Слова, жесты и их последствия (Переписанная работа)

Я смотрел на своего лучшего друга, в голове шумело. Ладони моментально вспотели и мелко подрагивали. Что я только что сделал? Я правда его поцеловал? Великая Проматерь, что же я натворил? Жизнерадостное лицо Коу сейчас было белое, как снег, казалось, что он даже не дышит. Он… умер? Я упал рядом с ним на колени и с облегчением понял, что его грудь вздымается. — Живой, — прошептал я, ощутив ком в горле. Глаза щипало, и, даже, если бы я заплакал, то не стыдился бы этого. Я только что думал, что убил своего лучшего друга. Вскочив на ноги, я побежал. Как бежит лиса, которой огонь лижет хвост. Если вы меня спросите, я не смогу рассказать, как вернулся домой, как писал прощальную записку, как собрал вещи и как покинул дом навсегда. Лису гнал запах дыма, дороги обратно не было. *** Когда, события последних дней устаканились, я пытался увидеть свою жизнь в ретроспективе. Анализ мог помочь мне понять, как произошла катастрофа. До недавнего времени я принадлежал когтю Лугового волка, а теперь снова стал безродным найдёнышем. Одиннадцать лет назад меня приняла одна из семей когтя — Тольд и Мари. Тогда я не понимал этих странных людей. Зачем они притащили в дом чумазого воришку. Я не верил им и постоянно ждал подвоха, но меня хотя бы накормили. Затем отмыли и переодели. А когда я успокоился и только зыркал на чужаков из угла, меня представили другим детям. Трёхлетняя Лили цеплялась за мамино платье и рассматривала меня. Лили уже тогда была прелесть. Чистенькая, нарядная, словно дорогая кукла. Мальчик, Коу, оказался старше меня, ему было восемь. На его щеке было грязное пятно, да и весь он был какой-то… пыльный. На тёмных волосах кое-где цеплялась паутина, как потом оказалось, он искал тайный ход в погребе. Именно Коу в тот день подошёл ко мне, протянул руку и сказал: — Давай вместе поиграем. И я сразу перестал так отчаянно бояться. Ведь этот мальчик, он такой же, как и я, он не хнычет и не трясётся от страха, и к тому же, зовёт играть. Мои родители не разрешали мне играть с другими детьми, нет, они меня очень сильно любили, я помню, и мне не приходилось скучать, пока они не погибли. В доме случился пожар. Я помню, как мама рыдала, помогая мне выбираться через окно. Она просила меня бежать, и обещала, что последует за мной. И я бежал, я не хотел расстраивать маму. Но она своё обещание не сдержала. К моему огромному горю, у меня ничего от них не осталось, наш дом сгорел дотла. Мы жили как отшельники, одни. Не было соседей или хоть кого-то, кто мог помочь нам в ту ночь. Не осталось ни одного фото или документа и сейчас я почти не могу вспомнить ни их лиц, ни голоса. Так я попал в приют, откуда почти сразу сбежал. Там было так много плачущих детей, злых детей, и даже пахло там плохо, горем и болью. И взрослые там никого не любили. Но Тольд и Мари, они были другими. Они были совсем как мама и папа, потому я остался с ними. Они захотели усыновить меня. А Лили и Коу подарили мне ощущение настоящей семьи. То время в детском доме, а затем в нищем квартале кое-чему научило меня. Чем ты незаметнее — тем больше у тебя шансов выжить. Я предпочитал тихо рисовать, спрятавшись в библиотеке или слушать, как Мари рассказывает Лили сказки. Я старался не доставлять неприятностей. Надеялся, что если буду вести себя хорошо, может, меня не прогонят? А ведь был ещё Коу — мальчуган, который в жизни своей не испытывал сильных потрясений. Несмотря на мой робкий характер, он таскал меня с собой повсюду, и искать сокровища горных троллей (хотя всем известно, что сокровища прячут феи, а в поместье не было даже намёка на горы). И строить корабль, на котором мы отправимся в путешествие (корабль — это плот, дальние страны — другой берег озера, понятно, да?), и много всякого другого. Конечно, он не забывал втягивать и Лили в свои авантюры, но мама Мари следила за девочкой, словно ястреб за добычей, потому та редко участвовала в этих проказах. Мы набивали много синяков и шишек. Папа Тольд часто наказывал нас, заставляя сидеть в библиотеке и читать «ужасно скучные и нудные книжонки, кому они вообще нужны». Понятно, что наказанием это было только для Коу. От Коу вообще было много шума, он был надоедливым и бесцеремонным, никогда не считался с моим мнением и частенько задирал меня. Однако, только он один находил меня, спрятавшегося в «лабиринте» библиотеки, в огромном саду Мари или на чердаке среди «похороненных» старых вещей и грустящего о Маме и Папе. В игре в прятки мне не было равных, но Коу всегда, Всегда находил меня, хотя я никогда не понимал, как. А потом, лет в тринадцать Коу, сильно разозлился на противную учительницу (она и правда была противная, носила уродливый пучок и называла нас глупыми букашками, если мы ошибались) за то, что она ударила меня линейкой по пальцам. Он напустил на неё целый рой жирных навозных мух! Как же она визжала и смешно махала руками во все стороны, пытаясь их отогнать! Вот тогда и выяснилось, что Коу может плести чары. Всё радовались! Оказаться чаровницей или чароплётом — это мечта любого ребёнка. Только они могут сделать нереальное реальным, всё, что придёт в голову одним лишь словом или взмахом руки (ну ладно, вообще-то не одним, это, конечно, так, к слову). Словно в один день весь мир становится твоим личным Парком Развлечений с воздушными гимнастами, клоунами и, конечно, с колесом обозрения, на котором можно подняться так высоко, что дух захватывает! Где можно есть столько сладкой ваты и пить газировки, сколько душе угодно. И кататься на карусели до тошноты… Вот что такое для ребёнка узнать, что он — владеющий чарами. У Коу появился старик-учитель (для одиннадцатилетки — пятьдесят уже глубокая старость). Ох, и тяжело же старику пришлось! Учить Коу, а потом уничтожать результаты его проделок — то ещё удовольствие. Месяц спустя, после того памятного случая с мухами, Коу уговорил меня пойти покататься на жеребце папы Тольда по кличке Бешеный. Так его прозвали за нрав, что логично в общем-то. Дождавшись дня, когда родители вместе с Лили уехали в город, а старикан, как мы звали учителя Карла, отдыхал у себя дома, мы поспешили в конюшню. Приняв в качестве подношения сахар, конь вёл себя смирно. И, поначалу, всё и, правда, было неплохо. Коу горделиво прилаживал седло, а я с восхищением смотрел на друга. Очевидно, что Коу сделал что-то, что пришлось жеребцу не по нраву. Он не ощущал уверенной руки хозяина, лишь мальчишку с огромным самомнением. Конь взбрыкнул, и Коу упал. Оглушённый падением, он лежал какое-то время, чудом не растоптанный в тесном стойле. А Бешеный, хрипя, ударил копытами прямо передо мной. Копыта пролетели слишком близко от меня, вспахали землю и снова взлетели в воздух. Я слышал, как истошно закричал брат, но сам не мог сделать ни единого шага. Тогда я закрылся руками и закричал от испуга. Будто это могло меня спасти. Я совсем не хотел умирать. Я не знаю, сколько времени я простоял зажмурившись, ожидая удара копыт, но его всё не было. Когда я осмелился открыть глаза, то увидел, что жеребец замер на задних ногах. Он не касался земли передними, и бешено вращал глазами. Время как будто сломалось для него. Коу схватил меня в охапку и, оттащил подальше. Упал вместе со мной на землю, всхлипывая. Честное слово, я никогда раньше не видел, как он плачет. Я обнял его в ответ, медленно осознавая, что только что мы чудом избежали большой беды. Скорее всего у меня был шок, иначе я не могу объяснить свою тугую эмоциональную реакцию. — Прости меня, Мика, прости, я кретин, прости, — брат едва мог говорить между всхлипами. Наше приключение могло пройти незамеченным, но, когда взрослые вернулись домой — жеребец всё ещё стоял на том же месте, в той же позе. И взгляд его измученных глаз выражал отнюдь не злобу, а боль. Хорошо, что Карл сумел расчаровать жеребца и прекратить его страдания. Папа Тольд грозно смотрел на нас с братом и молчал. Было гораздо хуже, чем когда он ругался и наказывал нас. Стояла тишина, вязкая и какая-то… разочарованная? Я не смел посмотреть на мужчину, боясь увидеть, что он и правда разочарован в том, что когда-то пожалел меня… Коу, захлёбываясь эмоциями, пытался убедить папу Тольда, что он не хотел ничего плохого и не думал, что всё так случится. Папа никогда ничего не боялся, и он хотел быть таким же смелым… Отец заговорил. Помню, как вздрогнул от неожиданности. — Сегодня… я мог потерять обоих сыновей, и я напуган, напуган так Сильно. Я никогда больше не видел, чтобы отец выглядел так, будто разом прибавил десяток лет… Я Поклялся, что никогда больше не заставлю его волноваться. Учитель позже сказал, что смертельная опасность заставила меня воспользоваться Силой раньше, чем я сделал бы это обычным способом. Это случалось не так, чтобы редко, но таким детям всегда сложнее. Мама Мари громко вздыхала о том, что теперь и безобразий и волнений будет в два раза больше. Но на самом деле, я знал, она беспокоилась. Как будто я встал на ноги раньше, чем моё тело оказалось к этому готово. После того случая Коу немного изменился. Он возвел меня в ранг фарфорового сервиза. Как тот, что стоял у мамы Мари на видном месте, но который ни разу не доставался из шкафа. К слову сказать, именно тогда мы с ним (не с сервизом) впервые в жизни крупно поругались. Я стремился доказать, что я не глупый курёнок, которого нужно оберегать от всего на свете, а будущий чароплёт. Я не разговаривал с Коу три дня, и тот не выдержал. Пришёл мириться, клятвенно обещая больше не носиться со мной как с девчонкой. Я благосклонно принял его извинения, испытывая тихое торжество от того, что оказался нужен ему больше, чем он мне (ну ладно, ладно, я скучал не меньше). Когда же всё переменилось? Мне стукнуло уже тринадцать, а Коу шёл, соответственно, пятнадцатый год. Он заметно вытянулся, оброс юношескими мышцами. В отличие от меня, он любил физическую работу. А я был змеёныш — худой, длинный, зато жилистый. Но я отвлёкся. Приближался день рождения мамы Мари. По этому поводу отец решил устроить праздник. Было приглашено несколько семей с детьми. Вечер шёл своим чередом, Мари была восхитительна в чёрном платье. Такие же тёмные, как и у Коу, волосы обрамляли лицо сердечком. Глаза были счастливые. Я любовался ею, когда я вдруг поймал себя на мысли, что в который раз за вечер мой взгляд возвращается к Коу. В груди разливалось тепло от мысли, что этого человека я называю своим братом и другом. Я хотел было подойти к нему, как меня опередила девушка, одна из гостей. Она что-то сказала Коу и захлопала ресницами, а он улыбнулся ей в ответ. Моё сердце мгновенно упало вниз. Что-то тёмное и злое заворочалось внутри. Раньше все «такие» улыбки брата принадлежали лишь мне. Вот так светло и искренне он улыбался, когда протягивал мне ладонь в день нашего знакомства. И когда хотел, чтобы я помог ему в очередной проказе. И всё это принадлежало лишь мне, Только мне! Это была Моя «особенная» улыбка из коллекции: «поддразнивающая улыбка старшего брата» для Лили, или «улыбка — я обещаю больше так не делать» для Мари и «восхищённая — мой папа лучший — улыбка» для Тольда. А теперь он улыбался какой-то глупой ккривляке. Как будто меня не существовало на свете. Как будто я действительно стал невидимкой.Ведомый мстительной обидой, я желал ей всего самого ужасного. — Ненавижу, ненавижу всё это, хочу исчезнуть, — я не не сразу осознал, что говорю вслух, сжимая кулаки до боли в пальцах. Но рядом со мной никого не было. Как обычно, я выбрал для себя на этот вечер самый неприметный угол. Нет, я не исчез, а вот стулья под гостями действительно испарились. Гости переполошились, некоторые из них упали. Никто ничего не понимал. Сморгнув злые слёзы, я поймал взгляд Коу, тот смотрел на меня вопросительно. Но в тот момент я не хотел больше видеть этого обманщика, что так ловко притворялся, будто я ему друг! Не говоря ни слова, я убежал в свою комнату. Я не мог разобраться в том клубке эмоций из стыда за испорченный праздник, злости на Коу, вины перед Мари, и просто отчаяния. Я верил Коу больше, чем себе. Он был частью меня в некотором смысле. Как рука или нога. Даже когда о них не думаешь — они всегда с тобой. Я считал Коу своим. Или себя его. Это он приручил меня, убедил, что ему можно верить. Я Безнадёжно Безрассудно Без шансов любил его. Но тогда я ещё не понимал. Мама Мари поднялась ко мне, когда внизу все успокоились, чтобы рассказать, что стулья нашлись в саду. Она не сердилась на меня и пыталась представить это как забавный случай. Эдакая неуклюжесть, как пролитый на себя соус, над которой все добродушно посмеялись. Я был ей благодарен. Она никогда не развивала в нас чувство вины. И я был рад, что её вечер не оказался испорченным. Я сослался на головную боль и попросил оставить меня одного. Мама пожелала мне сладких снов и ушла. Я закопался в одеяло с головой, лелея обиду на весь мир. А ещё через какое-то время ко мне поднялся и Коу. Я послал его по известному адресу (сами знаете, как грубы бывают расстроенные подростки), но он не ушёл. Я понял это по тому, как кровать прогнулась под его весом. Он устроился рядом, как обычно, не спросив моего мнения. Мне захотелось его побить, когда он стал рассказывать о той девчёнке, что подкатила к нему. На самом деле я знал её имя, с памятью у меня всё отлично. Но в своих воспоминаниях я сознательно избегаю называть её по имени. Это позволяет мне считать её лишь эпизодическим персонажем в нашей жизни. Коу всё нахваливал её, говоря, какая она общительная, как весело шутит… Всё, чего недоставало мне — было у этой девицы. — Ты что, запал на неё? — я пытался выдать боль за презрение, — Хочешь делать с ней все те вещи, о которых хохочут конюхи в конюшне? — Эй, ничего такого, — Коу, даже не покраснел. В том то и дело — я не мог сказать ничего, что задело бы его за живое. Меня это бесило. — Она мне не нравится в «этом» смысле. — Но ты думал об «этом» с ней? Представлял, как ты её… — Что я хотел спросить дальше? Почему я просто не мог заткнуться. Коу больше не веселился, он внимательно смотрел на меня и мне стало невыносимо жарко и стыдно от его взгляда. Я прекрасно понимал, как глупо выглядит человек, пытающийся рассуждать о вещах, в которых не разбирается. — Не могу сказать, что не думаю о таких вещах иногда, — Коу всегда был болезненно откровенен. И, плевать на чувства других людей, — ты поймёшь это, когда станешь немного старше. Но сейчас мне намного веселее проводить время с тобой. Моя обида растаяла, словно её и не было. В груди ворочалось и пузырилось шампанское, которое я впервые попробовал в этот вечер. Коу толкнул меня плечом: — И завязывай подслушивать конюхов. Ты ещё мал для таких разговорчиков. Серьёзно. Я выполз из кокона и нашёл руку Коу. На его недоуменный возглас, скрестил наши мизинцы и заставил его повторять за мной: — Я, Коу, даю клятву своему лучшему другу Мике, что мы всегда будем вместе, неразлучны как пальцы одной руки. Если я нарушу данное обещание, то понесу страшное наказание! Не есть мне больше маминых пирожков с ежевикой! Пока мы произносили слова импровизированной клятвы рука Коу начала излучать холодный голубой свет. Рука стала похожа на глубоководную морскую рыбу, освещающую себе путь в темноте. Я вскрикнул, когда понял, что моя рука тоже светится, только тёплым светом. Свет собрался в центре наших ладоней (всё это время мы не отпускали руку друг друга) и двинулся по нашим переплетённым мизинцам, смешиваясь меж собой. Страшно не было. Скорее, любопытно. Нас с Коу объединял природный интерес ко всему, связанному с Силой. Мы ведь были Пауками! Световые кольца на наших мизинцам вспыхнули чистым белым сиянием и погасли. Что тогда произошло? Мы не знали, понимали, что каким-то образом увидели проявление сил друг друга, но не более того. — Это было круто, — Коу был восхищён, взбудоражен — уверен, мы с тобой сможем стать самыми именитыми чароплётами — пауками во всех землях! Представляешь? «Братья — пауки удивят вас немыслимыми чудесами! Спешите видеть, только сегодня!» — продекламировал он как зазывала на ярмарке. — Я не хочу быть известным, — я уже во всю зевал, — я хочу быть самым лучшим. Позднее время и шампанское давали о себе знать, я всё-таки вырубился. А на утро мы уже не вспоминали вчерашнее проишествие. Это было не первое удивительное проявление чарования в нашей жизни. Можно ли сказать, что мы уже привыкли к удивительным вещам? Прошлое для нас не существовало, стиралось из памяти с наступлением нового дня. Я стал ловить себя на мысли, что любуюсь телом Коу. Поначалу, я думал, что всего лишь немного завидую его физической силе. Но мне так же нравилось смотреть на его лицо, когда он хмурился или радовался. Стал хотеть касаться его. Меня смущала моя реакция на ранее обыденные вещи. Простое прикосновение к плечу заставляло ладони потеть. От дружеского объятия желудок проваливался вниз. Я перестал ходить вместе с ним к реке, потому что буквально загорался там, внизу. А потом снова начал. Потому что хотел испытывать это волнение, хоть это и было мучительно, почти болезненно. Только в шестнадцать лет я смог признаться себе в том, что одури, до звёздочек в глазах хочу его целовать каждый раз как вижу. Я понял, что, кажется, умру от Горя, когда он уедет учиться в академию. А ведь он найдёт там себе новых друзей, равных ему по возрасту и со схожими интересами и забудет про меня. Станет реже приезжать домой на каникулы. Встретит милую девушку, имя которой мне придётся произносить вслух. А я останусь младшим братишкой, которого будут поздравлять на день рождения и только… До отъезда Коу оставалось всё меньше времени. Он, радостный и возбуждённый, рассказывал мне о том, как здорово будет научиться творить все те штуки, что умеют крутые Пауки. И всего через год я тоже буду учиться! И вот тогда уж мы оторвёмся по полной! Он не понимал, что этот год станет для меня непреодолимой пропастью, разделит нас. Он обещал приезжать домой каждые выходные, и вообще много чего говорил, а я мог думать лишь о том, что больше не хочу терять. Я всё ещё помнил как это больно, и теперь старательно прятал тоску и улыбался своему брату и лучшему другу. Потому что он был рад уехать, рад начать что-то новое. Потому что я тоже взрослел и теперь понимал больше. И, самое главное, какой же я буду друг, если испорчу всё это предвкушение своей кислой физиономией. Как оказалось, актёр из меня был никудышный. Коу слишком хорошо меня знал. Он просто подошёл однажды и позвал меня на прогулку. Сказал, что нам есть что обсудить. Небо заволокло серыми тучами, сильный, но пока ещё тёплый ветер не утихал. В воздухе пахло совершенно — дождём и грозой, немного сырой землёй и солнцем. — Мика, — прервал молчание Коу. Он был прямолинеен. Я же мог не заговорить вообще. Не видел необходимости много трепаться, — ты чем-то расстроен, я же вижу. — Тебе кажется, — пожал я плечами, подставляя лицо редким солнечным лучам. Я люблю такую погоду, насыщенную запахами и звуками. — Ты мой друг уже Тьма знает сколько лет, — Коу остановился прямо передо мной, вынуждая остановиться и меня, — и я вижу, когда ты улыбаешься искренне, а когда готов разреветься, но хочешь, чтобы этого никто не заметил. — Эй, когда это я ревел?! — я был возмущён и ткнул его в плечо, пытаясь свести всё к шутке. Он не купился. Всё так же смотрел, не поддаваясь моему шутливому тону, — Коу, серьёзно, всё в порядке. — Тогда почему ты такой грустный? Это из-за того, что я уезжаю? Я знаю, мы никогда прежде так надолго не расставались, и будь в моих Силах, я бы сделал так, чтобы ты смог поехать со мной, — он неловко улыбнулся. Ветер испортил его причёску — выдрал пряди из хвостика, а у меня кончики пальцев зудели от желания прикоснуться к ним. — Нет, вовсе нет, — отрицательно помотал я головой. Сколько ещё я мог продержаться? — Ну же, Мика, расскажи мне, ты же знаешь, я постараюсь понять, — Коу продолжил давить, мягко, но непреклонно. Видя мою нерешительность, он положил ладонь мне на плечо. Сколько я ещё смогу продержаться? — Я боюсь, что ты забудешь меня, — пробормотал я, стараясь казаться безразличным и спокойным, как привык. — Забуду… — нахмурился Коу, и предательские руки дёрнулись, чтобы дотронуться. С усилием я сжал их в кулаки и спрятал за спиной, — объяснись. — Ну… понимаешь, — язык отказывался мне повиноваться. Во рту пересохло, — новые друзья, впечатления, и я буду уже не нужен. Может не сразу, но когда-нибудь ты точно заведёшь девушку и уйдёшь из моей жизни, не пойдешь за мной. Как мои настоящие родители не пошли из горящего дома. А я не хочу так больше, не хочу никого терять больше, не хочу… — Ты так редко говоришь о своих родителях — Коу потянул меня к себе и обнял. Он напрочь отвергал мои попытки сохранять с ним минимальную дистанцию, — уверен, в глубине души ты знаешь, что у них была причина так поступить. Спасти тебя было их единственной задачей. — Я так мало помню об этом времени! — это меня чертовски злило. То, как моя память отказывалась помочь мне, — я думаю, они просто не смогли выбраться или типа того… — Я никогда тебя не брошу, я ведь Обещал, помнишь? А когда я нарушал своё слово? Ты же мой самый близкий друг, никто тебя не заменит, — Коу сильнее сжал руки, желая утешить. Мы были слишком близки, я знал это. Друзья, которых я видел вне моего мирка — соблюдали дистанцию. Хлопок по плечу или тычок в плечо — вот проявления правильной дружбы у мальчишек. Объятия для девчонок и парочек. Понимал ли он это? Или не делал разницы между мной и Лили. Сейчас — или никогда. Всё и так катится к Тьме! Я собрал остатки мужества, все что были, и отстранился, уставившись ему куда-то в переносицу. Смотреть в глаза оказалось сверхусилием. — Не хочу, чтобы ты уезжал, не хочу без тебя… — шептал я на одном дыхании, чтобы не передумать, — без тебя Холодно, как будто мне снова шесть, и я всё ещё брожу по нищему кварталу. Я даже дня не продержусь теперь, если ты уедешь… Я ужасный, не помню, как выглядели Мама и Папа, не помню их запаха, голоса, ничего… Я боюсь, если ты пропадёшь, вдруг я и тебя забуду… А я не хочу забывать, кого угодно, только Не тебя. Это не нормально, я понимаю, так сильно зависеть… — воздух закончился и я замолчал, осознавая, что побоялся сказать самое главное. — Мика, это не правда, ты Не плохой! И меня ты забыть не сможешь, никогда, хотя бы потому, что я не дам тебе этого сделать… — Коу всегда уверен в себе, это тоже бесит. И притягивает. — Нет, тьма! Ты не понимаешь, — я оттолкнул его и он сделал несколько шагов назад. Теперь я был на взводе. Приоткрыв этот шлюз, я больше не мог запереть его. Иначе взорвался бы! «Трус! Ну же, трус, скажи ему! — надрывался мой внутренний, смелый Я. — Всю жизнь молчать будешь? Хочешь всю жизнь это ощущать?». — Ты не понимаешь, — снова заговорил я, — Я не такой как ты! Для меня это всё не безобидные шутки! Все эти твои объятия, совместные ночёвки! Ты постоянно влазишь в моё личное пространство, пытаешься залезть мне под кожу! — Коу хотел что-то сказать, оправдаться, но я не дал ему: — Ты отказываешься слышать Нет! Считаешь меня глупым младшим братиком, но для меня всё по другому! Я вдохнул, как перед прыжком в воду и закончил: — Я хочу делать с тобой все те вещи, которыми хвалятся конюхи, когда думают, что их никто не слышит. Всё, это конец, я всё сказал. Тишина висела долго, слишком долго. А потом Коу рассмеялся… Великая! Я выложил ему всё, а он смеётся! Хотя бы надеру ему зад, — решил я, сжимая кулаки. Коу поймал меня раньше, чем я успел ему врезать. Хотелось выть от несправедливости! — Я уже и не мечтал услышать, — шептал друг куда то в мои волосы. Взволнованно, пьяно, искренне до одури… — Всё уговаривал себя — «Он ещё маленький, наверное, он не понимает, как я мучаюсь…» — Коу снова рассмеялся, он не искал моего взгляда и я видел, что его шея немного пунцовая. То ли от стыда, то ли от неловкости, может, от того и от другого вместе. Я ощущал, что и моё лицо полыхает. — Но говоришь такие вещи… Ты уже совсем не маленький, а значит, я могу… — Сердце замерло и умерло. В штанах было невыносимо горячо. Я больше не мог ждать, сколько можно то уже?! Я ощутил, как его колючая щека скользит по моей. Слишком медленно. По-моему, я дёрнул его за волосы, вынуждая двигаться быстрее. От удивлённого вздоха меня молнией прошибло от макушки до копчика. Слишком долго. Я же сейчас умру. — Люблю, — шепнул он, прежде чем поцеловать меня. Наконец. Свершилось. Великая, теперь я готов умереть. Я ощущал мягкость губ, жёсткую щетину на его лице. Ощущал, как сжимаю его волосы, его бёдра вплотную к моим… Это невыносимо. Узел в животе затягивался и затягивался… Я почти закончил. От поцелуя. Ни разу не коснувшись себя. Никогда в своей жизни не пробовал ничего… такого Сладкого… вкусного… Одуряющего… Моё. Моё! Только моё! Такой вкусный, чудесный, мой… С глухим ворчанием внутри меня заворочалось нечто… нечто, что хотело ещё и ещё. Оно довольно порыкивало, и скребло когтями, пока я пил это одуряющее, крышесносное… Огонь разгорался, жар становился невыносимым, грозя спалить меня, ища выход… Громкий стон Коу заставил вынырнуть из сладкого дурмана, в котором я нежился. Нечто, недовольно рыча и скаля зубы, требовало продолжить, испить это чудо до последнего глотка, осушить до последней капли… Ошалело облизнувшись, я почувствовал, что Коу обмяк, но я не успел подхватить его и только заторможено наблюдал, как он упал на траву. Отметил его бледность, особенно заметную на контрасте волос. Жар внутри никак не утихал, не давая сосредоточиться, но и он сошёл на нет. Я, наконец, понял, что же за нечто овладело мной — Голод…