A Crown of Dying Stars

      Когда Гермиона встречает его в первый раз, ей кажется, что ему шесть, может быть, семь лет. Она оказывается в унылой, прохладной комнате, но единственное, что видит, это его глаза.       Темные, серьезные. Такие же холодные, как и эта комната.       — Кто ты? — голос детский и высокий, но она не может ответить.       Она снова ушла. И о боже, боль от этого неописуема.       В следующий раз он уже совсем стар. Лицо искажено гораздо сильнее, чем она думала, эти рваные ноздри, красные глаза и неестественно широкая пасть для того, чтобы проглатывать крупную добычу, но она решительно старается об этом не думать.       Тело выбрасывает прямо у его ног, ребра и челюсти ноют от удара об твердый деревянный пол. Во рту чувствуется пламя, осязаемое, извивающееся на ее языке, а дым в собственном сознании не дает окончательно прийти в себя. На периферии она видит хрустальные люстры, бесценные произведения искусства и его верных приспешников. Их десятки, так много, слишком много, темные одежды и белые маски, пронизанные злом.       — Здравствуй, моя дорогая.       Его голос — ужасающее шипение, намного превосходящее то, что она помнит о нем из своего времени, но сосредоточиться на этом не дает странное сочетание очарования и ужаса, вызванное выражением его лица. Это… это… нет. Нет.       Он наклоняется и протягивает к ней ладонь, но палочку бережно продолжает держать в другой руке. И внезапно сознание пронизывает ужасающая мысль. Он предлагает ей помощь, чтобы подняться на ноги.       Его мантия касается ее потёртых коленей. Поднявши голову она видит свое отражение в красном свете его глаз, когда он наклоняется к ней, и лицо окрашенное в пунцовый цвет.       Через мгновение ее плоть снова разделяет на миллионы крошечных частиц. И она благодарна за эту агонию.       Только за это.       И не за выражении его лица. Потому что это была…       …Это была нежность.       В третий раз болезненное перемещение спутало все ее чувства. От головокружения кажется, что собственное тело вращается, а тошнота жжет горло, нервные окончания терзает белая горячая боль. Она не знает, сколько еще раз сможет выдержать эти прыжки, падая, как раненая птица, сквозь запутанные временные линии. От таких нагрузок тело скоро сломается, а если не тело, то разум уж точно.       По крайней мере, на этот раз она приземлилась мягко. Серебряные подкладки и все такое.       С дыханием, похожим на захлебывающийся всхлип, она осматривается и видит только зеленый цвет. Зеленые шторы, понимает она через несколько секунд, а затем, что лежит на кровати.       Это была его кровать.       — Я не видел тебя уже достаточно долгое время. Было интересно куда ты пропала.       Его голос близко, слишком близко, и когда она поворачивает голову, он уже рядом, волосы убраны на лоб, взгляд тяжелый, но внимательный.       Она быстро смотрит на его левую скулу, избегает глаз. Еще не известно, насколько он опытен в легилименции.       Кажется он совсем не удивлен ее появлением, и в том, как он отодвигается в сторону, чтобы освободить место, есть какая-то легкая фамильярность. Она думает, что это не впервые — ее аварийное приземление практически на него. По крайней мере, до сих пор. Нутро содрогается в слезах от осознания, что подобное придется терпеть постоянно.       Она не чувствует приближение скачка. Похоже, на этот раз она продержаться больше, чем несколько секунд, и он подтверждает это.       — Ты едва прозрачна. У тебя есть еще немного времени.       Его голос ровный, клинический, как будто она — назойливая проблема, которую он стремится решить. Глаза тоже не выдают никаких эмоций, кроме холодного любопытства.       Прежде чем ответить, она снова рассматривает его. Его, и их окружение.       Глубокий голос, в полумраке видна щетина на щеках и подбородке. Наверное, это шестой курс, еще не староста, а портьеры вокруг его кровати указывают на то, что они в спальне. Спальне Слизерина.       — Сколько… — начинает она и чувствует, как пальцы сжимают шелковистые простыни, — сколько раз это уже происходило?       Он поднимает темную бровь, когда видит, что она отодвигается чуть дальше, создавая между ними некоторое расстояние.       — Не нужно шептаться. Я наложил на кровать заклятие недосягаемости, как только ты пришла.       — Недосягаемости? Но…       Он прерывает ее, уверенный и властный, хотя сейчас, здесь, она на несколько лет старше его.       — Я хочу посмотреть, удержит ли оно тебя здесь.       — Не удержит, — говорит она, и какая-то часть ее сожалеет об этом, хотя не должна, потому что сейчас, сидя рядом с будущим монстром, она не испытывает боли. А сейчас отсутствие боли означает все.       — Я так и думал, но хочу попробовать, — теперь он полностью проснулся, и она чувствует, как ее перекосило от его ледяного взгляда. — И отвечая на твой вопрос — одиннадцать.       Одиннадцать. Раз. И это только до его нынешнего возраста, дальше может быть бесчисленное множество случаев. Один уже произошел с ней, и ее пробирает дрожь при воспоминании о его красных глазах, о… о том, как он протянул ей руку.       Что могло произойти с того момента?       Она не переживет этого, и точно это знает. Ее тело не выдержит. Как она могла так серьезно просчитаться, как она может все исправить?       Вдруг она понимает, что он продолжает говорить.       — …сначала подумал, что ты призрак, но это не так, верно? Ты — нечто совсем другое.       — Это не имеет значения, — отвечает она, смутно гордясь тем, что ее голос окреп, перестал быть таким надломленным. У нее есть время немного прийти в себя, и это блаженство. Она вытягивает ноги перед собой, немного выгибает спину, наслаждается тягой мышц. Кто знает, когда снова появится возможность для таких простых, базовых удовольствий?       — Видишь ли, здесь ты ошибаешься. Если ты постоянно нарушаешь мое личное пространство, это имеет значение. Безусловно, имеет. И поверь мне, я намерен выяснить, как именно.       Леденящее душу обещание, и его темные глаза горят, словно он хочет впечатать свое заявление глубоко под кожу, превратить в клятву.       Она сглатывает, пытается собрать себя воедино, сшить все это в нечто, смутно напоминающее единое целое.       — Как тебя зовут? — спрашивает он, и она задается вопросом, спрашивал ли он это раньше, и ответила ли она.       — Ариадна, — говорит она и впервые прямо смотрит ему в глаза. А он, он усмехается, словно находит такую вопиющую ложь бесконечно забавной. От этой усмешки под кожей начинает что-то закручивается и извивается, словно змея.       — Что происходило в прошлые разы? — спрашивает она, понимая, что он, по сути, ее единственный источник информации и единственный, с кем она сталкивалась с тех пор, как все это началось.       Его улыбка ленивая и смертоносная.       — Ты действительно не знаешь? Это потому, что не помнишь, или…       Она не слышит продолжения. Ее снова разрывает на части.       Она только успевает подумать, его заклинание недосягаемости точно не сработало.       — Попалась, — говорит его глубокий баритон с сибилянтовыми полутонами. При попытке повернуть голову, ей открывается отрывистый вид на его профиль, и челюсть непроизвольно трется об щеку.       Тонкие серебристые полоски у висков, намек на «вороньи лапки» у глаз, и когнитивный диссонанс между нынешним и прошлым разом заставляет ее внутренности кипеть.       Они не в Хогвартсе, где-то совсем в другом месте, затхлом и темном, и повсюду книги, темные книги, она чувствует их темноту кожей.       — Скажи мне свое имя, — шепчет ей в висок, и его руки обхватывают ее, крепко прижимая к груди.       Это не помогает. Она тает, исчезает из его объятий, и прошептанный ответ «Леда» теряется вместе с ней.       Опять.       Честно говоря, она теряет счет времени. Пять? Семь? Больше?       Она падает на острый камень и остается лежать на земле, задыхаясь от удара и от ощущения, что ее разрывают на части и снова собирают вместе. Вероятно, она никогда не привыкнет к этому ужасу и к этой боли.       Понимание того, где она находится приходит, еще до осознания, как дышать. Огромное подземное пространство, могильное и древнее. Массивные, скрюченные каменные статуи, которые, кажется, обладают бьющимися, пульсирующими сердцами. Влажность в воздухе и темная магия, соблазнительная, пьянящая и пугающая, вьется в ноздрях.       Она сидит, полулежа, опираясь на дрожащие руки.       Он стоит в нескольких ярдах от нее, повернутый спиной, весь в темных одеждах, в позе чувствуется уверенность и надлом, как у падшего бога, и он не оборачивается при приветствии.       — Привет, маленький призрак.       — Мне казалось ты уже решил, что я не призрак, — говорит она, но на самом деле просто бросает слова, даже не слушая себя. Ее внимание сосредоточено там же, где и его, — на глубоких тенях в другом конце этой жалкой подземной камеры.       — Что ж, у меня больше нет вариантов, — говорит он через плечо, и, мельком взглянув на лицо, она видит аккуратную бородку, такую же темную, как его волосы и глаза. — Как тебя зовут?       Он уже не студент, она ошиблась, он старше, взрослый мужчина, широкоплечий, с черными волосами, скользящими по изящным контурам лица.       — Эпона, — рассеянно бормочет она, пытаясь разглядеть, что живет в тенях по ту сторону камеры, хотя она знает, конечно, знает.       — Ты такая смешная, — язвительно усмехается Реддл. Он в плохом настроении, его дурной нрав мерцает вокруг, пуская маленькие дротики во влажный воздух. Он практически вибрирует от этого, и она задается вопросом, что могло произойти до ее прихода и так вывести из себя мужчину, эмоции которого она не привыкла видеть. Но мысли об этом улетучиваются, потому что тени приближаются, безошибочно скользящие, безошибочно мифологические и ужасающие, и она жестко подавляет хныканье, прежде чем оно успевает покинуть ее рот.       — Том.       Он все еще не поворачивается.       — О, так ты знаешь мое имя. Мне было любопытно.       Ей тут же хочется выплюнуть это имя изо рта, но уже слишком поздно. Правда, она хочет назвать его Волдемортом, но не может, потому что его еще нет, она почти уверена в этом. Поэтому приходится называть его Томом, хотя от этого мягкого звука ее знобит. Не говоря уже о том, что она иррационально боится каким-то образом посеять это в его голове. Что если Волдеморт сорвется с ее губ и каким-то образом зародит в нем эту идею. Создаст его.       — Почему ты здесь? — спрашивает она, вставая и потирая изодранные об камни ладони, намереваясь встретить то, что грядет, во весь рост. — Ты больше не студент.       — Почему ты здесь? — возражает он, — разве это не более уместный вопрос?       Затем широкие плечи напрягаются, словно от внезапного осознания, и, когда огромная змея выходит из тени, он поворачивается к ней лицом. Уверенно подставляет василиску спину и пронзает ее взглядом. Никогда еще они не были так похожи на лаву, чернота с огненно-красными пятнами. Затем она оставляет его глаза и смотрит на брови, решив не давать проникнуть в разум и мысли.       — Однако, это не самый уместный вопрос. Скорее, такой: откуда ты знаешь, что мы в Хогвартсе, маленький призрак? Это священное подземное пространство почти не известно ни студентам, ни преподавателям, да вообще никому. Ты бывала здесь раньше?       — Она отступает на пару шагов и смотрит в пол, теперь ей приходится следить за тем, чтобы не встретиться взглядом ни с человеком, ни со зверем.       — Я тебе не скажу, — наконец произносит она, когда в периферии огромная змея скользит вокруг них, чешуя сухо стучит по камню. Рептилия кружит вокруг них, а он смотрит на нее.       — И ты знаешь, что не стоит встречаться взглядом с моим прекрасным зверем. Разве ты не интригующая загадка? Возможно, еще и опасная. Должен ли я позволить ей избавится от тебя раз и навсегда?       Она чувствует себя странно спокойной, даже уверенной, хотя у нее нет никаких оснований для этого. Но, возможно, она знает его немного, совсем чуть-чуть.       — Если ты это сделаешь, то никогда не узнаешь кто я на самом деле. И откуда. Мягкое фырканье, и медленные шаги приближаются к ней.       — О, какая ты умная.       Затем он что-то шипит, сипло и зловеще, вызывая мурашки по всему телу. Она никогда не слышала ничего подобного, даже от Гарри. Это похоже на архаичную песню, что-то древнее, первобытное и почти прекрасное.       — Все. Я приказал ей закрыть глаза. Ты можешь свободно любоваться ею, маленький призрак. Я думаю, ты ей нравишься. Она даже не пыталась тебя убить.       Она щурится из уголка глаза, затем открывает полностью, когда видит, что глаза василиска действительно закрыты.       И что это за зрелище!       Огромное существо окружает их обоих, свободно свернувшись вокруг них. Массивная голова касается плеча Реддла, и тот гладит чешуйчатый подбородок. Его лицо обращено к морде василиска, а глаза закрыты, когда он что-то шипит существу, чего она не может услышать, не говоря уже о том, чтобы понять. А то, как он прикасается к зверю… она краснеет. Это почти… чувственно, эротично, эти томные движения его рук; то, как гладят только любовницу.       Когда Реддл открывает глаза и бросает взгляд на Гермиону сбоку, она успевает заметить, что его зрачки расширились, прежде чем отвернуться самой. Мягкие губы слегка приоткрыты, движения ленивые и тяжелые.       — Никто, конечно, не знает, но я прихожу сюда так часто, как только могу, чтобы увидеть ее. Ей не должно быть одиноко. Она — самое прекрасное существо на свете. Гермионе хочется, чтобы ее сейчас разорвало на части, дабы она улетела как можно дальше, но ничего не происходит. Он ухмыляется, кажется, читает ее мысли, несмотря на то, что она была так осторожна, в надежде не выдать себя.       — Я кое-что заметил, — говорит он в момент, когда глаза горят адским огнем, а рот кривится от удовольствия.       — Что? — шепчет она.       — Ты остаешься со мной все дольше и дольше. Конечно, бывают случаи, когда это длится всего несколько секунд, но они все реже и реже. Иногда… иногда ты со мной часами, — Он наклоняет голову, и массивный подбородок василиска упирается ему в плечо, и он нежно, благоговейно поглаживает гладкую чешую. — Или ты не знала?       Конечно, она не знала, с ней такого еще не случалось.       — Я совершенно уверена, что это ничего не значит, — лжет и мечтает о том, чтобы он мог оставить между ними дистанцию. Но Гермиона заперта в массивных кольцах мифологического существа, и она бы заплакала, если бы у нее были силы.        Но усталость берет свое.       — Это проклятие? — внезапно спрашивает он.       Конечно, он использует ее усталость, безжалостный в своем желании раскопать, обнажить перед промозглым воздухом. Да какая разница?       — Заклинание, зелье. Все пошло не так, — говорит она, чувствуя как безнадежность отнимает у рук способность двигаться, а уверенность, что теперь ей никогда не найти дорогу назад достигнет своей цели.       Триумф в его глазах — нечто чудовищное, яркое, как утренняя звезда, и он с ликованием пользуется своим преимуществом.       — Когда ты не со мной, где ты?       — Нигде, — шепчет она, слишком быстро, слишком небрежно, отупевшая от отчаяния, а потом ее глаза расширяются, потому что она сказала слишком много. Слишком много.       Теперь он знает, что заклинание каким-то образом связано с ним.       Она почти благодарит его, когда чувствует, как внутренности разъедает кислотой, хотя все это время кричит от боли.        В этот раз она оказывает под открытым небом, и почти плачет от этого. Потому что он всегда внутри, в темных комнатах, склонившись над своими черными книгами и еще более темными заклинаниями, а она впервые за много веков почувствовала легкое дуновение, запах росы, дождя, гниющих листьев и диких трав.       Он стоит на краю обрыва с поднятыми руками, мантии развеваются на яростном ночном ветру, и она слышит, как далеко внизу разбиваются волны. Она впивается пальцами в сочную траву, пытаясь заземлиться, прежде чем покинуть уютную землю и встать.       Он оборачивается и улыбается, когда видит ее. Почти настоящая улыбка, похоже, что она может быть настоящей. Он выглядит солидно, даже несмотря на ветер, который придает ему дикий, необузданный вид. Чисто выбритый, с сединой на висках, и это, возможно, лучшее, чем он был до того, как водоворот проглотил его. Она чувствует его стихийную мощь, словно гром на языке.       — Ты здесь. Я скучал по тебе.       И он рывком преодолевает несколько шагов, разделяющих их, и настигает ее быстрее, чем она успевает понять. Хватает за запястья, стягивает их за спиной, и она падает, потому что не думает, что он прикасался к ней раньше. Но, очевидно, это уже происходило, потому что, заведя руки за спину, он прижимает ее к груди, а затем накрывает ее губы, как будто он владеет ими. Знакомый и уверенный в своем владении, и она не думает, что когда-либо чувствовала что-то подобное. Словно молния сверкает в ее костях, электричество искрит между кончиками пальцев, а он улыбается и рычит ей в рот. Пока его язык у нее во рту, она чувствует, как одна из его рук отпускает запястья и путешествует вниз по вырезу ее платья. Нежно обводит сосок, а затем щиплет его так сильно, что она хнычет от боли и восторга.       — О, да, — шепчет он, — тебе это нравится. Тебе всегда нравилось пожёстче.       Она отрывается от него, задыхаясь, и ее внутренности горят от ненависти к себе и отвращения, хотя она еще даже не знает, где все пошло не так. Когда все пошло не так, и как. Как она могла…       Он отпускает ее, позволяет ей сделать пару шагов назад.       — В чем дело, моя дорогая? Не можешь вспомнить? Не знаешь? Что ж, постарайся войти в курс дела быстрее, я не из терпеливых.       Она верит ему. Даже во мраке ночи она видит, как затмение зрачков пожирает его глаза, как вспыхивает румянец на бледных щеках и как бьется пульс. С ужасом она вспоминает василиска, он выглядел так же с василиском и…        Что… когда они…?       Гермиона смотрит за его плечо. Заходящая луна — всего лишь осколок на небе, и он выглядит острым и смертоносным. Ей хочется сорвать его с небес и пронзить Реддла насквозь за то, что он заставил ее чувствовать себя так.       За то, что заставил ее тосковать.       А потом… уйти.