Тени перед чертой

Лепен направился к кабинету Регара, а Арахна поспешила наверх, стараясь не смотреть на двери опустевшей теперь спальни. Войдя к себе, Арахна даже не сразу поняла, почему ее постель разобрана, вещи в беспорядке, лишь потом до нее дошло, что она вскочила среди ночи, разбуженная появлением дознавателей и так и не вернулась к себе в комнату. Наспех она умылась, привела себя в более живой вид, переоделась. Вода оставалась ледяной, видимо, сегодня не нагревали, ну да…никто из них не озаботился этим. О горячей воде всегда ходил справляться Сколер — ему нравилась ловкая управляющая Коллегии Обеспечения, поставленная на сектор Коллегий Закона. Но сейчас… Сегодня никому из них этого не пришло в голову. Да и в голове было совсем другое. Впрочем, для кипящей головы ледяная вода даже была приятна. Переодевшись, Арахна поняла, что спуститься будет тяжелее, чем подняться. Сейчас снова выходить в коридор, проходит мимо опустевшей комнаты, идти вниз, снова говорить обо одном и том же с Лепеном и Регаром. И все для чего? Тиранить себя. Почему-то захотелось пережить все горе в одиночестве, но это было минутной слабостью и прошло, когда Арахна подумала о том, что, может быть, другие нуждаются в ней. Она-то сама, наверное, и готова справляться в одиночестве, а Лепен? А Регар? Арахна пошла вниз, больше не жалея себя и не малодушничая. И быстро выяснила, спускаясь, что Лепен не заходил к Регару, его отвлекло появление кухонной обслуги Иас. Иас принесла ужин. Раньше, чем обычно. Но дело было не в этом, не в нарушенном часе, а в лице девушки — оно было мокрым от слез, распухшим. Не надо было быть дознавателем, чтобы понять причину! Услышав шаги Арахны, Иас повернула к ней голову и спросила жалобно, заговаривая, наверное, впервые так просто. Обычно Иас появлялась и исчезала, стараясь не попадаться никому на глаза, а заговаривая при необходимости, вела себя скромно и тихо, с почтением. Сейчас же этого не было. Осталось лишь тяжелое женское горе: -Его, правда, будут судить? Конечно, можно было бы спросить, о ком она говорит, но тогда прозвучало бы имя Сколера, а Арахна этого не хотела. Судя по взгляду Лепена, он тоже не горел желанием. -Да, — промолвила Арахна, и сама удивилась тому, как легко ей это признать. Что-то умерло в ней, в их общей дружбе, когда она увидела признание Сколера, строки о прошении и услышала, что такое прошение было по-настоящему. Не было в ней больше доверия к Сколеру, зато теперь появилась ядовитая досада и обречение. И еще недоверие. Каждое его слово звучало как насмешка, хотелось делить все речи Сколера, вычленяя отвратительную правду. Если он утаивал одно, то где он был честен? И это недоверие пожирало все теплое в сердце Арахны. -Он не виноват! — губы Иас дрожали. — Вы же понимаете… -Он написал признание, — жестко оборвал ее слова Лепен. — Признание в заговоре. -Его заставили! — без тени сомнения выкрикнула Иас, поворачивая голову к Лепену. — Он не мог! Я знаю, я… -Знаешь? — Арахна пришла в бешенство. — Ничего ты не знаешь! Не можешь знать! Что он тебе говорил, Иас? Что любит? Так он это говорит стольким, что и счесть нельзя сразу! Арахна осеклась. Она никогда не была жестокой к другим людям, даже в роли палача ей виделось милосердие, ведь казнить можно по-разному, и если казнить так, как это делает профессионал, то можно уменьшить боль для уходящего. У палачей были свои хитрости, как известные, так и индивидуальные. Например, при сожжении на костре можно было для облегчения участи преступника замаскировать острую иглу в опорном столбе, и когда языки пламени подбираются к человеку, когда он привязан к столбу, он дергается, боясь неотвратимого, и…напарывается на иглу, а та, если сделана хорошо, прокалывает его в сердце. Страшно, конечно, но если выбирать между смертью в огне и смертью от стали… Или веревка для виселицы, в которой спрятан особенный крючок, ведь даже опытный палач может дрогнуть и повесить так, что у человека шея ломается не сразу и он задыхается почти две минуты. А вот спрятанный крюк такую возможность почти исключает… и так на каждом шагу. Конечно, есть палачи, которые действуют в обратную сторону, усиливая муку человека, получая удовольствие от страданий, но члены Коллегии Палачей в Мааре к таким не относились. Арахна всегда старалась быть милосердной, но сейчас каждое слово ее, казалось, наносило раны. -Это ложь…- прошептала Иас, отворачиваясь от палачей. Она хотела бы объяснить им, что Сколер ее действительно любил, что она пришла сюда в надежде на то, что его друзья уже знают, как спасти его, а они так жестоки! Лепен вообще ей сказал, что Сколер получит все, что ему причитается и по заслугам, а эта… неужели ей чужда любовь? Неужели ей так плевать на все светлое? Сколер не виноват, а они, кажется, готовы его уже клеймить! -Иас, — Лепен решил смягчить ситуацию, — нам жаль, но у Сколера всегда было много женщин. Так бывает, понимаешь? не все мужчины честны. -Вы…- теперь бешенство хлестануло уже в сердце Иас, — вы ничего не знаете! Сидите тут, друзья! Он говорил о вас…он всегда хорошо говорил о вас, а вы теперь даже не хотите верить в его невиновность! -Есть его признание, — напомнил Лепен. -Мы сомневаемся теперь во многих его словах, — одновременно промолвила Арахна, — у нас примерно одна боль с тобой. Ты доверилась не тому мужчине, а мы, возможно, зря называли его… -Ну и казните его, если посмеете! Убийцы! — Иас откровенно заистерила. Она впала в странное состояние. Слезы смешались со смехом. Слова стали неразборчивы. И Иас, повторяя, как безумная, про убийц, вылетела прочь из Коллегии. Лепен со вздохом закрыл дверь за нею, и повернулся к Арахне. -В одном она права… — медленно начал он. Арахна уже знала, о чем Лепен хочет сказать, кивнула, обрывая: -Да. -Но если… -За такое — путь один. -Кто? — задал роковой вопрос Лепен. Теперь уже надо было решать честно. Признание — это прямой путь к смерти. Еще, учитывая то, против кого направлен заговор. Наверное, Дознание будет теперь и на них косо смотреть, ожидая предательства. -Я не смогу, — покачала головой Арахна. — Должна, но, наверное, не смогу. -И я не думаю, что смогу, — признался Лепен. -Это должен быть я, — Регар слишком тихо вышел из своего кабинета и остался незамеченным. Арахна и Лепен повернулись к нему. — Это будет верно. Я сделал его членом Коллегии и мне его казнить. -Это будет верно. — эхом отозвался Лепен. Арахна не ответила, лишь смотрела на Регара, заметив вдруг, как сильно он постарел. Седина, залегшая на висках, тусклый взгляд, мелкая сетка морщин, сутулость, серость… Регар не был тем человеком, который искал бы помощи в том, чтобы пережить какое-то горе, нет. он все носил в своих мыслях, и сейчас собирался носить и эту утрату, почти что свершенную, в своей душе. И если Лепен и Арахна были друг у друга, имели примерно одни и те же чувства к случившемуся, то для Регара все куда сложнее. Вся троица стала ему родной и за каждого он болел душою. Конечно, Арахну Регар любил больше всех по праву того, что она появилась первая в Коллегии, была дочерью погибших его друзей и девочкой, но и Лепен и Сколер не стали для Регара далекими. Они слишком долго были рядом, создали мирок, семью. Это было счастье! А теперь этот мирок разрушался и Регар чувствовал, как часть его души отмирает, и жалел, что сам дожил до такого дня. И все это Арахна угадала в одно мгновение и, не умея и не зная, как словами выразить все то сочувствие и жалость, что она ощутила, порывисто рванулась вперед и крепко обняла Регара. Арахна никогда не была особенно ласкова в общении с Регаром, уважение и привязанность, конечно, были непреложным правилом, но именно теплых моментов, семейных — было пересчитать по пальцам. Регар не умел выражать свои чувства, а Арахна только училась этому и оглядываясь назад, понимала, что Регар в своей несказанности выражал к ней порою больше… Он, не веря в Луала и Девять Рыцарей Его, провел несколько ночей в храме жрецов, когда она заболела, оплачивал самых лучших лекарей, не скупился на лекарства. А те платья, что Регар покупал на ярмарках, настороженно пытаясь угадать, что ей понравится, и терпеливо выслушивая купца о разнице между тканью с севера и востока? Он искал разницу в одежде, что казалась ему одинаковой, пытаясь угадать, что ей понравится больше. А сказки, что были написаны от ее кошмаров? Сколько было пусть нелепого, но значимого! Регар не ожидал такого порывистого и сильного объятия и потому прошло долгое мгновение прежде, чем и он обнял Арахну. Лепен почувствовал неловкость, и думал уже уйти, ощущая себе лишним, но Арахна разжала объятия и вытерла проступившие слезы. -Мы все преодолеем, — сказал растроганный Регар. — Мы справимся с этим. Боль утихнет…верьте моему старому сердцу. -Давайте поверим желудку? — попросил Лепен. — Момент, конечно, трогательный, но Иас принесла ужин, а мы нормально не ели уже давно. Давайте как-то… Он указал рукою на стол, заканчивая фразу движением. Сели за стол. Особенного аппетита не было, но все-таки надо было поесть. Жизнь не закончилась с арестом и падением Сколера. Есть дела, есть цели, есть жизнь. Да, теперь придется пережить много плохих моментов, но они ведь все еще вместе…они трое. Втроем распаковали принесенный ужин, извлекли тарелки с холодной олениной, политой брусничным соусом, тыквенное пюре, зелень, белый пшеничный хлеб и тушеные грибы. Поужинали в молчании, которое, однако, было важнее самых громких споров, потому что именно в этот час, в этой тишине и было единение. Регар поднялся, как водится, из-за стола первым, и сказал: -Спокойной ночи, Ара. Спокойной ночи, Лепен, — после чего степенно и размеренно поднялся по ступенькам, пока Арахна и Лепен паковали грязную посуду. -Как думаешь, Иас его любит по-настоящему? — спросил Лепен. Арахне пришлось сдержаться, чтобы не попросить его больше не поднимать этой темы, она только пожала плечами и спросила в ответ: -По-настоящему, это как? Лепен кивнул, признавая справедливость этого замечания, затем, запаковав последнюю тарелку, пожелал Арахне спокойной ночи и усмехнулся, осознав, что подниматься им все равно вместе. А потом они лежали без сна, каждый в своей комнате, но мысли сходились в одной точке. Ушедший раньше Регар лежал в постели, прикрыв глаза, стараясь перестать думать об отвратительной тишине через стенку. Его комната располагалась между комнатой Лепена и Сколера, и теперь в одной из них было движение, а в другой — удушливая тишина. Регар старался представить, что сейчас делает Сколер, лег ли он спать или мается бессонницей? Но стоило ему представить этот образ, как он тут же гнал его из головы, чувствуя боль. Было плохо. Было скорбно. За преступление, заговор, связанный с герцогом Торвудом — смерть. Регар чувствовал, что ему не оправиться от этого удара. В глубине души, он, конечно, понимал, что рано или поздно в его Коллегии будет какая-то проблема, но подозревал, что будет она из-за Арахны, что это она влюбится в кого-нибудь, будет страдать. А вместе с нею и сам Регар потеряет покой. Но Арахна не влюблялась. И даже и Сколера, и Лепена воспринимала только как друзей — Регар от этого успокоился почти, когда заметил, что Арахна-то, может быть, и не испытывает ничего, кроме дружеских чувств, а вот Лепен… Он открыто не демонстрировал и хоронил в себе, но у него прорывалось это затаенное чувство, а может быть, Регару просто казалось? Но сейчас же, наблюдая за тем, как Лепен заботится об Арахне, Регар был спокоен: его воспитанница под защитой. Пусть даже она пока не понимает или не хочет понимать этой защиты, но Лепен не даст ей пропасть. А Сколер…с ним надо проститься. Кусок сердца. Вырвать с мясом эту часть своей души. Сколер, который пришел в Коллегию Палачей, был бледен и слаб, боялся крови. Он прошел долгий путь, а теперь, оказывается, этот путь не был прямым и ясным, как казалось всем. Это был лживый путь… и насколько он был лжив? У Регара ныло сердце, хотелось плакать, но он уже забыл, как это делают другие люди и не мог позволить себе слабости. Тишина за второй стенкой продолжала же угнетать. Ходивший за другой стенкой Лепен тоже не мог найти себе места, но он и не прикидывался спящим даже для себя, не видя в этом смысла. Он ходил из угла в угол, пытаясь понять, что он чувствует. Все эмоции смешались и пульсировали в голове, отдаваясь болью. Ему было обидно от того, что он сначала поверил в невиновность Сколера; досадно от того, что Сколер подал прошение о переводе; злорадно, что прошение не было удовлетворено; трусливо от неизбежного; холодно от нехватки нежности той, подумать о которой он боялся, но которую жалел сейчас больше, чем себя и Регара. Лепен раз за разом клялся себе, что теперь он позаботится об Арахне так, как она того заслуживает, что он убережет ее от такой боли, которую она испытывает сейчас. Лепен, как человек деятельный, составил уже подробный план будущего. Первое — дождаться развязки со Сколером. Второе — дождаться пока Регар и Арахна переживут это. Сам он им поможет, а перенесет это все, мечтая о будущем. Третье — поговорить с Регаром, объяснить ему про свои чувства к Арахне и про нежелание быть больше в Коллегии Палачей. Четвертое — объясниться с Арахной. Пятое — запросить прошение о переводе из Коллегии Палачей… Это все легко было представить, но проблема начиналась еще в первом пункте. Развязка со Сколером! Со Сколером… Сколер, которого он ревновал к Арахне до фразы самого Сколера: -Ты идиот, если думаешь, что я люблю ее больше, чем сестру. Сколер, который всегда был готов подменить его в невыносимом для Лепена клеймении. Тот самый Сколер, который оттаскивал изрядно хмельного Лепена от дознавателя, такого же пьяного и задирающегося. Сколер тогда получил тоже тумаков, причем с двух сторон, но даже не заикнулся об этом… Лепен стиснул зубы и сказал сам себе негромко: -Хватит. хватит думать о нем. Он мертв. И вылезла из глубин подсознания ядовитым пятном фраза того же «мертвого» Сколера: -Ты брат мне…веришь? Лепен зажмурил глаза от вспышки головной боли, порожденной этим ядовитым пятном памяти и тяжело опустился на постель, жалея, что не может каким-нибудь криком или ударом по чему-нибудь выразить все свое состояние и остаться совершенно пустым. «Ты брат мне…веришь?» — вспыхнуло в голове снова, и Лепен тяжело повалился на бок, накрыл голову подушкой, спасаясь от собственной памяти под ее душной стороной. Арахна тоже лежала в постели, но она даже не разделась, а так и легла, в обуви и в уличной одежде. В последние сутки всякое приличие утрачивало смысл. В глазах не было слез, кажется, все, что можно было выплакать, она уже выплакала. А проблема от слез не ушла. И легче не стало. Только в глазах стало суше. Разум уже устал от напряжения, но не собирался сдаваться. Он подбирал аргумент за аргументом, ища в памяти Арахны все какие-то обидные и неприятные моменты в общении со Сколером, в жизни. «Он не вовремя сдал мне отчет и я задержала свою сдачу Регару на сутки…за что и получила от него выговор», — первая мысль казалась уже достаточно обидной, но тихий голос совести — такой едкий, вдруг напомнил: -А ты на черт поставлена была ответственной за это? Почему не добилась своевременной сдачи? Почему, если не могла добиться сама, не пожаловалась Регару? Арахна стыдливо поморщилась. Потому что забыла она сама про отчет. Это был первый раз, когда Регар доверил его ей, а она провозилась с чем-то и совсем забыла… «Он добавил в бульон тмин, зная, что меня от него тошнит», — Арахна нашла второй аргумент, но снова вмешалась совесть: -Во-первых, ты тогда болела, и он просто приготовил для тебя бульон. Во-вторых, разве ты сама всегда учитываешь все пожелания и необходимости? В-третьих, Арахна, чтоб тебя, он первый раз в жизни вообще что-то готовил! Старался человек, перепутал… вспомни что-нибудь другое! Арахна попыталась вспомнить и, как ей казалось, вспомнила: «Он не дал мне потанцевать с тем брюнетом…» — дело было в день Королевского Гуляния. По всему городу были ярмарки, празднества. Арахна загляделась тогда на одного брюнета, впервые загляделась на кого-то, пораженная обаятельной красотой незнакомца. А когда он заговорил с нею, и вовсе была готова утонуть и в голосе его, и взгляде, но Сколер вмешался, появившись неожиданно, и увел Арахну прочь. -Ты что творишь? — бесилась Арахна, — он заговорил со мною! Это был такой шанс! Такой красавец и…я. Он пригласил меня на танец, а ты… -Ты намного лучше, чем думаешь, — возразил Сколер. — А насчет твоего красавца у меня плохое предчувствие. Ара, клянусь Луалом, что никогда я не стану препятствовать никакому твоему выбору, но сейчас, лишь раз, послушай меня, прошу. Арахна тогда обиделась. Попыталась найти своего случайного красавца и не смогла. От этого обиделась еще сильнее. -Только вот этот вариант тоже не подходит, — едко напомнила неумолкающая совесть, — ты того парня ведь нашла, а? Нашла, не поспоришь. На эшафоте. Его Лепен казнил за семь доказанных особенно жестоких убийств. Все жертвы были молодыми девушками, и, как сообщалось в деле Дознания (цитата глубоко врезалась в память Арахны): «Все жертвы шли с обвиняемым добровольно». А Сколер, узнав тогда про это, даже не упрекнул ее и не позлорадствовал. Арахна вспомнила об этом особенно ярко и слезы, непрошенные и, казалось бы, уже конченные, снова потекли по ее лицу. Благо, сейчас ей не перед кем было скрываться, и она могла плакать тихо и беззвучно. Впрочем, эта ночь была бессонной не только для этих троих. Авис — член Коллегии Судейства, все еще спорил с судьей, который должен был вести завтра суд над Сколером. Судья Дрейк был мудр, опытен и терпелив к другим. Но сейчас его терпение изменяло ему. -Я просто прошу Дознание провести работу глубже, чем прежде, — убеждал Авис. — Я знаю этого человека, господин Дрейк и в то, что он заговорщик… -Молодой человек, — Дрейк хотел уже спать, а этот юнец…ах, как он напоминал старому судье самого себя в молодости, но все же вызывал досаду, — дознание здесь не причем. Обвиняемый написал признание. Вы сами видели, что его никто не тронул. -Но… -А ваша личная привязанность только настораживает меня, и я вынужден перейти к другим мерам. Еще одна ваша попытка вмешаться в следствие, и я сделаю так, что о деле вы будете узнавать только от городских бардов! Ответствовав так, Дрейк поднялся, преисполненный достоинством и вышел, оставляя Ависа в полном одиночестве. -Абсурд…- сам себе сказал Авис, но стены не могли ему ни сказать слов поддержки, ни возразить ему… А Иас — влюбленная в Сколера кухонная работница, также отказывалась верить. Но если Ависом двигало чувство здравого смысла, а только потом дружеская привязанность, то Иас двигало чувство любви. А еще ощущение жизни под сердцем. Да, она была на малом еще сроке, и таила это как самый большой секрет, и даже Сколер не знал об этом, но Иас грело это чувство. Она верила в то, что у нее будет семья и ей не надо будет больше скрывать своей любви к Сколеру. Главное, чтобы он жил! Иас, услышав самые жестокие в своей молодой жизни слова, метнулась в свою каморку, собрала нехитрые сбережения, что удалось сэкономить от тихого жалования, извлекла из своей деревянной шкатулочки памятные два серебряных кольца от родителей и побежала, не помня себя, в Коллегию Дознания, прослышав когда-то давно, что за вознаграждение там можно увидеться со своими близкими… Только бедная девушка не подумала, что для того, чтобы увидеться, нужно иметь какие-то связи и знания о том, кому можно предлагать, а кому нет. если бы дежурство той ночью осуществлял бы Тален, то он бы просто выпнул ее из Коллегии и велел бы идти домой, не поднял бы даже шума. Но сегодня дежурство осуществлял Мальт, у которого с утра было плохое настроение. Услышав от стражи о девушке, что желает повидаться с преступником, Мальт быстро сообразил для себя, что это — подельница осужденного и велел арестовать и ее. Иас даже пискнуть не успела, когда ее швырнули в комнату допросов, и велели ждать утра…она, дурочка, даже не поняла за что с ней так. А сам виновник всех бед, Сколер, не могу уснуть в камере. Он не боялся смерти, ему было досадно за то, что его близкие узнали о его прошении и, почти наверняка, поверили в то, что он заговорщик. Да, Сколер однажды в минуту гнева и слабости подал такое прошение и получил отказ, но в заговоре он не был виноват! Во всяком случае, вина его была без умысла. Да, он согласился на некоторую сделку и да, устыдился ее, попробовал рассказать Арахне, надеясь, что она подскажет ему, но, увидев ее испуг, принялся сочинять какой-то бред… И вот…как они там? Верят ли они обвинению? Хотелось бы проститься с ними. Хотелось бы рассказать про Иас, попросить присмотреть за нею. Сложно было не воспользоваться влюбленной приходящей девушкой, но все-таки и ей требовалось утешение…за это сколер не считал себя подлецом. Он не мог простить себе того, что не объяснился со своими близкими за прошение, за записку. Особенно за прошение. Им плевать на заговор — Сколер был уверен. Но прошение о переводе должно было уязвить их сильнее всего…