслушал всю любимую музыку, вновь вдохновившись, сделал всё для того, чтобы вновь привести себя в чувства. И парень прекрасно понимает, что всё давно можно было решить в обычной переписке, но не в их случае. Наверное, Мидория даже не захочет его видеть, открывать дверь, но Шото так вдохновлён, что ему абсолютно плевать настолько, что он будет долбиться в чужую квартиру и делать всё, лишь бы наконец-то поговорить и закрыть эту тему, всё понять. Всё начать заново или всё закончить. На спине Шото небольшой рюкзак с мелочами, а за собой он тянет чемодан, когда забирает его в нужном месте в аеропорту, а после идёт в сторону выхода. Вот только в зале ожидания он вдруг замечает зелёные кудряшки, резко остановившись. В двадцати метрах от него стоит Изуку и внимательно смотрит по сторонам, словно выискивает кого-то, а как только они сталкиваются взглядами, оба перестают двигаться. Они поверить не могут, что сейчас видят друг друга, всё так отчётливо похоже на сон, что даже страшно. Вдруг и правда дурацкий сон, который подарит надежду, а на утро разочарует? Шото сглатывает и начинает идти первым, затем с места срывается Изуку. Они быстро сокращают расстояние друг к другу. — Откуда ты-… — Шото недоумевает, рассматривая Мидорию. — Бакуго написал, — быстро объясняет парень и смотрит в чужие глаза так, словно видит впервые, — Сказал, во сколько ты прилетаешь, я здесь уже несколько часов, х-хах, боялся опоздать. — едва улыбнувшись, Изуку кусает губы. Им нужно поговорить, очень нужно, а Шото вновь лишился дара речи, как только увидел эти веснушки. Сердце колотится, а вокруг все перестают иметь какой-либо смысл. Если не сейчас, то когда? Тодороки набирает воздух в лёгкие. — Мидория, я хочу извиниться и хочу-… — Заткнись, — Изуку перебивает парня и ударяет ладонью по щеке, но спустя несколько секунд хватает Тодороки за лицо и тянет к себе, втаскивая в поцелуй. Так они зависают на добрые десять секунд, не в силах оторваться друг от друга. Кажется, теперь им совсем не нужно разговаривать, — Придурок, никогда так больше не делай. И прости, мне не стоило так реагировать тогда. — выдохнув, Изуку виновато смотрит в чужие глаза, пока Тодороки обнимает его. — Всё хорошо, — усмехнувшись, Шото прижимается лбом ко лбу мальчишки, наконец-то делая этот желанный, глубокий выдох. Ему становится спокойнее, — Всё хорошо, Мидория. — шепчет парень и вновь касается тёплых губ. Шото добровольно согласен на все трудности, которые им ещё предстоит пройти, но точно знает, что всё это будет стоить результата. И, всё же, как полюбить художника? Ответ прост: просто увидеть его улыбку, услышать смех, коснуться веснушек, шелковистых волос и навсегда в них потерять себя.