Тени перед чертой

Оставшись один на один с Эмисом, который так вражески и подло сыграл против него, Лепен метался, обрушиваясь временами на барда-палача. Лепен подбегал к окнам, пытаясь разглядеть Арахну и Мальта, не мог разглядеть их лиц — лишь очертания фигур и бесился. -Слушай, — не выдержал Эмис, который был и без метаний Лепена напряжен: все происходящее действовало и на его нервную систему, — прекрати уже свои истерики! -Что? — Лепен задохнулся от гнева. — да как ты…да я… это вообще твоя вина в том, что арестовали Регара? Вот тут Эмис, уже отвыкший удивляться на бредовые обвинения, все-таки изумился и искренне спросил: -Почему моя-то? Почему? Да потому что ты, Эмис явно нашел записку в своем кармане, подложенную туда Лепеном и решил подставить Регара! «Но это же ты написал записку!» — напомнил тихий внутренний голос Лепену, не позволяя ему разразиться проклятиями в направление Эмиса. «Если бы он не был так близок с Арахной, я бы этого не сделал!» — возразил также мысленно Лепен, но совесть не утихла. Она жгла его, с каждой минутой, что отсутствовала Арахна, ожог был все больше. Казалось, что-то внутри него уже сожжено совсем. Ему чудилась странная укоряющая боль, как мелкие-мелкие иголочки по всему телу. «Я не виноват. Я защищал Арахну» — Лепен отвернулся от удивленного Эмиса, притворяясь, что ищет за окном Арахну, но на деле, боясь, что Эмис догадается, прочтет все его мысли. «Ты себя защищал от ее потери» — голос не желал затыкаться. Лепен стиснул руки в кулаки, сжал до боли, пальцы заныли и побелели. -Так почему это моя вина? — наступал Эмис. Лепен овладел собой и с трудом ответил: -Наверняка, это твоя записка. Ты подбросил ее Регару! А тот не сообразил, или решил тебя защитить… Голос самого Лепена затух. Он знал, как абсурдно это обвинение. Мисс тихо рассмеялся, но таким смехом, в котором нет и намека на веселье: -Думаешь, Регар стал бы защищать меня?! Если кто и мог подбросить ему записку или подложить, да так, чтобы он не выдал и взял вину на себя, то это только Арахна. Даже не ты. Она! Об этом Лепен не подумал. Ему даже в голову не пришло, что в своей попытке избавиться от Эмиса, он может навредить Арахне. Как-то миновала его сознание эта простая мысль, и оставалось только скрипеть зубами, не имея на этот раз возможности обвинить кого-то, кроме себя самого. -Ты не дави на нее, — вдруг сказал Эмис тихо и печально. Лепен, решивший не смотреть даже лишний раз на этого оборванца, прибившегося к приличному обществу, никак не ожидал такой фразы и обернулся. -Что? -Ты потеряешь ее, если будешь также себя вести. Она, похоже, впуталась во что-то серьезное, и ей, скорее всего, страшно. Я понимаю, что ты любишь Арахну и даже очень, но она тебе не вещь. Чем больше ты с ней ругаешься, тем хуже ты делаешь. -Да ты… -Нет, послушай. Ты уже немного навредил мне, так считай это расплатой. С самого моего появления вы только и ругаетесь. -Это такой период. -Нет, — покачал головой Эмис, — это просто твой страх. Ты увидел, что твой соратник оказался смертен и вспомнил, что сам тоже можешь умереть. А тут — у нее тайны! Скорее всего, ей страшно. Не дави на нее, просто скажи, что ты готов выслушать все, что она скажет, готов помочь. Арахна помечется немного, и, может быть, расскажет тебе все. Ты палач, но не вырывай у нее пытками правды. Скажи ей, что она всегда может вернуться к началу и попросить помощи. Просто помощи. Эмис говорил очень легко и просто, как будто бы не было для него ничего более естественного. Он говорил дружелюбно, мягко, но каждое слово имело для Лепена вес. Лепен не мог поверить в то, что Эмис может посоветовать что-то разумное — откуда? Он же всего лишь уличный бард! Но в его словах, однако, было столько участия! Как было не поверить? Единственное, Лепен спросил с подозрением: -Тебе-то зачем мне помогать? Эмис растерялся. Для него вопрос вышел странным. Он всегда помогал, если мог помочь, брал, если мог взять и отдавал, если мог отдать. Уличная жизнь лишила его большей части собственнических чувств. Но тут до Эмиса дошло, что хочет спросить Лепен и он даже возмутился: -Да ты с ума сошел! Не нужна она мне. По взгляду Лепена было видно, что слова Эмиса не вызвали никакого доверия. И пришлось уличному барду разъяснить: -Краше видали! Это для тебя Арахна самая прекрасная и лучшая, а я по Мааре походил и повидал уж… Он осекся, встретив ненавидящий взгляд Лепена. Лепен и сам не мог объяснить для себя, почему такие слова Эмиса об Арахне, в которых было равнодушие к ней, как к женщине, задевают его точно так же, как и задел бы интерес. Это была какая-то новая загадка, но Лепен не оправился еще от своих же старых, не собрался с мыслями и не справился с муками совести. Но и поразмышлять ему не удалось. Открылась дверь, являя задумчивую и мрачную Арахну. Лепен хотел уже спросить у нее с ехидством и циничностью, что же она так быстро вернулась от Мальта, но прикусил язык, неожиданно вспомнив слова Эмиса. Это стоило ему большого усилия — сдержаться, но Лепен пересилил себя. -Я не намерена отвечать на твои вопросы! — сразу сказала Арахна, ожидая конфликта. «Намерена…не намерена! Как может она быть так…» — Лепен вынырнул из своих мыслей и сказал то, что не выходило у него искренне и самого его пугало: -Я не…не надо. Не отвечай. Я не буду спрашивать. Если захочешь — расскажешь сама. Арахна, готовая уже отбиваться от очередных обвинений и бредней, что плодились в уме Лепена, воззрилась на него с изумлением и спросила испуганно: -Ты что, заболел? -Нет, — Лепен пытался не выдать внутренней лихорадки от собственного проступка и звавшей к признанию совести. — У нас одна боль. У нас одна скорбь. Регар…это было неожиданно. Если захочешь поговорить, я…ну, понимаешь — всегда! Один Эмис был счастлив до неприличия с этой сцены. Наблюдая за смущающимся нервным Лепеном и обалдевшей Арахной, он чувствовал себя не меньше, чем Рыцарем Луала, вмешавшимся в жизнь смертных. -Э…- надо было что-то сказать, но мысли уносились к тайнику в комнате, от тайника к страшному: «что там будет?» и убегали в сторону Регара — что сейчас с ним? Допрашивают ли его? Что он расскажет?! Что грядет. -Э…- повторила Арахна неуверенно, а затем, как ей показалось, нашла идеальный ответ. — Спасибо. И, огибая Лепена по самой большой дуге, не оглядываясь, поспешила к лестнице, к спальне. У самого входа уже в свою комнату остановилась — на мгновение в ее груди яростно заскребло желание рассказать все и облегчить собственный груз. Это ведь Лепен! Лепен, который ей друг, который любит ее. Он ничего не осудит. Почему же ей легче доверяется Мальту? Дознаватель, толком незнакомый, учувствовавший в осуждении Ависа, явный заговорщик… Это было мгновение слабости. Арахна мысленно отвесила сама себе пощечину: «это твоя вина и твой груз, иди с ним одна, а других не впутывай!» И она, больше не колеблясь, скользнула в свою комнату и закрыла дверь на щеколду. Лепен отвесил подзатыльник Эмису, примерившись аккурат в то место, на которое тот упал стараниями Лепена. Эмис дернулся, охнул и спросил: -За что? -Чтоб не лез! — зло отозвался Лепен и поспешил в кабинет Регара. В отсутствие Арахны там можно было покопаться и… Лепен догадывался, что ничего, кроме бумаг Коллегии ему найти не удастся, но совесть требовала успокоения и, возможно, если приложить усилия, если Луал будет милостив, Лепену удастся найти следы каких-нибудь других преступлений Регара? Тогда — он не подставил невиновного, не уничтожил своего наставника, отравившись ревностью, нет! тогда он помог Дознанию и помог Секции Закона. Надежды на это было крайне мало, но сидеть и бездействовать, зная, что Арахна где-то там, у себя, непонятно что делает и о чем думает — было еще хуже. Эмис понаблюдал за одной закрывшейся от него дверью, за другой, пожал плечами, лег на диван и принялся в уме своем сочинять новые песни. Регара ему было жаль, и Эмис не верил в его вину, но кто-то был определенно виноват, а вот кто…его ли, Эмиса, это сейчас дело? Арахна же, зайдя в свою комнату и закрыв дверь на щеколду, стояла без движения еще минуты три или четыре, боясь сделать шаг. Дознаватели здесь даже почти не смотрели, так, перевернули для порядка покрывала и подушки, поразбрасывали пару бумаг в стороны, ну и в шкаф с вещами залезли. Всех дел-то! Но Арахна не думала о наведении порядка, и о чем-то еще, кроме тайника. На негнущихся ногах она доковыляла до книжных полок, вытащила заклеенную книгу и снова попросила у Луала прощения за осквернение — уже повторное — его священных текстов. Деревянными пальцами она прорезала обложку. Дневник — тонкий, сложенный вдвое, на черной кожаной обложке встретил ее… А она надеялась, что не найдет его, что вмешались какие-нибудь силы. Но нет! Арахна взяла двумя пальцами дневник, как последнюю гадость и села на край постели. Еще минуту она томилась, но, обругав себя за слабость, все-таки раскрыла первую страничку. На первой странице не было записано никаких событий, а владелец дневника только представился до боли знакомым сбивчивым и неаккуратным почерком: «Сколер — член Коллегии Палачей, человек в высшей степени беспечный!» Несмотря на ситуацию и подступившие темные пятна к ее жизни, Арахна не сдержала улыбки — Сколер такой Сколер! Был. Был таким. Арахна обещала себе выдержать. Ради сделки с Мальтом. Ради Регара. Записи шли от прошлого зимнего сезона, и, судя по датам, Сколер пропускал с легкостью от одного до пяти дней в своих записях. Строки прыгали, выбивались. «Первый день зимнего сезона. Я проспал. Увидев лицо Регара пожалел, что не умер во сне. Опять ругался за отчет. А сегодня у меня еще повешение. Ненавижу работать в мороз!» «Третий день зимнего сезона. Пропасть пыталась Арахна. Ну, уж нет! просыпать здесь буду только я. Да и Леп не даст ей проспать — ходит кругами…как она может не замечать?» «Седьмой день зимнего сезона. Ну и работа! Мороз ударил — веревки перехватывает. Металл убивает и мои руки. Что за жизнь?! Леп еще ведет себя как последняя сволочь: не нравится ему, как я общаюсь с Арахной! Глядите-ка! А ничего, что я ее дольше знаю? Ничего, что мы друзья? Совсем уже! А Арахна? Тоже хороша! Нет бы — заступиться, заметить… в упор не видит правды. Конечно, ее-то будущее уже устроено, спасибо Регару! Он с ней носится, а она и рада! Арахна, возьми это, Арахна, пусть сегодня казнит Сколер, а то там холодно. Королевна, чтоб её! И будущего здесь нет. помрет Регар, и что? Она явно его место займет. И что останется? Прислуживать! Тьфу, хоть переводись. И морозы крепнут. На завтраки заладили давать кашу. Пока умоешься и спустишься все уже холодное. К обеду не успеешь, на ужин снова уже все быстро стынет. Хочется просто горячего». Арахна ничего не видела от застлавших глаза слёз. Раз за разом ей указывали на то, что она эгоистична и не замечала страданий других. Но она просто хотела быть счастлива! Да, откуда ей было знать про голод у жителей Маары, про экономику — если она была на довольствии казны всю жизнь?! Надо было знать. Надо было смотреть по сторонам. Надо было! А Сколера? Ему было плохо. Она не видела этого. Лепен ее любил Луал знает сколько времени, а она не заметила и этого. Регар использовал в качестве шутки фразу о назначении Арахны своим заместителем и наследницей его поста, но… Было смешно, но, похоже, только ей и Регару. Для Сколера это был удар. А она не замечала собственного особенного положения, ведь Регар ей говорил, на самом деле, чтобы она не ходила работать в морозные дни. И Арахна воспринимала это как должное, не задумываясь о других. Стыд сжал ей горло. Она почувствовала на своих плечах непреодолимый, неподъемный груз. Захотелось сбежать и скрыться. Ото всех, кто знал ее, благо — это немногие. Она заставила себя держаться и взяла вновь дневник Сколера, укоряющий ее теперь в каждой своей строке и даже букве. «Девятый день зимнего сезона. Что-то я не знаю! Как поступать? Вроде, жизнь моя не так уж плоха. Познакомился с очаровательной дамой — с нее хоть картины пиши, хоть просто любуйся. Самое главное, что похоже и она не против знакомства». -Сколер такой Сколер…- непонятно для кого промолвила Арахна. Дальше приходилось пролистывать некоторые куски — Сколер все рассказывал тайных свиданиях, о встречах с этой женщиной. Нигде не называя ее имени, он хранил о ней всякую тайну. Не описывая, лишь называл «прелестной», «грациозной», «изящной», «любознательной» и в таком духе. Что ж, Сколер всегда обладал определенным понятием чести и даже друзьям не называл имен многочисленных любовниц. Мелькали события, даты. Арахна все искала хоть что-нибудь стоящее, что не относилось бы ни к любовным тайнам, ни к общим воспоминаниям, что тиранили нежную память, заставляя осознать снова и вновь: больше никогда не будет подобного мига. Никогда. Пришлось долистать до тридцать первого дня зимнего сезона. «Надо посмотреть здраво на свою жизнь. Я молод и у меня есть шанс чего-то добиться. Я хочу славы. Я хочу денег. Я хочу любви и свою семью. Что ждет меня в маленькой Коллегии? Какие здесь для меня перспективы? Неужели так и пройдет моя жизнь в этом прозябании? Но я не хочу оставаться здесь. А что будет с моими детьми? Я не Леп, я ради какой-т одной девицы-палача палачом быть до конца дней своих не могу. Надо куда-то идти, но как?» И снова упрек сжал горло. Но опять Арахна победила саму себя и перевернула страницу. «Тридцать четвертый день зимнего сезона. Да пошло оно все! Горят они все! Лепен — скотина недобитая, совсем с ума сошел! Пусть и остается со своей Арахной. Достал. Уже и заговорить с нею нельзя! Всё, ухожу» Вот оно где! Именно здесь Сколер рванулся от них. не выдержал. Какие они все эгоисты. И Лепен! Как хотелось бы Арахне обвинить во всем его одного, но она не посмела — в произошедшем было много и ее вины. Арахна знала, что Сколеру отказали, но боялась читать об этом. Однако пришлось. Она перевернула страницу. «Тридцать пятый день. Какой я трус! Надо было поговорить с Регаром, он бы отпустил, посодействовал. А я… Луал! Теперь Регар проклянет меня, когда узнает, что я тайком сбежал. И Арахна… и Лепен. Как они будут смотреть на меня?» Арахна поняла, что где-то в промежутке между записями Сколер предпринял попытку к переводу и, еще не зная, что получит отказ, запаниковал. Следующая запись подтвердила ее догадку. Сбивчивый, еще более неровный почерк сообщил: «Тридцать шестой. Я ничтожен. Я слабак. Я совершил ошибку. Назад пути нет и есть только презрение. Я должен был поступить не так, но теперь бюрократия не позволит мне забрать мое заявление о переводе. Я пытался, угрожал, просил… Нет ответа! И скоро все они узнают, как я низко пал!» Это было что-то совсем новое, другое. Теперь, глядя на жизнь Сколера его глазами, Арахна видела то, что ей даже не могло представиться. Она видела себя гадкой, Лепена ревнивым и отвратительным человеком, Регара — плохим руководителем и наставником, а Сколера — человеком, попавшим между ними и пытающимся выбраться. Следующая запись была датирована сорок вторым днем зимнего сезона. «Они отказали мне в переводе. Как я счастлив! Я так счастлив, что даже не хочу выяснять причину отказа!» Арахна вспомнила тот день. Тогда Сколер был необычайно весел, бодр и подвижен. Он заказал за свой счет на кухне целую корзину вкусностей и деликатесов, которые не были предусмотрены казной. А на изумленные вопросы отвечал, что просто ему захотелось покутить. Тогда Лепен еще предположил, что Сколер удачно спелся с какой-то девицей… «сорок седьмой день. Эта И. смотрит на меня так жалостливо. Луал, ну за что ты послал любовь ко мне этой наивной дурочке?» Арахна догадалась, что И. — это Иас, но от этого ей было все равно. Вскрывшаяся связь, потрясшая ее недавно, теперь ничего не значила. «Пятидесятый. Пытаюсь исправить вину, о которой знаю только я.» Дальше последовали записи о бытовых днях. Редко появлялись стычки с Лепеном и мало было ругани на Регара или на Арахну. Похоже, что Сколер, в самом деле, пытался искупить свою попытку к бегству. Да и про будущее не было больше и слова, как будто бы эти мысли перестали его занимать. Только в семнадцатый день межсезонья появилась запись, показывающая, что мысли не покинули Сколера. Почерк был нервным, как будто бы Сколер спешил. «Вчера получил странное предложение. Они говорят, что я могу заработать. Они говорят, что я могу принять участие в глобальной цели, что им нужен кто-то незаметный и они готовы платить за мою незаметность. Мне надо только передавать письма, не заглядывая внутрь. Получать их в одном месте и отдавать в другом. Одно письмо — пять золотых монет. Мне страшно советоваться с кем-то. Да и что я скажу? Дело выгодное» Сердце Арахны учащенно забились. Дальнейшие же записи, шедшие из межсезонья, пугали все больше. «Этот М. большая свинья! Сноб, циник и черствый человек. Он относится ко мне как к обслуге, хотя сам не выше меня. Леп прав на их счет». М? Леп прав? Арахна сообразила, что это речь о дознавателе и чудилось ей, что знает она этого дознавателя, чье имя начинается с «М» и который показывал себя снобом, циником и черствым человеком. «Эти деньги легкие! Передал-получил. Получил — передал! Конверты запечатаны печатью, так что — е взглянуть. Я спрашиваю, а О. говорит мне, что нельзя смотреть. Что тогда это будет опасно. М. намекает, что мне лучше не вмешиваться. Ношу» Дальше последовала запись про И. а вот про сокращение — О. Арахна сказать ничего не могла. Дознаватель? Заговорщик? «Иас все-таки добилась своего!» И снова: «Сегодня носил письма в Канцелярию. Постарался заглянуть в письмо, не понял ничего. зато этот канцлер обозлился. Вечером М. велел мне или не пытаться больше заглянуть в конверты, или попрощаться с золотыми» «Мне все больше кажется, что я влез в очень темное дело и много раз пожалею. Сегодня пришел раньше и увидел под плащом М. не только свой конверт, но и пять-шесть таких же. Есть еще такие как я? Что мы носим?» «Лепен прицепился. Опять ему кажется, что я влюблен в Арахну. Идиот. Арахна с ним будет очень страдать. Пытался смотреть конверты на свет — не вижу. Вроде бы написано что-то, а не разглядишь!» и уголок не поддеть. Иас спрашивает, поженимся ли мы… дурочка. Наивная моя дурочка» «Регар вел странную беседу о том, что у меня болезненный вид. да тут одуреть. А не заболеть можно. Конвертов мне сегодня не было. М. об этом сообщил мне с нескрываемым удовольствием» «купил восковой штамп. Эта загадка должна быть кончена! В следующий раз я открою!» «Получил золотые и конверт. Надо отнести в Канцелярию. Завернул за угол и вскрыл ножом. Получилось очень даже аккуратно — чуть подплавить воск потом и никто не узнает, что письмо вскрывали. Внутри список…» Арахна была в нетерпении. Желая разгадать тайну, она перевернула лихорадочно лист и замерла, увидев вырванные корешки нескольких листов. Их вырвал Мальт. Список. Какой это мог быть список? Чего? Кого? Заговорщиков?! А зачем передавать одним заговорщикам список других заговорщиков? Арахна чуть не отшвырнула в дальний угол дневник, который не дал ей разгадки, подвел! Она пересчитала корешки — пять листов. Пять листов у Мальта. Что там на этих листах? Только ли списки? Арахна вчиталась в следующую страницу, которая была датирована уже этим сезоном. Либо Сколер был крайне скуп в последних записях, либо же сделал долгий перерыв в них. в конце концов, в тонкую книжицу не впишешь каждый день с прошлого зимнего сезона. И даже если писать через день-два… «Сегодня узнал, что они заговорщики! Не знаю, что делать? Рассказать Регару? Он не поверит. Арахне? Она разумна, но она предложит мне сдаться, ведь я тоже заговорщик! Я не хочу. Я не хочу умирать. Я никому не сделал зла!» Дальнейшие записи этого дня Арахне разглядеть не удалось. Уродливые кляксы скрыли от нее несколько отчаянных строк. Зато следующая запись ей удалась к прочтению. «Чего я переживаю? Я молил у Луала дать мне шанс к изменению жизни. Вот, чем это не шанс? Рок, судьба! Там ведь не идиоты? Чего им со мной ругаться, проще же дать золотом. И я буду молчать. Уйду из Коллегии, женюсь на Иас и попробую себя где-нибудь еще. Что им пять сотен золотых монет? Или просить семь? В любом случае, мне есть чем ИХ пугнуть!» На этом записи обрывались. Арахна проследила за датой — да, за два дня до того, как Сколер пытался ей рассказать свою версию…за два дня до его ареста. Зачем он все это затеял тогда? Чувствовал, что за ним придут, и пытался придумать им сказку? Все равно все вышло наружу. А может, он рассчитывал отбиться от обвинений? Зачем тогда сознался? Мальт говорил, что он шантажировал их. Говорил, что он увлекся верой в свою значимость. Так что же? Заговор… Луал с ним. Но шантаж? Арахна не знала, как ей быть, что делать и что чувствовать. Внутри все смешалось, затуманило. Отступления не было и как жить с этим Арахна не представляла. Раньше она могла сомневаться, придумывать отговорки, а теперь прочла, как произошло падение Сколера. И что ей было теперь делать?