Часть 4
10 марта 2022 г., 00:59
Он снова ребенок, и она не может этого вынести.
Таким маленьким она его еще не видела: кроха сидит на холодном полу, один, катает туда-сюда старый потрепанный мяч. Темные волосы, темные глаза, круглые щеки.
Он почти не отреагировал, когда она появилась из воздуха, просто бросил на нее торжественный взгляд, а затем продолжил катать свой мяч.
Туда-сюда, туда-сюда.
Она находится здесь уже около часа или двух, и за это время никто не пришел его проведать. Маленький мальчик, еще не вылезший из пеленок, один в закрытой комнате, и она думает, что может позволить частичке своего сердца разбиться о него. Он слишком мал, чтобы помнить ее и ее слезы.
Гермиона сидит напротив него на полу и старается не думать о том, как легко было бы все закончить здесь. Хрупкий ребенок, младенец; только что начавшаяся жизнь может так легко повернуться вспять. Но она отгоняет эту мысль и пытается убедить его подкатить к ней мяч.
Он не хочет.
Она улыбается и машет ему рукой, исчезая, стараясь не кричать, , не гримасничать и не делать ничего, что могло бы его напугать.
Том не реагирует, просто смотрит, как она уходит.
***
Она вскрикивает и остается лежать на полу, свернувшись калачиком. Длинные прыжки все больше и больше изматывают ее тело, думает она, задаваясь вопросом, сколько еще она сможет продержаться. Дышать становится все труднее и труднее, но она вспоминает как малыш Том катал свой мячик из стороны в сторону, и ее дыхание начинает подстраиваться под его ритм. Она хотела бы закричать снова, но у нее слишком сильная гипервентиляция, и все, что у нее получается, это придушенные хныканья. Она чувствует, как сильные руки подхватывают ее, несут, кладут на кровать. Она чувствует, как матрас проседает, когда он садится на край. Гермиона переворачивается на спину и пытается сфокусировать взгляд. Это труднее, чем должно быть, потому что в комнате темно, она чувствует ночь вокруг, тени и мерцание свечи где-то рядом. В конце концов, ей удается разглядеть его лицо. Волосы длиннее, чем когда-либо прежде, тонкие нити серебра у висков, и она немного расслабляется. Это его версия, с которой она чувствует себя наиболее комфортно, возможно, даже… Нет. Не это. — Как долго? — хрипло спрашивает она. — Сколько времени прошло с Перу? Чуть больше двух лет, — отвечает он. — И с тех пор ты не возвращалась, — продолжает, опережая следующий вопрос. Она садится, чувствуя себя немного увереннее. — Где ты? Мы. Где мы? — Румыния, — говорит он, пристально сканируя ее. Ищет оружие, предполагает она, с некоторым удовольствием. Разумеется, на ней нет ничего, кроме платья. — Дай угадаю: Трансильвания? Ты здесь, чтобы откопать труп Влада Цепеша и использовать его клыки для ожерелья? — Что ж, ты быстро пришла в себя, — холодно замечает он и немного наклоняется, чтобы она могла перекинуть ноги через край и коснуться ступнями холодного пола. — У меня было слишком много практики, — вздыхает она, внезапно снова уставая, вес временных линий тяжел, как цепи и валуны, прикрепленные к ее телу. Ей нужно что-то сделать, чтобы побороть меланхолию и отчаяние. Как удачно, что она оказалась здесь. Он слегка хмыкает, и откидывается назад, опираясь на руки. — Тяжело тебе пришлось с тех пор, как мы виделись в последний раз, дорогая? — в его голосе звучит насмешка. — Да, — говорит она и встает, поворачивается к нему лицом. Стягивает платье через голову и роняет у его ног, — и я хочу, чтобы ты заставил меня забыть об этом на некоторое время. Его улыбка становится кровожадной, глаза горят, когда он тоже встает с кровати. Никаких колебаний, только желание. — Я могу это сделать, мой призрак, — он кладет руку на ее обнаженное бедро, где все еще видны следы, оставленные им в прошлый раз, и кивает в сторону другого конца комнаты. — Иди, наклонись над столом. Она так и делает, дыхание учащается, кожа становится горячей, тело — тяжелым и вялым. Она хватается за край стола, и он раздвигает ее ноги, сильно дергает за волосы, пока ее голова не откидывается назад, а спина не выгибается дугой. — Ты останешься в этом положении, — прошептал он ей на ухо, — останешься такой для меня. Она кивает, разгибая пальцы ног, и закусывает губу, когда он двигается позади нее, проводит свободной рукой по ягодицам. Разминает их, ощущая мягкость ее кожи. Щекотно, и она поднимается на ноги. Затем, неожиданно, удар такой силы, что она вскрикивает и пытается дернуться вперед, на стол. Но его хватка на ее волосах не ослабевает, и ей ничего не удается. — Это за то, что ты позволила себе уйти на два года. — Что? Но я не могу контролировать… Еще один шлепок, сильнее первого, ее спина горит, и она чувствует, что пот собирается на лбу, как жемчужины. — Это за то, что ты не сказала мне свое имя. — Но я сказала тебе свое… Он яростно дергает ее за волосы, запрокидывая голову еще больше, следом нанося очередной удар, и она вскрикивает, не в силах сдержаться. — Это за то, что ты разговариваешь. Она стонет, пытаясь найти какой-то смысл в ощущениях, которые испытывает. Не удается. Адреналин, боль, предвкушение и желание, борьба или бегство, инстинкты воюют и бьются во все стороны. Еще один удар, настолько сильный, на который он способен, заставил ее сдавленно заскулить. — Это за попытку убить меня моим же кинжалом. — Том. Том! Я… я не знаю… как… Два звонких шлепка в быстрой последовательности, один за другим. — Это за молчание. И так он продолжал, удар за ударом, а она не знала, что с собой делать, стоя на перепутье между удовольствием и болью, борющиеся ощущения превращались в нечто сюрреалистическое, цвета и клубящиеся отражения рассыпались по внутренней поверхности ее черепа. Затем перед ней появляется ясность, свет, обещающий тишину. Она начинает использовать боль как ступеньку, чтобы догнать этот свет, тишину, покой и забвение, которых она так жаждет, и тянется к ним. Но когда она уже почти достигла цели, он внезапно останавливается. Она рыдает от потери, вся в поту, бока вздымаются, как будто она пробежала несколько миль. Она держится за стол судорожной хваткой, ее голова свисает вниз, лоб почти касается столешницы. Она слышит, как он поправляет одежду у нее за спиной, а его голос — это рычание, вырывающееся из глубины груди, хищное, неистовое. — Я никогда не думал о себе как о существе, испытывающем желания, потребности, но ты пробуждаешь во мне зверя. Я хочу причинить тебе боль. Я хочу трахать тебя. Я хочу держать твое сердце в своей руке. Я хочу видеть, как оно бьется о мою ладонь, сверкая, как драгоценный камень. Один из его пальцев находит ее вершину, легко проталкивается внутрь, убеждаясь, что она готова принять его. Так и есть, она вся взмокла и близка к безумию из-за отсутствия выхода. Когда он снова вынимает палец, она смотрит на него через плечо, видит, как он облизывает его. Затем он входит в нее с такой силой, что ее ноги отрываются от пола, а бедра упираются в столешницу. Она вскрикивает, борется за опору, выгибает бедра и выгибает спину еще глубже, чтобы принять его еще больше. Темп, который он задает, беспощаден, и снова он плавно смешивает покорность, похоть и боль, заставляя ее принять все, утонуть в нем. Она знает, что долго не протянет, не так, как сейчас, не так близко, как сейчас. Да она и не хочет терпеть. Поэтому, когда он протягивает руку и прижимает к ней подушечку большого пальца, она тут же высвобождается. Безрассудно падает вниз, совершенно не контролируя себя, в погоне за тишиной и покоем. Когда к ней вернулось сознание, он все еще входил и выходил из нее, перекинувшись через ее спину, прижав одно из предплечий к ее горлу, чтобы удержать ее в неподвижном состоянии. Его движения теперь инстинктивны и нескоординированы, они становятся все быстрее и быстрее, пока вдруг он не замирает, а затем изливается внутрь нее, захлебываясь от удовольствия. Он остается на ней еще некоторое время, потные тела прижимаются друг к другу, дыхание выравнивается. — Кровать, — наконец шепчет он ей в шею, помогает встать, и ведет к кровати. Она опускается на нее и шипит, когда ее больная спина соприкасается с грубым бельем. Он смеется, глядя, как она переворачивается на живот. — Одно из самых приятных занятий в моей жизни — трахать тебя. Я должен был сделать это давным-давно. Она ничего не говорит, зарывается лицом в подушку и наслаждается тишиной в своей голове. Это прекрасно, и она удивляется, что это могло быть подарено ей таким жалким существом, как он. Том проводит пальцами по ее спине и бедрам, а потом жестче по ягодицам. — Я пытаюсь найти способ удержать тебя на одном месте. Не давать тебе исчезать. Моя сила велика, и она постоянно растет. Ты дала мне свою девственную кровь, в месте древней магии. Это значит, что ты моя, безвозвратно, навсегда, на протяжении всего времени. Затем он проводит своей палочкой по ее коже. Это жжет, но она сдерживает себя ради него, не обращая внимания на боль. Он использует сложные заклинания, чтобы выгравировать руны на ее спине, руках и ногах, чтобы удержать ее во времени и приковать к себе. Он шепчет и шипит на нее, а она в основном позволяет его словам парить в воздухе над ее головой. — Каждый твой дюйм принадлежит мне. Я хочу читать тебя, как шрифт Брайля. Она удивляется его легкости в использовании маггловской терминологии, но списывает это на одно из многих парадоксальных лицемерий, которое кажется такой неотъемлемой его частью. Она ничего не говорит, просто прижимается к нему ближе, ища тепла и комфорта у того самого существа, которое разрушит весь ее мир. Словно путешествуя вместе с ее мыслями, он снова заговорил. — Когда я буду править миром, я сорву с небес умирающие звезды, чтобы ты носила их в своих волосах. Ты будешь прекрасна. — Я пришла убить тебя, — напоминает она ему шепотом, и он усмехается. — Ничто не может убить меня, мой призрак. Я уже убедился в этом. Она пытается отмахнуться от его слов, не желая позволить правде в них коснуться ее кожи, вцепиться в нее. Это самое долгое время, в течение которого ей удавалось оставаться неподвижной, и это блаженство. Она не хочет, чтобы что-то оттолкнуло ее от этого ощущения. В конце концов она встает, надевает платье, разминает ноющее, покрытое синяками тело, прохаживаясь по комнате. Находит немного вина, хлеба и сыра, ест и пьет стоя. Он остается в постели, томный, взъерошенный, следящий за каждым ее движением. — Я не понимаю, почему я постоянно возвращаюсь в это время. К этому периоду твоей жизни. Он потягивается, и она не может не восхищаться им, его расцветом и силой. — Возможно, потому, что ты этого хочешь. Думала об этом? Ты можешь как-то, пусть даже в малой степени, контролировать свои прыжки? Она смотрит на него, широко раскрыв глаза. Это предположение пугает ее, становится непостижимым, возможно, потому, что в его словах есть что-то похожее на правду. Но прежде чем она успевает обдумать, изучить идею, наступает притяжение, боль, и последнее, что она видит, — это яростный гнев на его лице. Руны на ее коже работали так же слабо, как его заклинание недосягаемости на шестом курсе.***
Гермиона сразу понимает, что здесь он — Волдеморт. Она узнает люстры, предметы декора, невозможную высоту потолка. С горечью она задается вопросом, где он поселился. Происходящее достаточно далеко в будущем, чтобы он мог жить в Версале, насколько она знает, он мог завоевать весь мир. Она соскребает себя с пола, оглядывается вокруг и находит небольшое облегчение в том, что никого из его приспешников рядом нет. Только… — Ах. Я ждал тебя. Только он. Это сибилянтовое шипение, высокое и тонкое. Или, может быть, она считает его тонким, потому что теперь знает звучание его человеческого голоса. Гермиона оборачивается. Не может удержаться от шага назад, когда он встает с того, что можно описать только как трон. Начинает приближаться к ней, а она пытается найти в его лице признаки или намеки на Тома Реддла. Шепот о темном, умном, жестоком человеке, нацеленном на мировое господство и овладение всеми запретными знаниями. Но все еще просто человека. Волдеморт — нет. Он — нечто иное, чудовищное и бледное, это змеиное лицо, эти красные глаза, горящие безумием и ликованием. Он овладел темными искусствами, смерть прилипла к нему, как вторая кожа. Она, конечно, уже все это знала. Но вблизи он все равно нервирует, нет, пугает. И сейчас он, здесь, больше, чем тогда, когда она выпила свое зелье и все пошло не так. Еще хуже. Волдеморт останавливается прямо перед ней, прямо в глубине ее пространства, и пробегает по ней красными глазами. — Ты выглядишь так же. Ты всегда выглядишь одинаково, Гермиона. Моя константа, — костлявая рука тянется к ее лицу, заправляет локон за ухо, гладит щеку одним огрубевшим пальцем. Он странно теплый, и на секунду, всего на секунду, она закрывает глаза и наклоняет лицо к его руке, в поисках этого ощущения. Когда она снова открывает глаза, он улыбается, и на мгновение она видит его. Том. Мерцающий, как помехи, за дьявольской маской Волдеморта, как призрак, высокомерие в улыбке, уверенность, сила. — Тебе интересно, когда ты, — заявляет он, и она кивает, потому что действительно не знает. Он подходит ближе, что должно быть невозможно, но каким-то образом ему это удается. Она чувствует, как его сила вибрирует по ее телу, обволакивая и обнимая ее, или, возможно, опустошая, она не может сказать. — Ты находишься через десять лет после того, как впервые выпила свое зелье. В будущем. И тебе трудно находиться здесь долго, подозреваю, из-за того, что зелье было предназначено только для путешествия назад. Тебе и правда стоило быть более осторожной и внимательной с этим зельем, знаешь ли, — он делает паузу, — это был ужасно импульсивный поступок. — Думаю, я справилась довольно хорошо, учитывая, что на меня охотились, я была напугана и в отчаянии, — огрызается она, и он холодно улыбается, проводя пальцем по контуру ее губ. — Ах, да, вот и чертовка. Мой призрак. Но как бы то ни было, здесь ты долго не продержишься, скоро ты уйдешь. Но… — он протягивает руку, берет ее за запястье и поднимает к свету, — твой силуэт довольно четкий. У тебя есть еще немного времени. Это хорошо. Я хочу показать тебе кое-что. Тогда ее охватывает бездумный ужас, инстинктивный и первобытный, без всякой причины и смысла, но холодный и тяжелый для ее костей, царапающий основание ее шеи. Ничто из того, что он хотел показать ей, не может быть хорошим, не здесь и не сейчас. — Что это? — спросила она холодными губами, пытаясь правильно произнести слова, и они вырвались из ее рта бесформенным, без резких граней, чертовски слабым бормотанием. — Сюрприз для тебя, моя дорогая. Я хотел сказать тебе раньше, но, в общем… я не так часто вижу тебя, верно? Эта твоя безумная манера просто исчезать! Он язвительно вздернул бровь, а затем схватил ее за руку и потащил за собой. Это не вариант. Она пойдет с ним, иначе, как она подозревает, он потащит ее за собой. Или понесет. Он выводит ее из тронного зала и ведет через гигантский холл с арочным потолком над головой и полом из плитняка, от которого их шаги отдаются эхом по всему помещению. Над головой — сводчатые окна, на стенах — картины глубоких и ярких цветов, сильно стилизованные, с резкими зелеными линиями. Ей требуется секунда, чтобы понять, что на них изображены волшебники и ведьмы. И еще одна, чтобы понять, что во многих сценах присутствует сам Волдеморт. Они изображают его восхождение к власти. Битвы и триумфы, смерть ее друзей, размазанные по каменным стенам красивыми, внимательными мазками кисти. Она задается вопросом, была ли кровь павших смешана с краской. Кажется, это могло бы вызвать восторг у бывшего мужчины рядом с ней. Она пытается подавить рыдания, отказывается плакать в его присутствии и отворачивается, прежде чем увидеть сцену, которая неизбежно будет изображать смерть Гарри и Рона, как их разрывают на части прямо у нее на глазах. Ее взгляд падает на что-то другое, и, несмотря на жесткую хватку, она замирает на месте. Чувствует, как дыхание пытается вырваться на свободу, ощущает болезненное головокружение, словно ядовитые тени по всему ее взору. Это она. Идеализированная, но безошибочно она. Ее дикие волосы, ее большие глаза. Она сидит у подножия трона Волдеморта, положив голову ему на колени, а его рука играет с одной из звезд, рассыпанных по ее волосам. Дикие, раздутые звезды, сияющие слишком ярко, видит она, звезды, готовые умереть насильственной смертью. Взорваться, а затем исчезнуть. Нет. Нет. Он следит за ее глазами, видит, на что она смотрит. Слегка улыбается, его змеиное лицо на секунду приобретает… ласковый вид. — Этого еще не случилось, но скоро произойдет. Я позабочусь об этом. Я наконец-то найду способ привязать тебя к себе. Он смотрит на метки и руны, которые он нарисовал на ее коже около сорока лет назад; некоторые из них проглядывают под рукавами ее платья, и он не удивлен, что они все еще свежие. Это его первые, примитивные попытки удержать ее на одном месте. Затем он берет ее за руку, не обращая внимания на боль и потрясение, которое она испытывает. — Но это не то, что я хотел тебе показать. Иди сюда. Она повинуется и умоляет дать ей возможность почувствовать первые толчки времени, почувствовать жгучую боль и вместе с ней осознать, что скоро ее здесь не будет. Но ничего. Пока ничего. Он открывает большую деревянную дверь в дальнем конце зала. За ней грубая лестница уходящая вниз в темноту. Подземелья. — Нет, — говорит она, иррациональный страх внезапно заставляет ее потерять рассудок, предчувствие наступает ей на пятки, — нет! Я не хочу, пожалуйста, не вынуждай меня. — Тише, — говорит он, — там, внизу, тебе ничего не грозит. Я с тобой. Я здесь. Идем. И в этом, как она думает, и заключается проблема. — Нет, — снова говорит она, отступая назад, пытаясь высвободиться из его объятий, — пожалуйста. Том. Конечно, все напрасно, он гораздо сильнее, и в конце концов он просто подхватывает ее на руки, прижимает к себе, и с помощью беспалочкового Люмоса они начинают спускаться по лестнице. Она прижимается лицом к его шее, пытается спрятаться от него, спрятавшись в нем, глубоко дышит, чтобы успокоиться, но ей удается лишь глотать его запах. Под Волдемортом все еще скрывается Том Риддл, он все еще пахнет холодными ночами и обсидиановой силой, но его почти подавляет то существо, которым он решил стать. Его шея влажная и соленая. Она понимает, что это от ее слез. В конце концов он останавливается, а она делает глубокий вдох и поднимает на него взгляд, в котором чувствуется спокойствие и опасность. Они стоят напротив ряда камер, и Волдеморт кивает в сторону той, что посередине. Грубые ржавые прутья и грязная солома на полу. Со стен капает сырость, вокруг шуршат грызуны. — Там, — шепчет он ей на ухо, затем осторожно опускает ее на пол, слегка подталкивая. — Посмотри. Гермиона не хочет, но теперь, когда она достаточно близко, отвести взгляд уже невозможно. Два существа прижались к дальней стене, и ей требуется некоторое время, чтобы понять, что это люди. Они выглядят… неправильно. Конечности отсутствуют, сломаны и скручены. Она видит руку, заведенную слишком далеко назад, ногу, вывернутую не в ту сторону. Отсутствующий глаз здесь, отсутствующие пальцы там. Нос перевернут. Проходит много времени, прежде чем ее глаза, ее мозг могут принять то, что кричит ей ее подсознание. Это Гарри и Рон. — Я сохранил их для тебя, — говорит он, стоя у нее за спиной. — Ты любишь их, да? Ну, они вполне живые, как видишь. Ее голос становится свинцовым, ровным. — Но я видела, как они умирали. Я… была вся в их крови. Так много крови. Он усмехается. — Очень тяжело ранены. Боюсь, мои Пожиратели Смерти немного… увлеклись во время захвата, несмотря на приказы об обратном. Слишком переусердствовали. Я вылечил их обоих. Для тебя. Тут и там не хватает нескольких конечностей, но нельзя же иметь все, правда? А тебе я позволил бежать, конечно, чтобы все осталось по-прежнему. Чтобы ничего не изменилось. Ей холодно, так холодно, тошнота пронизывает насквозь. В мыслях он, вероятно, делает ей великий подарок: жизнь ее друзей, которых она давно считала мертвыми. Гермиона подходит ближе, вплотную к решетке, хватается за нее, чтобы унять дрожь в руках. Она сразу видит, что Рон опустошен, находится в кататоническом состоянии. Но Гарри, храбрый, сильный Гарри, он все еще здесь. Он умудряется цепляться за частички себя на протяжении всего этого, упрямый до последнего. Она видит в его глазах сознание, что-то похожее на жизнь. — Гарри, — шепчет она. —Гарри. Он поднимает взгляд, глаза ничего не выражают, когда он видит ее лицо, никакого узнавания. — Гарри! — пытается она снова, — это я. Гермиона. Волдеморт сохраняет полную тишину, когда голова Гарри начинает качаться взад-вперед, отвергая мысль о том, что она может стоять прямо перед ним. Она задается вопросом, что произошло в его сознании за все те годы, что он был здесь в плену, со сломанным телом, а Волдеморт считал себя благосклонным победителем. — Гарри, пожалуйста, — умоляет она, плача теперь уже навзрыд, она не думает, что когда-нибудь сможет остановиться. Гарри медленно встает, опираясь о стену. Начинает медленно шаркать к ней, одна нога подворачивается и волочится за ним. На полпути он снова останавливается, снова смотрит на нее. — Миона? Его голос звучит хрипло, гортанно, надтреснуто, но это он, и он видит ее, узнает ее. Она плачет сильнее, прижимается всем лицом и телом к прутьям, чтобы забраться как можно дальше в камеру. Протягивает к нему руку. Он снова приближается, уже почти дотянулся, когда она чувствует нарастающую волну, боль и неизбежность. — Нет, — кричит она. — Нет! Она изо всех сил пытается дотянуться до руки Гарри, но та все равно исчезает.***
Она приземляется на траву, и не утруждает себя выяснением местонахождения, это не важно. Уже не важно. Он будет где-то рядом, и это все, что имеет значение. Действительно, вскоре она слышит шаги, затем они останавливаются рядом с ее лежащим телом. — Ты здесь. Она поднимает на него глаза, чтобы убедиться в том, что он в нужном времени, затем поднимается на ноги, используя его для поддержки. Она вцепилась в его одежду, задыхаясь и хрипя от рыданий. Едва-едва ей удается вымолвить слова. — Я хочу, чтобы ты отвез меня в ту лачугу, в которой ты сейчас живешь. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Я хочу, чтобы ты трахал меня так сильно, как только можешь. Он смотрит на нее, на ее красные глаза, которые она упрямо отводит от него, на белое лицо, на слезы. На то, как дрожит все ее тело, как оскаливаются зубы. Без единого слова он берет ее за руку и начинает идти, а она полубежит рядом с ним, почти тянет его за собой, хотя понятия не имеет, где они находятся и куда идут. Она не смотрит на окружающую обстановку, пока они идут, у нее есть только ощущение ярких красок, жары, толпы людей и узких переулков. Затем он тянет ее вверх по лестнице, открывает дверь и вводит в комнату, наполненную светом и воздухом. Она не замечает ничего из этого, просто находит кровать и спешит к ней, на ходу сбрасывая платье. Заползает на кровать на четвереньках. Она слышит, как он ругается позади нее, борется со своей одеждой, которая потом попросту исчезает, нетерпеливым взмахом руки, и присоединяется к ней. Она толкает его назад, вниз, устраивается сверху. Берет его в руки и направляет внутрь себя, опускается на него так глубоко, как только может. Без колебаний, без предисловий. — Боги! — хрипит он, когда она начинает двигаться, и он поднимается навстречу ей, хватает ее за бедра для удержания, чтобы взять контроль на себя, врывается в нее снова и снова. Она упирается ему в грудь, обеими руками держась за сердце, и он не может оторвать глаз от того, как непристойно подпрыгивают ее груди при его толчках. Затем она снова наклоняется назад, убирает одну из его рук со своего бедра и кладет ее на свое горло. Использует свою руку, чтобы сильно надавить на яремную вену, и он сразу же понимает, начинает сжимать. Когда ее дыхание становится хриплым и затрудненным, он стонет, а она прячется за темными пятнами, появляющимися перед глазами. — Еще, — хрипит она, и он подчиняется, она не может поверить в красоту, возбуждение, интенсивность отсутствия воздуха, когда он входит в нее так же глубоко, как и раньше. Невероятная свобода при мысли, что он может кончить прямо сейчас, раздавить ее трахею, стереть ее. Как будто она хочет стереть все свои мысли и все свои воспоминания. — Том, — ей удается вырваться, — Том! Затем наступает тишина, несущаяся к ней, как земля несется к человеку, падающему с высоты, и когда ее зрение становится полностью черным, она задается вопросом, успеет ли он отпустить ее вовремя. Она получает ответ, когда снова приходит в себя и чувствует, как он прослеживает начертание рун на ее спине. Она не знает, сколько времени прошло. Гермиона открывает глаза, смотрит вдаль комнаты и думает, что ничего не вышло, она все еще помнит, все еще чувствует. Свет изменился, стал теплее, тусклее, приближаясь к вечеру. Она прижимается к его дыханию, прижимается щекой к биению его сердца и удивляется, как он мог стать одновременно ее единственной опорой и ненавистным мучителем; помочь ей забыть, а затем заставить снова вспомнить. — Ты думаешь о том, чтобы убить меня? — спрашивает он, голос настолько мягкий, насколько это вообще возможно. Он проводит пальцами по ее бокам, затем вверх по спине, следуя по бугоркам позвоночника, словно по ландшафту. Покатые холмы и небо ее убеждений. — Да, — признает она с трудом, и выгибает позвоночник, побуждая его продолжать гладить ее, успокаивать, возбуждать, как это может сделать только его прикосновение. — И? Даже если бы ты была в состоянии, как ты думаешь, ты смогла бы это сделать? Думаешь, ты смогла бы заставить себя забрать мою жизнь? — Его голос забавен, как будто это чисто академический вопрос. — Я, единственный, кто у тебя есть. Помнишь? Когда ты не со мной, ты нигде. Конечно, она помнит. Возможно, прошло несколько лет с тех пор, как она впервые рассказала ему об этом, внизу, в Тайной комнате, в объятиях его василиска, но для нее это было вчера. Может быть, неделю назад. Месяц? Больше? Она уже не знает. То кажется, что прошла вечность, то кажется, что ничего не было. Она не знает, как время формировалось вокруг нее во время всего этого, она не знает, сколько она сломала. Если бы она вернулась, прошел бы час? День? Сто лет? Была бы она как одна из потерянных женщин прошлого, исчезнувшая в кольце фей, вернувшаяся через двести лет, когда весь мир сдвинулся с мертвой точки? Это академический вопрос, решает она. Ей не удастся вернуться. Она переворачивается на спину, так что он смотрит на нее сверху в низ. Она поднимает руку, поглаживает его виски, покрытые серебром. Она сильно прижимает к ним кончики пальцев, словно пытается дотянуться до его разума и нанести на него отпечатки своих пальцев. Этот его блестящий, развращенный разум, способный на гениальность, способный на массовое убийство. Геноцид, если позволить ему продолжаться. Способный разорвать ее друзей на части, а затем собрать их обратно. Но это все, что у нее есть. Он — все в ее мире. — Нет, — говорит она, наконец, чувствуя, как зарождается знакомая, ужасная сила времени. — Нет, я не думаю, что смогу пережить твое убийство. Я не смогу. Он снова входит в нее, глубинно и томительно, заполняет ее, разделяет на две части. — Как я и думал, — шепчет он, даже когда она обхватывает его ногами и руками, притягивая его ближе к себе, слишком близко, ужасно близко. Зарывается лицом в его шею и вдыхает все, что он из себя представляет, всю черноту, оттененную фиолетовым, синим и красным. Его душа мерцает, как нефтяное пятно. Так близко они еще никогда не были, грудь к груди, и это невыносимо. — Я не могу причинить тебе вред, — выдохнула она, когда он вжался в нее сильнее, — но я могу сделать так, чтобы ты тоже больше никому не смог причинить вреда. Это мой единственный вариант. Выбор. Он издает хриплый смех, увеличивает силу своих толчков настолько, что становится больно, возвращая ее в ту блаженную пропасть между удовольствием и болью, где ее разум становится тихим, пустым и белым. — И как ты предлагаешь это сделать? Она откидывает голову назад, чтобы убедиться, что у них есть зрительный контакт. Она вот-вот вспыхнет, и она может сказать, что он тоже, его глаза, дикие и голодные, невероятно расширились внутри нее. — Ты сам сказал, — вымолвила она, почти потеряв дар речи от двойного ощущения чувственной разрядки и безжалостной тяги времени, — что у меня есть только ты. Ты — единственное, что я нахожу, когда меня швыряет время, единственная константа. Мой страшный ориентир. Если время заберет нас обоих, куда мы тогда отправимся? Его глаза расширяются, когда Том наконец понимает, но уже слишком поздно, потому что с ним глубоко внутри нее время уносит их как одно целое. В никуда.
