Часть 2
16 ноября 2021 г., 22:03
Назад, еще раз назад, к его молодости. Остается только думать какой удар нанесет по ее разуму этот прыжок. Будут ли травмы окончательными? Будет ли оно разъедать синапсы, клетки и атомы, пока от нее ничего не останется?
Она стоит у единственного окна в его комнате над Борджин и Беркс, а он разлегся на кровати, потому что больше сидеть негде. Через искривленное стекло она смотрит вниз на Лютный переулок, изучает суету, людей, выходящих по незаконным поручениям, и завидует недоступной ей нормальности. Чувствует дикую магию всех тех темных артефактов в магазине этажом ниже, чувствует, как она просачивается сквозь половицы и проникает в кости, заставляя кожу гореть, а волосы потрескивать.
Повернувшись спиной к окну, она стала изучать Тома.
Ему около двадцати, поразительно красивый, с арктическими глазами, в его взгляде падает снег. Отстраненный и бесстрастный. Безошибочно темный. Он все еще пытается скрыть это, но она знает, что пройдет всего несколько лет, и он уже ничего не будет скрывать.
Сейчас он читает, совсем не обращая внимания на чужое присутствие. Она не знает, чем вызвана такая заинтересованность, ведь со своего места разглядеть книгу сложно. Когда Гермиона только появилась, он спросил ее имя, она представилась Идунн, а в ответ услышала лишь ехидный смешок. После этого он оставил ее в покое, предоставив той блуждать по периметру своей комнаты.
Судя по всему, он все лучше понимает, как долго она может оставаться здесь, все точнее считывает ее силуэт. Сегодня контуры более устойчивы и целостны, она и сама это видит, когда подставляет руки под тусклый свет окна. Возможно, она пробудет тут еще немного.
Кажется, это делает его спокойнее, заставляет дать ей немного свободы, немного отчаянно необходимого пространства для размышлений и рассуждений. Оценить свою ситуацию. Раньше о такой роскоши можно было только мечтать, существовали лишь быстрые, невозможные переходы и невыносимая боль.
Несколько минут назад она попыталась выйти из комнаты. Однако сделать этого не удалось. Она дошла до двери, но какая-то невидимая сила крепко держала ее, не давая выйти.
— Блять. — тихое ругательство донеслось до Реддла на что он слабо фыркнул.
Значит, она привязана к нему. И может быть только там, где сейчас он. Она действительно, действительно все испортила. Отчаяние и безысходность сделали ее небрежной и беспечной. Руки и одежда, пропитанные кровью ее лучшего друга, сбили с курса, исказили цель.
— Ты собираешься просто сидеть здесь весь день? — наконец спросила она, испытывая беспокойство и страх от клаустрофобии, не зная, когда ее снова унесет.
Как если бы это был сигнал, которого он ждал, Том захлопывает книгу со звуком, достаточно резким, чтобы заставить ее подпрыгнуть, затем слазит с кровати с неторопливой, почти кошачьей грацией, и она вопреки собственной воле пятиться к окну. Он выглядит слишком опасным, кровожадным, и от его вида разит силой, темной, как полночь.
Его тело оказывается полностью в ее пространстве, грудь к груди, она захлебывается чужим дыханием, и снова удивляется свободному падению. Она чувствует себя такой тяжелой, словно падает с большой высоты и набирает огромную скорость по пути вниз. Ее передергивает и мутит, от возникшего перед глазами воспоминания о его поцелуе. И то, как он касался ее тела, словно знал его досконально, словно… словно владел им. Владел ею.
Как она отреагировала. Что она почувствовала. Заземление. Освобождение. Парадоксальное. Ужасающее.
Только это еще не произошло. Тело помнит о событиях будущего, а голова кружится от последствий, от «что-если».
А Риддл, стоящий перед ней, похоже, больше настроен задушить ее, чем поцеловать.
— Больно? — пробормотал он.
— Что больно? — спрашивает она, стараясь сохранить ровный голос.
Он держит ее в клетке, и ей некуда бежать.
Гермиона упрямо отказывается встретиться с ним взглядом и чувствует, как его веселая ухмылка отдается приятными волнами в ее теле от их близости. У нее возникает четкое ощущение, что он играет с ней, что он может взять все, что захочет, когда захочет, но предпочитает этого не делать. Пока что.
— Когда ты приходишь. Когда ты снова уходишь. На твоем лице всегда выражение мучительной агонии, и… — его язык высунулся, словно пробуя на вкус маленькую полоску воздуха между ними, — это восхитительно.
Она не может ничего сказать, слова застряли. Они застряли на ее языке, тяжелые, липкие и горькие, и она изо всех сил пытается их вырвать.
Он придвигается все ближе, она чувствует его всем телом, ощущает его теплое дыхание на своем лбу, когда он с напускной нежностью укладывает дикий локон ее волос.
— Ну так? — шепчет он, приблизив губы к ее уху, почти касаясь раковины, и у нее подгибаются пальцы на ногах, а кровь бурлит от мрачного беспокойства и волнения.
Она задается вопросом, будет ли это первый раз, когда они… они.
— Это причиняет такую боль, какую я никогда не испытывала раньше, — наконец говорит она. — Каждый раз.
Он слегка отодвигается назад, смотрит на нее сверху вниз, темные глаза становятся нечитаемыми и дикими, и сила в нем столь яростно господствует, что ей приходится бороться с желанием обнажить перед ним горло. Опуститься на колени. Покориться.
— Хуже, чем круциатус? — интересуется он и лениво поглаживает палочку, которая внезапно появилась в его ладони.
Она вспоминает как кричала на бесценном ковре Малфоев, кричала и кричала, пока ее голос не разбился на мелкие кусочки. На его лице появляется странное выражение, почти… растерянное, и она понимает, что оступилась, что он увидел то воспоминание, пытается уместить его в знакомое ему повествование, но не может.
Его еще не существует.
— Хуже, — пытается она отмахнуться, и в любом случае, это правда. Она судорожно сглатывает, заводит руки за спину, скребет по подоконнику, пытаясь найти хоть какую-то опору в твердом теле.
Он улыбается ей, пряди темных волос падают ему на лоб, отбрасывая тени, словно птичьи крылья, на лицо.
— Хорошо, — шепчет он.
Затем он резко отстраняется и возвращается к кровати и своей книге, старательно игнорирует ее до тех пор, пока она остается там.
***
Она ударяется о булыжники, сдирая кожу на ладонях. Поднявшись, зацепляется ногой об подол платья и вынужденно облокачивается на грубую деревянную стену здания. Бессильно ругается, поправляя себя и оглядываясь по сторонам, сердце гулко пульсирует по всему телу. Похоже, она находится в глухом переулке, грязь, мусор и бутылки устилают землю перед ее ногами. Потрепанные, ветхие здания так сильно прислонились друг к другу, что почти сходятся в воздухе над ее головой, делая переулок больше похожим на туннель, залитый вечным серым светом. Она уверена, что находится не слишком далеко от Лютного. Идет дождь, сильный, безжалостный, такой мрачный дождь, от которого любая одежда промокает насквозь за считанные минуты. Ее волосы прилипли ко лбу, и тело пробрало крупной дрожью. А впереди стоит, застывший на месте, Том. Внезапно он поворачивается и немедля направляется к ней, она вздрагивает при виде его холодной ярости на лице. Он одет полностью в черное, а темные волосы и бледное лицо в полумраке переулка кажутся жуткими. Она заставляет себя оставаться на месте, отказывается проявить бессилие и сделать шаг назад. Достаточно слабости. — Это очень неудобно. Ты действительно бываешь самым надоедливым из существ, — шипит он, приближаясь к ней, и грубо хватает за руку. — Идем. Мне сейчас не требуется излишнее внимание. Он тащит ее за собой, и она идет. Все равно сбежать в противоположную сторону не получится, с горечью думает она, привязавшись к нему так крепко. Слишком крепко. Через пару улиц он затащил ее в ветхий подъезд, крыльцо которого грозило обрушиться им на головы, а дождь эхом разбивался о черепичную крышу. — Мы аппарируем отсюда. Где твоя палочка? Она ничего не говорит, молчит достаточно долго, так что он сильно впивается пальцами в ее руку, оставляя маленькие полумесяцы под рукавом платья. — Я…потеряла ее в начале… всего этого, — наконец признается она сквозь стиснутые челюсти, пытаясь подавить это чувство потери. Немыслимое ощущение отсутствия части тела, конечности, что делает ее еще более беспомощной и брошенной на произвол судьбы. Не то чтобы она думала, что палочка поможет ей выбраться из этого дерьма, но она определенно помогла бы ей чувствовать себя сильнее. Он крепко стискивает челюсть. — Ладно. Иди сюда. И он обхватывает Гермиону за талию, притягивает к себе. Ее нос упирается во впадину у основания его шеи, и она непроизвольно вдыхает черную силу и дым, ночи без звезд, луны цвета кости. Дальше он летит с ней бок о бок, и это действительно легкий ветерок, этот короткий прыжок через пространство, такой простой и мягкий, совсем не похожий на то, как ее разрывает в клочья время. Они оказываются в его комнате над Борджином и Берксом. Она отстраняется от него, создавая дистанцию. Он позволяет ей это, подходит к маленькому столику, достает что-то из ящика и кладет на несколько книг. Это «нечто» сверкает зеленым, и не выдержав, она подходит ближе. Что-то в нем есть, отголоски крайне зловещей силы, которую она помнит со своего времени. И, разумеется, моментально узнает лежащий предмет. — Медальон Слизерина, — бормочет она и содрогается от отвращения, вспоминая будущее, полное страха и страданий. И она знает, какое поручение он только что выполнял, знает, почему он не хотел, чтобы его видели. Довольно небрежный убийца. — Ты узнала медальон. Значит, ты из древнего рода? Слизерин? Почти надежда на его лице кажется ей чем-то прекрасным, и она с наслаждением срывает ее с улыбкой на лице. Снова ощущается притяжение, тяга, начало агонии, но она должна вырваться, должна сказать ему это в лицо, прежде чем уйти. — Ни в коем случае, — четко шепчет она. Она наслаждается его пустым лицом с покрасневшими глазами и четко произносит последние слова: — Я настолько далека от этого, насколько это вообще возможно.***
В следующий раз он будет уже не в Англии. Италия, думает она, прислушиваясь к разговорам на улице внизу. В комнате нет света, но ставни открыты, впуская в маленькое пространство солнечные лучи, которые кажутся почти цельными. Она идет по грубому деревянному полу, выходит на свет и радуется ощущению тепла на своей коже. Солнце. Она так давно не чувствовала и не видела солнца. На свету ее силуэт кажется растворимым, мерцающим, как при сильном нагреве, и она знает, что не сможет остаться здесь надолго. Но, возможно, достаточно для того, чтобы отдохнуть. Он спит. Лежит на узкой койке у окна, в одних брюках, с рукой, закинутой поперек глаз. Он кажется… таким безмятежным. Его привлекательные черты лица несколько расслабились, губы смягчились, выглядят почти мальчишескими, хотя ему, должно быть, уже около тридцати. Верхняя часть тела тощая и словно выбеленная, отмечает она, прежде чем отвести глаза, помня ту ночь в будущем, когда он поцеловал ее, и ей это понравилось. Сейчас у него борода, любопытно, было ли это до или после их встречи в Тайной комнате. Она оглядывает комнату. Простая, с маленькой кроватью, столом и двумя стульями. В углу — эмалированный умывальник со сколами, в котором стоит кувшин для воды. На столе лежат книги и несколько апельсинов. Несколько предметов одежды небрежно брошены на один из стульев. Здесь… уютно, тепло, чувствуется атмосфера утраченного времени. Далеко от его унылой комнаты над Берджином и Берксом. Гермиона берет один из апельсинов, играет с ним, наслаждается формой и текстурой, обдумывая свое положение. Она не может уйти, даже не пытается открыть дверь. Вместо этого садится у дальней стены, снимает туфли и медленно очищает апельсин, съедает его сегмент за сегментом, сок стекает по ее подбородку. Каждое мгновение сияет реальностью; осязаемой, сочной. Это блаженство, думает она и откидывает голову назад к стене. Она наслаждается этой усиливающейся неспешностью, временем, которое получает сейчас. Его будущее было… будет… верно, когда он отметил, что ее пребывание длится все дольше и дольше, и она бесполезно борется с искаженным ощущением, что он становится единственной твердой вещью в ее мире. Бессмысленно пытаться преодолеть это ощущение, думает она в отчаянии, потому что он и в самом деле стал ужасным якорем. Ее яростная логическая составляющая признает, что нет ничего странного в том, что она так себя чувствует; она чувствует себя настоящей только тогда, когда находится рядом с ним, в остальное время она — привидение в эфире, бестелесное и бездумное. Призрак, как он назовет ее через несколько лет. Неудивительно, что она начала видеть в нем того, за кого можно держаться, с кем можно быть настоящей. Такое извращенное облегчение, иллюзия, жестокая и прекрасная. Она хочет отогнать от него свои мысли, но потом вспоминает о своих лучших друзьях, мертвых и разбитых, и о том, как ей не удается все исправить. Этого она тоже не может вынести. Вместо прочего она пытается успокоить свой разум, опустошить. Погрузиться хоть ненадолго в эту сумрачную, но согретую солнцем старую комнату. Она отказывается признавать это, но его глубокое, сонное дыхание убаюкивает, и она использует острое покалывание сока апельсина на своих исцарапанных ладонях, чтобы не оступиться слишком далеко. Она не спит, вернее, не совсем. Витает где-то в глубине между бодрствованием и забвением, парит среди его дыхания и отдаленного шума с улицы внизу. Невесомая и свободная. Только на время. В конце концов Гермиона полностью открывает полузакрытые глаза, потягивается, затем встает. Удивительно, что ей повезло до сих под находиться здесь. Она подходит к окну, чтобы получше рассмотреть место, куда он решил прийти, но по пути ее запястье зажимают в тиски. Она смотрит вниз. Он все еще лежит на кровати, глаза закрыты, но рука, ранее лежавшая над лицом, теперь крепко обхватывает кисть. — Как тебя зовут? Она издала легкий смешок, лишь слегка потянув воздух между губами. — Гермиона, — говорит она, и он слегка улыбается. — Все еще играешь. Однажды я выясню твое настоящее имя, ты знаешь. А в имени есть сила. Когда оно будет у меня, оно будет моим, и только моим. Затем он открывает глаза. — Как давно ты здесь? Она немного дергается против его хватки, но сопротивление символическое, потому что… потому что приятно, когда что-то держит ее на месте, заземляет в этом громовом, ревущем шторме времени. Даже если это он. — Недолго. И подумать только, что ты заснешь, пока я буду делить твое пространство. Он слегка улыбается, как-то одновременно тепло и прохладно. В основном холодно. — Я уже привык к тебе, знаешь ли. Ты буквально вваливалась и вываливалась из моей жизни с самого детства. Она отказывается воспринимать его тяжелый взгляд, то, как он крепко держит ее запястье, но больше всего — намек на то, что ему комфортно рядом с ней. Потому что она не может этого вынести. — Ты делаешь мне больно, — наконец говорит она, и его глаза становятся твердыми, как кремень. — Я не буду извиняться, — пробормотал он, — во мне нет сил быть нежным. И я не думаю, что ты заслуживаешь этого. Она не может понять, насколько он спокоен, настолько невозмутим, не тогда, когда при последней встрече она практически сказала ему, что является маглорожденной. Если, конечно, он не встречал ее большее количество раз с тех пор до настоящего момента. Он отвлекает ее от мыслей, грубо проведя большим пальцем поврежденной ладони, и она вскакивает, задыхаясь от боли. Том садится на кровать, насторожившись, берет ее руки в свои и переворачивает ладони. Он смотрит на огрубевшую кожу, затем на ее лицо. Она поспешно отводит глаза, глядя куда-то вдаль. — Я помню, как ты поцарапала свои руки, — медленно говорит он. — Еще в Лондоне. Он притягивает ее ближе к себе, пытается затащить между своих раздвинутых ног. — Два года назад. Он пристально изучает ее ладони, как будто может определить, что грязь и песок, въевшиеся в них, с улиц вокруг Лютного переулка, или нет, и она больше не может терпеть это. Гермиона вырывается, бежит к двери. Она, конечно, знает, что не сможет выбраться, ее собственная магия позаботилась об этом, но сейчас ее ведет только глупая паника, ничего больше. Она слышит, как он вскакивает с кровати позади нее, слышит его босые ступни на полу в погоне за ней. Затем она чувствует притяжение времени и истерически хихикает. Жаль, думает она, исчезая, ей понравилась эта маленькая комната где-то в Италии.***
В следующий раз, когда она материализуется перед ним, он склоняется над большими томами. Том едва поднимает глаза при ее появлении, настолько он увлечен книгами. Это дает ей время, чтобы попытаться сориентироваться на местности. Где? Когда? Она убеждается, что все еще не в Англии. Еще один постоялый двор или пансион, похоже, такой же простой, как и в прошлый раз, но с экзотическими гобеленами на стенах. Красивые цвета, люди, животные и цветы. Затейливо украшенная глиняная посуда на маленьком сундучке в углу. Африка, думает она. Возможно, где-то в Африке. Даже не хочется думать о том, что Реддл может делать здесь. Так много древней магии, насыщенной и пьянящей в воздухе. Она чувствует ее на языке, в ноздрях, в волосах. И что он может сделать со всем этим, задается она вопросом, как он может сделать это своим? Она рассматривает его, подходит чуть ближе. Все еще с бородой, но уже не такой аккуратной, темной. Щеки чуть более впалые, кожа стала заметно бледнее. Кинетическая энергия и демоны прямо под его шкурой, даже когда он якобы в покое, как сейчас. Он не намного старше, чем когда она видела его в последний раз, и у нее появилось ощущение, что временные прыжки становятся менее бессмысленными. Более линейными. Она не знает, что это может означать, но, по крайней мере, ей удается немного отдышаться, по крайней мере, у нее появляется больше времени. Его темные глаза все еще смотрят на страницы, впитывая слова и знания. Она узнает в нем себя. Пальцы предательски начинают чесаться от желания прикоснуться к книгам, погрузиться в них. Забыться на время. Затем она видит кольцо Марволо Гонта, тускло поблескивающее на его пальце, и к ней возвращается какая-то доля решимости. Заставляет вновь сосредоточиться. И, словно почувствовав, что ее разум стабилизируется, Том поднимает взгляд от страниц книги, его глаза такие острые и торжествующие, какими она их никогда не видела. Слова срываются с его губ, как маленькие лезвия, острые и смертоносные. Она чувствует, как они вонзаются в ее артерии, как теплая кровь свертывается на холодной стали. — Ты путешествуешь во времени, не так ли? — говорит он. — Этот запах вокруг тебя, когда ты появляешься. Как гроза. Озон. Она подходит к столу, рассматривает лежащие перед ним книги. Квантовая физика. Эйнштейн. Путешествия во времени. Магглы и магия. Ей то жарко, то холодно, дышать трудно, но на самом деле она просто смеется. Конечно, он догадается. Удивительно только, что это заняло у него столько времени. Он продолжает, держа руки за головой, изображая непринужденную гибель. — Твоя одежда ничего не выдает. Ты из прошлого? Я не думаю, что из настоящего. Просто предчувствие. Парадоксально, но то, что он раскрыл часть правды, заставляет ее чувствовать себя… дикой. Безумной. Задыхающейся. Безнадежной. Смертельная комбинация, видимо, потому что она с лёгкостью выдаёт ему правду устами, не вытесняя её из глаз. — Нет. Я из завтрашнего дня. Тогда он замирает, становится настолько пугающим, жутко спокойным. Хищник, принюхивающийся к крови, к добыче, к возможности. — Из будущего, — шепчет он, в основном самому себе. — Мой маленький призрак из будущего. Он встает с кресла, и она обнаруживает, что тянется к палочке, которой нет — безвольная мышечная память. Однако Гермиона отступает на пару шагов назад, пытаясь создать дистанцию. Тщетная попытка в такой маленькой комнате, которую невозможно покинуть. — Теперь я знаю, как. Но не пойму, зачем, — говорит он, огибая стол и приближаясь к ней. Длинные пальцы касаются подбородка, поглаживая челюсть. — Ты все еще маленькая загадка. А знаешь, что я предпочитаю делать с загадками? Он приближается к ее лицу, и она закрывает глаза, но как будто все еще видит его, его очертания, пылающие белым жаром на веках. — Я делаю их своими. Овладеваю ими. Разбираю на части, съедаю, проглатываю целиком. Затем он целует ее, и она стонет, вцепившись пальцами в широкие плечи. Это темнота, в которую нереально поверить, и Гермиона отвечает ей. Организм вспоминает то, чего еще не было, тот неистовый поцелуй в будущем, который разрушил разум. — Я хочу насытиться твоим мозгом, — шепчет он ей в рот, заставляя проглотить слова целиком. — Я хочу полакомиться тобой, устроить из тебя банкет. Да. И я думаю, ты позволишь мне, не так ли? Потому что, как ты сказала мне в подземельях: когда ты не со мной, ты нигде. Я — все, что у тебя есть. Она отстраняется, наконец, вдыхая воздух, пытаясь восстановить что-то похожее на равновесие. Том отказывается отстраниться от нее, такой же безжалостный в этом, как и во всем остальном. Он хватает ее длинные волосы, наматывает их на кулак и оттягивает голову назад, так что ее шея напрягается, изящная, белая и хрупкая, как ручка костяной фарфоровой чашки. И таким образом он заставляет почувствовать близость, гораздо большую, чем поцелуй; ее грудь толкается в его грудь, и их сердца бьются друг о друга. — Я должен сделать это? Войти внутрь, вскрыть тебя? — спросил он, его голос стал рычащим, а глаза смотрели так властно, что ей пришлось прищуриться от огня в них. — Возможно, так я смогу добраться до истины. Возможно, я мог бы считать твой мозг, как чайные листья… — Его губы находят бьющийся пульс на ее шее, впиваются в него. И ее разум как будто немного отсоединился, сдвинулся с места, как шатающийся зуб, и она сомневается, что сможет держаться за него достаточно крепко и долго. Гермиона понимает, что больше не может опираться на тщетную надежду, что она наконец-то окажется в нужное время и в нужном месте. Потому что она не сможет. Не успеет. Ей придется просто убить его при первой же возможности.
