A Crown of Dying Stars

      Гермиона мысленно проклинает тот факт, что снова движется вперед. Она хотела бы вернуться в прошлое, вернуться к Тому, который еще не был так полон опасных знаний. Это дало бы ей время собраться с мыслями. Придумать план. Забыть о том, как он ее целовал, как он будет ее целовать. То, что он произнес. Его намерения.       Вместо этого она оказывается в джунглях.       Невыносимо липкий воздух, несмотря на то, что сейчас ночь. Он прилипает к ее коже, влага превращается в тонкий блеск пота на лице и груди, завивает волосы на висках и шее. Она видит звезды и полную луну, выглядящую почти неестественно ярко сквозь переплетающиеся ветви высоко над головой. И звуки здесь… ночные животные, которых она не может себе представить, птицы, летучие мыши, насекомые, хищники — все вокруг в темноте.       Это место силы. Дикая, сырая магия наполняет воздух. Ее так много, она покалывает кожу, пробуждая всю внутреннюю мощь, тот глубокий колодец первобытной силы, с которой она родилась, которая присуща ей. Пальцы сжимаются вокруг воображаемой палочки, и она срывается на хныканье, нуждаясь в освобождении.       Том сидит в полном одиночестве у костра, и хотя он наверняка слышал, как она пришла, внешне это никак не проявилось. Вместо этого он размахивает своей палочкой над пламенем, заставляя его гореть сильнее и жарче. Она полагает, что это ненавязчивая демонстрация того, насколько он превосходит ее в силе, ведь она потеряна и беспомощна.       Он носит грубую одежду, подходящую для исследовательской работы или путешествия по тропикам. Его волосы немного длиннее, чем в прошлый раз, ниже затылка и ушей. Взъерошенные и дикие. Она изучает блеклый и уязвимый затылок, почти предложенный ей, и думает, что могла бы прикончить его прямо здесь. Она задается вопросом, почему он вот так запросто предоставляет ей свою спину. Неужели потому, что он доверяет ей? Или потому что он доверяет себе? Последнее, мрачно думает она. Он безоговорочно доверяет себе, и к черту его глаза.       — Почему ты так много путешествуешь? — спрашивает она его отвернувшуюся спину.       В мерцающем свете костра она видит, как Том пожимает плечами.       — Ты из будущего. Почему бы тебе не поведать мне?       По крайней мере, теперь она точно знает, что совершила прыжок в будущее.       Вздохнув, она садится рядом с ним на поваленное бревно, на котором он разместился. Она устала, и ее разум ведет себя странно. Он пикирует и парит в изломанных, неровных спиралях, как птица, пробивающаяся сквозь конвективные петли грозовой петли. Она полагает, что в этом нет ничего странного. Конечно, ее разум может пострадать от этих бессмысленных прыжков во времени, конечно, он совершает перемотку вперед и назад в неподходящее время.       — Десять лет твоей… жизни… пропущены, — говорит она ему, играя в чехарду с честностью и правдой, гадая, может ли это его убедить. — После убийства Хепзибы Смит ради медальона Салазара ты бесследно исчез. — Она небрежно берет прутик и с наслаждением раздувает им огонь, подбрасывая угли в воздух. — Поэтому я и спросила. На его коленях лежит кинжал, витиеватый, но примитивный на вид, усыпанный неоправленными драгоценностями. Ей становится интересно, где он его украл. Остро ли лезвие.       — Понятно.       Краем глаза она видит, что он все еще повернут к огню, не глядя на нее, его ресницы темными пятнами лежат на щеках.       Гермиона бросает свою ветку в огонь, наклоняется, чтобы взять другую. Она чувствует в себе магию, так много магии, которую слишком долго игнорировали. Тело дрожит, возможно, она взорвется, будет гореть сильнее и жарче, чем огонь перед ней.       — И когда я вновь объявился?       Она изучает пламя, пылающее неестественно высоко, и размышляет, сколько информации ему можно предоставить, насколько это опасно, как много она успеет разрушить, если потерпит неудачу. Затем она решает, что терять уже нечего, потому что в будущем он все равно все разрушил.       — Когда ты снова появился, — медленно начинает она, ее костяшки пальцев побелели, волосы стали статичными из-за магии, лишенной выхода, — ты медленно, но верно сломал все. Сломал весь мир.       Она думает о своих погибших друзьях и с почти сверхъестественной скоростью, которой способствует магия этого места, выхватывает кинжал из его рук. Вся ее сила в этом движении, и она чувствует силу внутри древнего предмета, чувствует, как он почти взрывается в ее руке, как он воспламеняется, и она со всей силой устремляет его к сердцу Реддла.       И его резко останавливают, прямо у груди, прямо над ударами сердца.       Он небрежно поднимает руку, обмякшее запястье, оскорбительно, бесстрастно сдерживая силу ее удара; издевается над ней, позволяя подойти так близко. В другой руке — его палочка, от резкого движения она глубоко вонзилась ей в яремную вену.       — Я прибыл сюда, чтобы найти этот кинжал, — говорит он вполголоса, кивая на предмет, зажатый в ее дрожащей руке. Она все еще пытается толкнуть его в грудь, но он удерживает ее без усилий. — Инкан. Это предмет великой магии. Его использовали верховные жрецы инков, их волшебники, для совершения человеческих жертвоприношений.       — На их маггловском населении? — фыркает она, а он пожимает плечами, губы дергаются, словно сдерживают улыбку.       — Скорее всего, — кивает он, и, конечно, он хотел бы иметь этот кинжал, это древнее орудие убийства, в своем владении.       Его глаза вновь потемнели.       — В тебе столько силы, — медленно произносит он, — я практически вижу, как она вибрирует вокруг тебя, чувствую ее в глубине горла, сплетенную со старой магией этого места. Я предполагаю, что с палочкой ты была бы весьма могущественна. Не то чтобы я собирался это проверять.       Он тянется вниз и без труда выхватывает кинжал из ее руки.       — Ты пришла, чтобы убить меня, естественно. В этом и заключается твое неудачное заклинание.       Его глаза покраснели еще больше, но она выпрямляет спину, отказываясь быть трусливой.       — Разумеется.       Он смеется, и это искренний смех, глубокий, насыщенный и наполненный истинным весельем.       — О, я могу только повторить: ты действительно восхитительна.       Его палочка все еще упирается ей в горло, и Гермиона видит, как она слабо вибрирует от ударов ее пульса. И эти удары слишком быстры, на них воздействует почти леденяще-глубокая атмосфера этого места; воздействует убийственный порыв, который она только что испытала; но больше всего воздействует его близость. Она чувствует себя разорванной на части, неестественной, запредельной, горячей, трепещущей. Она облизывает пересохшие губы, и его глаза опускаются вниз, чтобы уловить это движение.       — Чего ты хочешь, Том?       Он улыбается, широко, голодно и совершенно безумно.       — О, я хочу многого, мой маленький призрак. Но прямо сейчас я хочу трахнуть тебя.       Она чувствует острое желание от его откровенного заявления, темное чувство, вибрирующее в глубине души, быстро превращающееся в правду. Она чувствует, как ее кровь приливает еще быстрее, согревая кожу, и бьется, как барабан. Не удивительно, что она чувствует себя так; она ждала этого с тех пор, как он впервые поцеловал ее несколько лет назад. То, что он сказал, когда она видела его в последний раз. С той жалкой, извращенной близостью, которую она начала ощущать рядом с ним.       Она тоже хочет, чтобы он ее трахнул. Зарождается необходимость почувствовать что-то конкретное, первобытное, инстинктивное. Она хотела бы ощутить себя привязанной к чему-то.       Это больно, но она кивает на палочку.       В ответ на ее согласие его глаза мрачнеют, затем начинают разгораться, превращаясь в нечто чудовищное и первозданное, что-то из древних времен. Он опускает свою палочку, но держит ее в руке.       — Снимай одежду, — шепчет он, и она встает с бревна. Без всяких колебаний стягивает платье через голову, позволяя ему упасть на землю. Нагибается, чтобы стянуть белье с ног, затем бросает его поверх платья.       Он позволяет своим глазам скользить по нагому телу в течение долгого момента, прежде чем вернуться к ее лицу.       — Ты прекрасное создание. Нежная дикая кошка, адская тварь, которую нужно приручить. Я думаю, ты поймёшь, что передача контроля, подчинение, прекрасно очистит твой напряженный разум. — Он постучал палочкой по своим бёдрам. — На колени.       Обнаженная она опускается на мягкую землю, а он встает с бревна, возвышаясь над ней. Даже из такого положения она видит его пульс, бешено бьющийся о кожу горла, и она чувствует в этом силу, окутывающую ее тело магией этого места и позволяющую согреть ее.       Он ходит вокруг нее, а она смотрит прямо перед собой, слушая, как учащается и усиливается биение собственного сердца. Ожидание, страх, желание. Гермиона чувствует, как он проводит палочкой по бугоркам ее позвоночника, обводит ягодицы, затем снова поднимается вверх, поднимает тяжелые волосы с ее шеи, позволяя ночному ветерку немного их смягчить.       — Я ждал этого всю свою жизнь. Все, все окружающее меня я всегда мог контролировать. Кроме тебя. Ты то появлялась, то снова исчезала по совершенно неизвестной мне прихоти. Ты ускользала от меня, загадка, которую я не мог разгадать. Ты была помехой, угрозой, но в то же время такой привычной.       Он снова стоит перед ней, и его глаза — это нечто ужасное, они так неправдоподобно широко раскрыты от жадности, похоти и желания доминировать. Она видит, как он напрягается в брюках, как твердый контур его члена упирается в бедро, и она прикусывает губу, жует ее. Пытаясь отвлечься от острой потребности, которую испытывает.       Не может.       Он проводит палочкой от впадинки ее горла вниз по грудям, обводит сначала один сосок, потом другой, а она двигает бедрами, ища трения, которого нет.       — Запястья, — шепчет он, — дай мне свои запястья.       Она протягивает их, и взмахом его волшебной палочки лоза с одного из деревьев надежно связывает ее руки перед собой.       — Я не доверяю тебе, — объясняет он, и она считает, что не может с этим спорить, ведь она только что изо всех сил пыталась рассечь его сердце на две части. Том наклоняется и хватает ее сплетенные запястья, притягивает ее к себе, а затем целует. Все его тени скользят на ее язык и в горло, она глотает всю ночь внутри него, всю остроту и жадность. Он доминирует, выгибает ее назад, впивается в рот, сосет ее язык, и она хнычет от потребности.       — Я собираюсь съесть тебя заживо. Поглотить, — шепчет он, и цепляет ее запястья за ветку на дереве над их головами, заставляя ее тело напрячься и вытянуться. Беспомощная, пылающая, и жажда удовлетворения цепляется за ее ресницы, губы, волосы.       Он проводит жесткими подушечками пальцев по ее телу, оставляет отпечатки на боках, груди, бедрах. Нагибается и втягивает сосок в рот, прикусывает и усмехается над ее резким вдохом, над тем, как дергаются ее бедра, как пульсируют возбужденные соски.       — Тебе нравится боль, не так ли? Тебе нравится подчиняться. Ты из тех людей, которые чувствуют себя по-настоящему свободными только при потере контроля, когда им приказывают, что делать.       И он снова опускает руки к ее бедрам, рисуя на их внутренней стороне четкие руны, а затем пробирается внутрь, к самой ее вершине.       — Как я и думал. Ты вся течешь.       Его голос похож на рычание, дыхание стало тяжелым и учащенным. Он ходит вокруг нее, прижимается лицом к ее спине, оставляет маленькие следы укусов по всей шее. Проводит линию по спине, опускается на колени и поочередно кусает обе ягодицы, затем раздвигает их руками, держа ее широко раздвинутой и открытой для него. Он наклоняется вперед и начинает вылизывать ее сзади, долгими смазывающими движениями, и она встает на носочки, сильно дергаясь в своих путах, бормоча неразборчивые звуки. Одновременно с полизыванием он слегка покусывает, и она уже кричит, потому что это невозможно сдержать, просто невыносимо. Не то, что он заставляет ее испытывать, неистовый шквал ощущений, охватывающих ее тело. Она содрогается, волны безумия хлещут по ногам, она так близка, так близка к чему-то…       Затем он останавливается.       Гермиона не признает издаваемый им звук за человеческий, но все равно слышит его тихую насмешку над ее страданиями.       — Не сейчас. Ты кончишь со мной или не кончишь вовсе.       Он снова стоит перед ней, раздевается, на его лице застыл хищный оскал. Она изучает его совершенно безучастно по мере того, как каждая часть обнажается, охваченная любопытством и восхищением, с дрожью в руках и по бокам.       Том прекрасен, обнаженный перед ней, стройный, с длинными твердыми линиями. В нем так много привлекательных черт, скульптурных равнин и углов. Духи скользят по его коже, по смелым линиям тела и костей.       Он кладет руки ей на талию и вжимается спереди, и она чувствует, как сильно он упирается ей в живот, его жар и возбуждение. Он снова скользит пальцами вниз, по влажной и желанной коже, кружит, проверяет, растягивает, а она изгибается, чувствует, как глубоко сидящая боль снова становится яростной и острой внутри нее.       — Ты готова принять меня, — говорит он, и она прижимается лбом к его плечу.       — Войди внутрь, — просит она, и слышит, как убого и надломлено звучит ее собственный голос.       Том поднимает ее, вынуждая обхватить ногами его талию, затем берет в руку член. Проводит по нему несколько раз, прежде чем встать окончательно и войти внутрь, растягивая ее внутренние стенки. Впоследствии чего не выдерживает, и с рычанием, одним мощным толчком, входит в нее максимально глубоко, и Гермиона замирает, стиснув зубы от боли не давая громкому крику прорваться наружу.       Он останавливается, смахивает упрямые волосы с лица, обхватывая ее подбородок.       — Ты…       — Да, но не останавливайся, — яростно произносит она, — не смей останавливаться. Не будь нежным, я не хочу, чтобы ты был нежным. — Я и не намерен быть нежным, — прошипел он, — не думаю, что смогу.       Он снова возобновляет толчки, сильные и глубокие, и да, это то, чего она добивалась, когда согласилась с ним; эта живая боль, эта снедающая потребность, это обладание, заглушающее все звуки. Ведь когда он проникает в нее, а ее свежая кровь струится и поет вокруг него, она может забыть обо всем остальном.       — Сильнее, — повторяет она, — сильнее.       И Том ускоряется, держит ее за бедра с невероятной силой, пальцы впиваются в ее нежную кожу, и он снова и снова прижимает ее к себе. Его голова откинута назад, лицо искажено злобным оскалом, сухожилия на шее торчат, подобно канатам.       — Ты теперь моя, — говорит он, — и ничья больше. Только моя.       И когда он скользит пальцем вокруг и давит на нее так, как нужно, она вынуждена дать себе волю, кончает яростно и неожиданно, прилив темной магии окружает ее, звезды умирают и превращаются в сверхновые за крепко сжатыми веками. Ее крик смешивается с пением ночных птиц джунглей, со звуком сверчков и пульсирующей древней силой этого места. Он следует за ней, бедра совершают все более и более неровные толчки, пока он сжимает зубами хрупкую шею, разрывая кожу, и кончает глубоко внутри нее, дикий звук вырывается откуда-то из глубины грудной клетки.       Затем… ее настигает абсолютная тишина, впервые с тех пор, как все это началось. Как прерванный звон в ушах, внезапное успокоение после веков пронзительного шума. Это блаженство, и она плывет по течению, жаждет этого, никогда больше не сможет без этого, она полностью уверена в таковом.       Когда она возвращается к нормальному состоянию, то обнаруживает себя висящей с головой между поднятыми руками, грудь тяжело вздымаются, а тело полностью покрыто капельками пота. Он выходит из нее, отвязывает ее от дерева, подхватывает на руки и несет к костру. Кладет поверх своего плаща и это выглядит почти нежно. Спускается вслед за ней и обхватывает талию крепкой рукой, словно думая, что это удержит ее на месте.        Ничего не поможет.       — Сколько раз?       Голос становится сонным, и она изо всех сил старается не заснуть.       — Что именно?       Его шепот тоже низкий, с шершавыми нотками.       — Сколько раз мы уже встречались?       Он поглаживает ее живот ленивыми кругами. Гермиона чувствует, как собственная кровь смешивается с его выделениями на внутренней стороне бедер.       — Больше раз, чем я могу сосчитать. Ты действительно не знаешь?       Она слегка вздрагивает и прижимается к нему ближе, даже если это он заставляет ее мерзнуть.       — Ты знаешь, что нет. Это в основном нелинейно. Вперед-назад, без всякой логики и причины.       Том слегка хмыкнул ей в волосы.       — Что это было за заклинание? Что пошло не так?       — Зелье, — говорит она. — Я всегда была хороша в зельях. — Гермиона кусает внутреннюю сторону щеки, вспоминая Северуса Снейпа и жертву, слишком большую, чтобы быть принесенной. — Это зелье мне пришлось изобрести самой. Это… своего рода зелье отслеживания. Предназначено для того, чтобы неизменно приводить меня к тебе. Я варила и подготавливалась очень долго, это было самое сложное и запутанное дело, за которое я когда-либо бралась. — Она сгибает ноги, обхватывает колени. — Я разбила маховик времени и насыпала его песок в котел. Я… добавила то, что когда-то принадлежало тебе… и…       Она затихает, вспоминая, как переплавила несколько фрагментов медальона Слизерина. Так же сохранила некоторые из них по непонятному, иррациональному побуждению после того, как Рон уничтожил его. Она добавила обломки в зелье, думая, что то, что когда-то заключало в себе частичку души Тома Реддла, сделает его только сильнее, надежнее. Теперь она задается вопросом, не из-за этого ли все стало таким нестабильным. Заманило ее в ловушку времени.       — Это должно было вернуть меня на два года назад или около того, прямо к тебе. Чтобы время не путалось слишком сильно. Тогда я смогла бы…       — … Убить меня, — заканчивает он и весело смеется, но мужская рука слишком сильно сжимает ее бедро, добавляя синяки поверх синяков. Она будет похожа на абстрактную картину, а утром станет мрачным, живым произведением искусства. Ей уже хочется снова гнаться за этой затягивающей тишиной, которую он дарил ей, растягивая ее тело, заставляя выгибаться и не давая возможности трезво мыслить.       Тот самый человек, который сровнял Хогвартс с землей и уничтожил всех на своем пути. Тот, кто беспощадно выслеживал их и через два года после своей решающей победы наконец разорвал Гарри и Рона на куски. Гермиона никогда не понимала, как ей одной удалось спастись.       — Да, — твердо отвечает она. — Убить тебя.       Он смеется, затем откидывает ее ногу назад, на свою сторону, и снова входит одним грубым толчком, сопровождаемый ее кровью и его выделениями. Она хнычет, ощущая колючую боль, и он крепче прижимает ее к себе. — Еще посмотрим, — шепчет Том ей на ухо, прежде чем прикусить свою метку на напрягшейся шее, пососать ее и медленно двигаться внутри, предпочитая не торопиться. Она выгибается и отталкивается, стремясь к тишине в своей голове, и достигает ее, когда он заставляет ее разорваться на части особенно сильным толчком, ранящим ее внутренности самым острым, невыносимым и невероятным образом. После она лежит с широко открытыми глазами, задыхаясь, пробуя воздух. Чувствует себя.       — Я думаю, что все же пробуду здесь некоторое время, — говорит она в темноту. — Я совершенно неподвижна. Хочу постирать свое платье. Ты развяжешь меня?       Одежда валяется на земле, покрытая сажей и пеплом, и вдруг оказывается, что нет ничего важнее, чем чувствовать себя чистой.       Он кивает в ответ, протягивает руку, чтобы развязать лозу вокруг ее запястий.       — Здесь есть природный бассейн, чуть дальше. Видишь то дерево, поваленное молнией? За ним.       И тогда она освобождается от него и идет обнаженная к маленькому бассейну, выдолбленному в скале тысячелетиями под воздействием ледяной воды, стекающей с горных вершин. Она заходит в него, и вода становится идеальной: прозрачной и бодрящей. Она опускается на колени, берет со дна горсть мелкого песка и чистит им свое платье. Была возможность попросить его почистить наряд для нее взмахом своей палочки, и, возможно, он бы даже согласился, но ей это нравится. Ей это необходимо. Гермиона погружается в постоянные движения, позволяет своему разуму покинуть ее и скользить по поверхности залитой луной воды. Она чувствует, как все их излияния смываются. Вокруг по-прежнему тихо и ясно, как он и обещал. Спокойно.       Такой жалкий покой, мерцающий, как золото идиота, доставшийся слишком дорогой ценой.

      Но она знает, что сделает это снова.       Она поднимает глаза, а Том стоит у кромки воды и смотрит на нее, луна делает его бледное тело светящимся, а волчий блеск голода в глазах становится похожим на обсидиан.       — Как тебя зовут? — мягко спрашивает он.       — Я уже сказала тебе.       Их глаза встречаются, и они молчат, пока она исчезает.

***

      — Что ж. У тебя было много необычных появлений, но я бы сказал, что это — лучшее из них.       Гермиона лежит голая на полу в его комнате в Лондоне, держа в руках свое промокшее платье. Ее бьет дрожь.       Том стоит у своего проклятого стола для чтения, вокруг него неустойчивыми стопками лежат тома о темных искусствах. Она полагает, что должна быть благодарна за то, что он не был в каком-нибудь общественном месте.       Она смотрит на него, и ей трудно ассоциировать его чисто выбритое лицо и аккуратные волосы с тем грубым, непреклонным мужчиной, которого она трахала в тропическом лесу. Она встает, встряхивает мокрыми волосами, держа платье перед собой.       — У тебя есть что-нибудь, что я могла бы временно надеть, пока мое платье сохнет? Он пожимает плечами, картинно закатывая глаза, встает с кресла, достает из-под узкой кровати старый потрепанный чемодан. Размеренные, точные движения. Находит белую рубашку, которая должна быть ей значительно ниже колен.       — Спасибо, — говорит она, сбрасывает платье и тянется за рубашкой, прежде чем осознать, что делает. Она не должна быть такой непринужденной или чувствовать себя комфортно рядом с этой версией его.       Он замирает на месте, пробегает взглядом по ее полностью обнаженному телу, почти вопреки себе, глаза полуприкрыты, и она задается вопросом, не с этого ли все для него начнется. Если именно в этой ситуации он начал воспринимать ее по-другому, как человека, которого можно желать и которым можно владеть, а ей хочется истерически смеяться над тем, какой клубок она создала, над всеми его перегибами и узлами. Как оба их чувства начались в неправильном времени и не были бы настоящими, не существовали бы иначе.       Черт.       Затем он подходит ближе и проводит пальцем по синяку на ее шее, изучает множество синяков на ее бедрах, ляжках и груди.       — Кто сделал это с тобой?       Она встречает его взгляд, всего на секунду, но тут же отводит глаза.       — Это очень сложно, — это все, что она говорит, прежде чем натянуть рубашку через голову.       Он садится на кровать, она также присаживается рядом, опустив плечи и низко свесив голову. Измученная, с тяжелым, насытившимся чувством в теле, одновременно приятным и мерзким. Она надеется, что сможет остаться достаточно долго, чтобы немного поспать. Надеется, что он позволит ей.       — Как тебя зовут? — спрашивает он механически, по старой привычке, и она видит, что он смотрит на ее обнаженное плечо, с которого сполз воротник рубашки.       — Диана, — отвечает она так же буднично.       Затем она заливается слезами, громко всхлипывая, содрогаясь от дыхания. Это первый раз, когда она плачет с тех пор, как все это началось, и это, конечно, освобождение, но не такое сильное и эффективное, как-то, которое мужчина, сидящий рядом с ней, даст ей в джунглях лет через десять.       Том молча стоит рядом с ней, изучая ее слезы, как неведомую диковинку.